Жанр: Драма
Не бойся, мама
...лаженствуя.
- Джакели, тебе не хочется домой?
- Кому же домой не хочется, товарищ лейтенант! - улыбнулся я.
- Я говорил с майором... В общем, получишь недельный отпуск... Завтра с
утра поедешь домой. Отдохни как следует!
- Спасибо, товарищ лейтенант!
- Спасибо скажешь майору...
- Обязательно, уважаемый Владимир!
Он встал, обнял меня за плечи и не спеша повел к каварме. У дверей
остановились. Он бросил недокуренную сигарету и попросил новую. Потом
повернулся и пошел к морю.
Занижалось утро. Две машины мели Вокзальную площадь. За ними следовали
две другие - поливочные. С фонтанами воды, вырывавшимися, словно клыки,
из-под кабины, они напоминали огромных моржей... Свежеполитый асфальт
сверкал как зеркало. После спертого, прокисшего воздуха железнодорожного
вагона утренняя свежесть осеннего Тбилиси одурманила меня. И когда одна из
машин поравнялась со мной, я с удовольствием подставил себя ее хрустальной
струе. Водитель остановил машину и высунул голову в окно.
- Э, приятель, ты давно из психиатрической? - спросил он, помахивая
рукой.
, - Здорово, друг! - ответил я и крепко пожал его протянутую руку.
- Да... Бывает... - произнес он с сожалением, покрутил указательным
пальцем у виска, свистнул и тронул машину.
- Все бывает, друг! Пока! - помахал я ему рукой на прощание и по
Вокзальной зашагал вниз, к улице Ниношвили.
Доброе утро, люди! Здравствуйте, тбилисцы! Куда вы спешите? Ведь пока
даже не рассвело как следует! Почему вы смотрите в небо? Нет, дождя не
было! И не собирается дождь! Глядите, какое чистое небо! Почему же я
мокрый? Отвечу, дорогие: я только что вышел из моря!
Да, да! Вот так - в зеленой фуражке, с зелеными погонами и с синим
чемоданчиком в руках! Волной выбросило!
А как вы думали? Разве из воды вылезешь сухим?..
Здравствуйте, дворники с улицы Ниношвили! Это вы зажгли костры из
пожелтевших осенних листьев? Осторожно, друзья! Не спалите мой город, мой
любимый Тбилиси!..
Здравствуй, домишко, здравствуй, старик! Ты еще держишься? Не свалился?
Молодец! О, и вы здесь, железные ворота! Что это? Опять вы на земле?
Здравствуй, кран, ворчун мой добрый! Привет вам, ведра, чайники,
кувшины! Кто из вас последний? Я буду за вами!..
Здравствуйте, воробушки! Что вы там хлопочете? Умываетесь? Да вы не
бойтесь, это же я, Автандил Джакели!..
Здравствуй, будка! Как поживает дядя Рубен? Как же это он забыл
выключить на ночь свет! А вы как, часы - ручные, карманные, стенные?
Трудитесь? Ну-ну! Работайте! Как давно я не видел вас - целых полторагода!
Долгий же путь вы прошли без меня!..
О, кого я вижу! Здравствуйте, сорочки! Какие вы чистые, свежие, белые!
А ты чья, малютка? Я тебя не узнаю!
Какая ты маленькая и смешная!.. Здравствуй, Дадуна!
Спишь? Спи, спи спокойно!..
Здравствуй, моя лестница! Бедняжка, опять ты без двух зубов? Боже,
неужели не нашлось для тебя метровой доски?
Здравствуй, моя дверь! Ну как дела, старушка? Скрипишь? Привет тебе,
звонок! Смотри, не подведи меня! Нука, звякни по-старому!.. Раз, два
три... Сезам, откройся!!
Здравствуй, дядя Ванечка!
- Авто... Здравствуй, дорогой!..
Вечерами перед институтом иностранных языков собирается толпа молодых
парней. В одиннадцать заканчиваются лекции. Парни ждут - кто с машиной,
кто без машины. Они стоят порознь. У одних серьезный, озабоченный вид,
другие разгуливают, словно им нет дела до института.
Подойдет, попросит прикурить, а сам косится на твои часы - своим не
доверяет...
Без четверти одиннадцать из дверей института появляется первая девушка.
Она бежит, на ходу надевая пальто, оглядываясь по сторонам, не обращая
внимания на мчащиеся машины. Перебежав улицу, она останавливается.
Вдруг от толпы отделяется парень и медленно, как бы нехотя, будто
ничему и не радуясь, направляется к девушке... Потом на улицу
выплескивается нескончаемый девичий поток. Красивые, стройные, с волосами
черными, светлыми, желтыми, серебристыми, каштановыми, красными и даже
синими, они идут, постукивая каблучками туфель, мокасин, сапожек, в
коротких платьях, с перевешенными через плечи сумками всех цветов и
фасонов. Пестрый, благоухающий девичий поток сливается с другим потоком.
Это ожидавшие их парни - в темных пиджачных парах, белоснежных
сорочках. Соединившись, два потока текут по широкой и красивой улице,
потом на площади возникав ет водоворот, который затем растекается
небольшими струйками по бесчисленным улочкам, переулкам, тупикам.
- Здравствуй, Дадуна!
Она удивл-енно взглянула на меня и не узнала. Я снял фуражку, неловко
улыбнулся.
- Ой, Джако! - вдруг вскрикнула она, обняла меня, поцеловала в щеку. -
Откуда? Как? Боже мой, какой ты смешной! Ну-ка надень фуражку!
Я повиновался.
- Генерал!.. Настоящий генерал!.. Хороший наблюдательный пункт!
Ха-ха-ха! - звонко расхохоталась она. Вокруг нас, замедляя шаг, улыбались
прохожие.
- Даду, уйдем отсюда, неудобно, - попросил я, взяв ее под руку.
- Пойдем... Скажи, когда ты приехал?
- Утром.
- Надолго?
- На неделю.
Дадуна опять окинула меня оценивающим взглядом с ног до головы и
прыснула:
- Зеленый генерал!
- Даду, как ты живешь? - спросил я.
- По-старому, - ответила она.
- Как по-старому?
- Так. Занимаюсь, крашу волосы и глаза, подвожу брови, хожу в кино...
- Еще?
- Еще читаю книги... Летом ездила в Польшу по туристской путевке. Что
еще? Танцую, пою, иногда пью - в гостях, конечно...
- Что ты делала эти полтора года?
- Я же рассказала тебе, - удивилась она, - что еще должна была делать?
- Меня не вспоминала?
Дадуна задумалась.
- Скажи, не вспоминала меня? - повторил я.
- Тебя?
Дадуна высвободила руку, отошла в сторону и молча уставилась на меня.
Сумка на длинном ремешке, которую она держала в руке, раскачивалась
ритмично, словно маятник часов, и, задевая лакированный сапожок,
отсчитывала секунды: раз, два, три... Раз, два, три... Вот черт, опять
солдатская привычка - раз, два, три...
- А ты вспоминал меня? - вдруг спросила она, придержав раскачивающуюся
сумку и опустив голову.
- Что же я делал? Конечно, вспоминал... - Я покраснел. Слава богу,
Дадуна не заметила этого.
- Почему не написал хоть одно письмо? - тихо спросила она.
- Не люблю писать, Даду! - сказал искренне.
Она улыбнулась:
- Врешь! Девяносто девять процентов всех писем на свете пишут солдаты!
Как-то мой портрет напечатали на обложке нашей "Женщины" ["Женщина Грузии"
- название журнала], и знаешь, я получила семьсот солдатских писем! А ты
говоришь...
- Дадуна, клянусь тебе, я даже деду не писал!
- Ладно, ладно, пошли... Если ты не видишь разницы между дедом и мной,
о чем с тобой говорить! - Она взяла меня за руку и увлекла вперед.
- Даду, мне казалось, что после Джвари...
- Что после Джвари?
- То, что после Джвари письма не имели особого значения...
- Это почему же? Что случилось на Джвари? Мы повенчались там, что ли?
- Я думал, что...
- А я думаю, что после Джвари на все был поставлен крест! [Джвари
по-грузински крест]
- Хорошо! - воскликнул я. - Допустим, я виноват, я осел! Но ты? Почему
ты не писала? - Я схватил Дадуну за плечи. От неожиданности она выронила
сумку.
- Почему, почему... - Она подняла сумку и медленно пошла вперед. Я
последовал за ней.
Часы университета показывали без десяти двенадцать.
Дадуна пересекла улицу и пошла вниз по Варазисхеви.
- Дадуна!
Она остановилась.
- Дадуна!
Я повернул ее лицо к себе. Красивые раскосые ее глаза были полны слез.
- Прости меня, Дадуна, прости, если любишь меня! - взмолился я.
Она отрицательно покачала головой.
- Даду, моя Даду! - Я обнял Дадуву, привлек к себе и стал осыпать
поцелуями ее глаза, щеки, губы, шею. Она стояла с опущенными руками,
расслабленная, холодная, и молчала.
- Р-р-разойдись! - услышал я вдруг строгий окрик.
Я быстро разжал объятия и огляделся. В университетском саду, у самой
лестницы, на скамейке сидели и хохотали четыре парня. Я собрался было
отчитать их, но потом вспомнил, что как-никак я человек военный и на мне
солдатская форма, поэтому я весело помахал парням рукой и побежал догонять
Дадуну. До самой площади Героев никто из нас не проронил ни слова. Первым
нарушил молчание я.
- Возьмем такси. - Я положил руку на плечо Дадуны. Она покорно
остановилась.
- Даду, скажи мне что-нибудь...
- Что тебе сказать, Джако? - взглянула она на меня.
Я уловил в глазах Дадуны грусть, а голос ее прозвучал так странно,
отрешенно, что я понял: в эту минуту ей было безразлично, о чем я спрошу
ее или что она ответит мне. Я испугался.
- Даду, - прошептал я, - ты любишь меня?
- Не знаю, Авто, не знаю...
- А все же, любишь или нет?
- Ты как думаешь?
- Я ничего не думаю, ничего не знаю! Скажи; любишь?
- Нет!
- Не верю!. - вырвалось у меня, и я сам удивился:
почему, собственно, ей не верить?
- Ну, тогда люблю! - улыбнулась она.
- Неправда!
Дадуна пожала плечами:
. - Ты должен поверить в одно или в другое. Третьего быть не может.
И я понял, что было именно третье - безразличие.
Дадуна была согласна на все, лишь бы покончить с этой затянувшейся
глупой беседой.
Я попытался остановить несколько машин, но безуспешно.
- Отойди в сторону, военных они избегают, - сказала Дадуна.
Ей не пришлось даже поднимать руку; новенькая черная "Волга" с визгом
затормозила перед нею. Выскочив из машины, водитель бросился к Дадуне с
раскрытыми объятиями.
- Ва-а, кого вижу! Дадуна! Вот молодец! А я как раз от тебя! Скорей
садись! - Он схватил девушку и поволок к машине.
- Погоди, Гиви, я не одна! Да постой же, сумасшедший!
- Кто с тобой? - удивился он... - Этот солдат?!
- Это Джако.
- Какой еще Джако?
- Ну, Автандил!
- Кто такой Автандил?
- О-о, говорю же тебе: товарищ.
- Так бери его!
- Знаешь... мы...
- Ничего я не знаю! Приятель, пожалуйте сюда!
Я подошел. Он распахнул заднюю дверцу машины и почти втолкнул нас туда.
Потом быстро сел за руль, включил мотор и рывком сорвал машину с места.
Тут только я заметил, что рядом с ним на переднем сиденье сидела
молодая блондинка.
- Вита, ты?! - обрадовалась Дадуна.
- Я! - Вита и Дадуна поцеловались.
- Куда он нас везет?
- А я знаю? Ворвался ко мне, поднял с постели!
Потом заехали к тебе...
- Гиви, ну говори же, куда мы едем? - спросила Дадуна.
- "Мы едем, едем, едем в далекие края-а-а..." - пропел он вместо ответа.
- Вот сумасшедший! Полночь уже! Куда черти тебя несут? Говори, бичо!
- Сейчас! - Гиви обернулся, и я наконец-то разглядел его красивое лицо,
нос горбинкой, сочные губы, раскрытые в улыбке хрустальные зубы. - Сегодня
день рождения Нелли. И она устроила... ну, не ужин... как это у вас
называется? Чашку кофе! Понятно? Туда мы и едем!
- Поздно, Гиви! Мама с ума сойдет!
- Брось! Во-первых, она знает; во-вторых, с тобой армия! Чего ты
боишься? - Гиви весело подмигнул мне.
- Да, правда, знакомьтесь! - спохватилась Дадуна.
- Гиви! - Он через сиденье протянул мне руку.
- Автандил! - ответил я, пожимая его руку.
- Вита, знакомься и ты! - сказала Дадуна.
- Мы знакомы, - сказал я.
- Откуда? - удивилась Вита.
- Ну как же! Ведь вы Вита, на щеке, вот здесь, у вас была родинка, -
напомнил я.
- Правильно, была, тогда родинки были в моде. Но где мы встречались?
- Это Джако... Помнишь, тогда у меня... - подсказала Дадуна.
- Ах да, конечно!.. Но что с вами? - обратилась Вита ко мне.
- А что? Что со мной? - встревожился я.
- Что за одежда на вас?
- А-а-а, вот вы о чем! - вздохнул я свободно. - Я в армии!
- В армии? - протянула она разочарованно.
Машина вдруг резко затормозила. Я и Дадуна больно стукнулись о переднее
сиденье.
- Ненормальный! - проворчала она, поправляя прическу.
- Правильно! - воскликнул Гиви. - Я ненормальный!
А теперь вытряхивайтесь! Марш!
Мы поднялись на третий этаж. Вечеринка была в разгаре. Гиви ногой
толкнул дверь, стал посредине комнаты и, широко раскинув руки, запел:
Не нужны мне деньги и богатство, Мне веселье всех богатств дороже...
- Ва-а, Гиви пришел, ребята, ура! - закричал кто-то.
- Заходите, заходите! - позвал Гиви нас. - Смотрите, черти, кого я
привез!
Дадуну и Биту встретили с не меньшим восторгом.
Лишь на меня поглядывали все с недоумением и сдержанной улыбкой.
Я чувствовал себя неловко. Стараясь как-то скрыть смущение, я молча
осушил стоявший на низком столике стакан с коньяком и закурил. Коньяк
успокоил меня, и я стал рассматривать собравшееся в комнате общество. Все
здесь было так же, -как тогда, полтора года назад у Дадуны. Полумрак.
Удобные кресла. Стол с фруктами и бутылками коньяка. В углу рояль, на нем
выстроившиеся в ряд фарфоровые слоники. Передо мной, как и в тот вечер,
сидел Гела, а рядом с ним тот же верзила Анзор. Сперва они не узнали меня,
потом Анзор вдруг схватил за колено Гелу и что-то шепнул ему на ухо. Гела
покраснел.
У рояля, как и тогда, опершись локтями на клавиши, сидел Кукури. В
другом углу, вытянув ноги и откинувшись в кресле, курила поэтесса Мзия.
Рядом с ней, взобравшись на тахту с ногами, тянула кофе Изида. Остальных я
не знал. Неприятное, гнетущее чувство овладело мной.
Я снова налил себе коньяку и выпил. Дадуна, не сводившая с меня глаз,
быстро встала и подошла ко мне.
- Джако, не пей, не надо! - попросила она.
- Не бойся, Даду, не напьюсь, клянусь, тобой! - улыбнулся я. - Неудобно
мне как-то... Напрасно я сюда пришел... Видишь, как они на меня смотрят?..
- Подумаешь, смотрят! Наплевать! Но и ты, честно говоря, странный
человек! Ну что тебе стоило переодеться?
- А чем плоха военная форма? - удивился я.
- Ладно, ладно... Только прошу, сдерживай себя.
- Клянусь тебе, и слова не вымолвлю! Тем более что однажды мне уже
досталось от этого кабана Анзора...
- Помнишь? Ну и хорошо! Это за твой приезд! - Дадуна чокнулась со мной.
Мы выпили.
Под мелодию медленного и очень приятного блюза в комнате бесшумно,
словно призраки, кружилось несколько пар. Под потолком, напоминая
рассеянные ветром облака, плыл синеватый туман сигаретного дыма. Временами
раздавался громкий возглас или веселый смех Гиви.
- Нелли! - позвала Дадуна. - Иди к нам!
Подошла высокая красивая девушка. Я невольно залюбовался ее глазами,
огромными и печальными, как на древних грузинских фресках.
- Знакомьтесь, это Нелли. А это Джако, то есть А втандил Джакели, мой
друг, - представила нас друг другу Дадуна.
- Знаю, - улыбнулась Нелли.
Дадуна наполнила три стакана.
- Джако, сегодня день рождения Нелли. Ну-ка выпьем за ее здоровье!
- Будьте здоровы и счастливы, живите еще сто лет!
- О, это много! - сказала Нелли.
- А сколько вам сейчас?
- Двадцать! - рассмеялась она. Хмыкнула и Дадуна. - Двадцать один! -
поправилась Нелли. Дадуна опять улыбнулась.
- Смейся не смейся, мне двадцать один и ни дня больше! - заявила Нелли.
- Ну тогда живите еще семьдесят девять! - пожелал я и выпил.
- Спасибо! - ответила Нелли и уселась рядом со мной. - Вы служите в
армии? - спросила она.
- Да.
- Хорошо в армии?
- Конечно!
- Чем же там хорошо?
- Как вам сказать... Бесплатная квартира, бесплатное питание,
бесплатное обмундирование... Стрижка, бритье, баня - все бесплатное. Даже
мыло!
Нелли расхохоталась.
- Эй, вы чего там хихикаете? Скажите и нам, посмеемся вместе! - крикнул
Гиви и направился к нам.
- Джако рассказывает про армейское житье-бытье,- - ответила Дадуна.
- А! Так что же происходит в армии? - обратился Гиви ко мне.
- Идейно-политический уровень нашей армии высок, дисциплина отличная,
вооружение блестящее, мы готовы нанести сокрушительный удар любому
агрессору! - отрапортовал я.
- Ну спасибо, утешил, - обрадовался Гиви.
- Попросим уважаемого Гелу прочитать стихи! - обратился я к Нелли.
- Правильно! Гела, давай! - крикнула она.
- Просим, просим! "Сон", Гела!
- "Белую сирень"!
- "Слезы мака"!
- Я больше не пишу стихи! - сказал Гела.
- Почему? - спросил я.
- Перешел на прозу.
- Я так и знал.
- Откуда вы знали?
- Чувствовалось по вашим стихам!
Гела встал. Поднялся и я.
- Э, Хемингуэй, садись! - прикрикнул на Гелу Гиви. - Садись, Суворов! -
Он положил руку мне на плечо, и я понял, что самое разумное сейчас - это
сесть.
Очевидно, то же самое подумал и Гела. Мы сели.
- Нелли, дашь ты мне в конце концов нормальный стакан? - обратился Гиви
к имениннице. - Убери эти наперстки, или я их вышвырну в окно!
- Азиат! Мужлан! - поморщилась Нелли.
- Во! Правильно! А стакан все же давай! Быстро!
Нелли принесла граненые чайные стаканы. Гиви тотчас же наполнил их
коньяком.
- Да что ты, в самом деле! Пусть каждый пьет, как ему нравится! -
заговорил Кукури, до сих пор не проронивший ни одного слова.
- А я никого не вынуждаю, мой дорогой! Не хочешь - не пей... Вы
выпьете? - обратился Гиви ко мне.
- Конечно!
- Хвалю! Ну так выпьем! За ваш приезд, за наше знакомство!
Он одним духом опорожнил свой стакан. Я медленно тянул коньяк и
чувствовал, как тепло, сразу бросившись в голову, медленно разливается по
всему телу.
- ...с его стороны! - донесся до меня обрывок фразы.
Я допил коньяк, поставил стакан и прислушался.
- Почему нечестно? - спросила Вита.
- Потому! Да еще в центральной прессе! - ответил Гела.
- О чем они? - спросил я Гиви.
- А, так... Один наш друг, Гурам, опубликовал в центральной газете
критическую статью...
- О чем?
- Так. Обо всем.
- Не понимаю.
- Иу, как тебе сказать... Обо всем. О том, что девочки пьют и курят, о
том, что грузины в Москве торгуют цветами... О взяточничестве... И о том,
что каждая бездарь диссертацию защищает, что человек, получающий сто
рублей оклада, имеет три машины, четыре дачи, и никто его не спрашивает:
откуда, мол, у тебя такое добро... В общем, пишет обо всем этом... Да ну
их, давай выпьем! А ты читал?
- Читал!
- Да? И вы читали? - спросила меня Вита,
- Да, читал.
- Понравилась статья?
- Очень!
- Вот видишь! Он того же мнения! - обернулась она к Геле.
- Нашла у кого спрашивать! Авторитет! - проговорил Анзор.
- Выносить сор из собственной избы, позорить собственный дом - это,
по-вашему, честно? - спросил меня Гела.
- Конечно! - ответил я.
- И ты так думаешь? - обратился он к Вите.
- А ты хочешь, чтобы все думали по-твоему? - отпарировала она.
- Недостатки есть и у других, однако об этом никто не кричит! -
глубокомысленно заявил Анзор.
- Тем хуже для них! - вмешалась Мзия.
- Не обязательно сообщать всему миру, что у меня в доме урод, - сказал
Гиви. - Вот я, например, имею машину, дачу, деньги. Кому это мешает? Я еще
и другим помогаю. Что, плохо?
- А откуда все это? - спросила Мзия.
- От родного отца!
- А у него откуда? Ты не интересовался?
- Поди поинтересуйся! А мне наплевать!
- Не об этом речь... Что да откуда - об этом все сами расскажут в свое
время... На допросе... Тут дело в другом:
в любви к родине! - сказал Кукури.
- По-твоему, Гурам не любит родину? - спросила Вита.
- Ничего себе любовь - позорить родину на весь свет! Ведь хорошего
больше, чем плохого. Так зачем писать именно о плохом?
- Будет вам, привязались к одной статье! - вмешалась Дадуна. - Вот наш
Джако любит родину, потому и пошел защищать ее! Ясно и просто!
- Значит, он любит родину сильнее, чем я? - спросил Гела, гордо
оглядываясь.
Все заулыбались.
- Выходит, так! - изрек Анзор.
- Вот что я вам скажу, - начал я, стараясь не смотреть в сторону Анзора
- один вид этого откормленного бугая вызывал во мне отвращение, - болтать
о родине и любви к ней может каждый... Родину нужно любить делами... И то,
что я раньше называл любовью к родине, это вовсе не любовь... Любовь к
родине - это, оказывается, нечто другое.
- А что же, по-вашему? - поинтересовался Гела.
- Вы какую родину любите?
Гела смешался, заерзал в кресле, потом задумался и спокойно сказал:
- Я люблю родину красивую, частую... Я приветствую все прекрасное и
ненавижу все плохое!
- Ненавидите?
- Очень!
- А что вы собираетесь делать с этим плохим?
- По крайней мере, я не выставляю его напоказ всему миру, как сделал
это Гурам. И не бью себя в грудь:
дескать, мы во всем виноваты. Вот еще!
- Конечно, вывешивать грязное белье некрасиво. Но если сперва выстирать
его, а потом уже вывесить - что тут плохого?
- Я не прачка! Я поэт!
- Я бы предпочел, чтобы вы были прачкой!
Анзор привстал...
- Сиди! - приказал ему Гиви. - Если спорить, так спорить.
Гела спросил:
- Объясните,, какую же родину любите вы?
- Такую, какая она есть! - , Точнее?
- Всякую: хорошую, плохую, красивую, уродливую, сытую, голодную,
счастливую, несчастную... Такую, какая она есть. Понятно?
- Джако, как же так? - удивленно спросила Дадуна.
- А вот так! Родина, как говорит Константин Симонов, это не пирог:
жрать начинку и выбрасывать корку!
И не кекс с изюмом - изюм мне, а остальное кому-то другому! Нет, любишь
родину - люби ее всю целиком. Родина одна, и любить ее надо такую, какая
она есть!
Я достал из кармана сложенный вдвое листок бумаги.
- Стихи? - ужаснулась Дадуна.
Все, кто помнил мои первые стихи, захихикали. Я выждал минуту и, когда
в комнате наступила тишина, начал:
- "Дорогая мама!
Получил твою посылку и письмо. На письме - пятна.
Ты плакала, да? Зачем, мамочка? Чего ты беспокоишься?
Ведь не на войне же я! Вот пройдет этот год, и я вернусь.
А живу я очень даже хорошо. Сыт, одет, обут. Кино, танцы. Каждое
воскресенье хожу в город. Под боком и море и горы. Да тут все вместе:
горы, долины, море, зима, весна, лето, осень. Друзья и командиры у меня
замечательные. И все меня любят и уважают. Я отличник боевой и
политической подготовки. Правда, шпиона еще не поймал.
Друзья крепко меня хвалят, счастливые, говорят, у тебя родители, такого
сына воспитали. Я уже писал, один из них - грузин Джакели, другой - наш
земляк Пархоменко, здоровяк этакий. Посылаю тебе фотокарточку. Это мы
втроем. Который смуглый, с усами, это Джакели.
А Грузия, мама, это вовсе не то, что Федорина Ксения брехала. Ты ей не
верь, мама, врет она все. Вспоминать даже стыдно. Чай да мандарины, если
хочешь знать, раз в десять больше трудов требуют, чем пшеница. А виноград
- уж не говори! А грузины, мама, народ мягкий, ласковый, умный. Песни
здорово любят. А за матерщину очень даже обижаются и ругань никому не
прощают. Для друга не жалеют ничего, хоть дом собственный продадут, но и
любви взаимной требуют. И этот Джакели парень что надо.
.Чудной такой: каждый день восходом солнца любуется и меня заставляет.
А Ксению и вовсе гони из дому, врала она все, подлая. У Джакели матери
нет, я ему твою фотографию показывал, говорит, на маму похожа. Как же,
говорю, моя мать может походить на твою, она же русская.
А она, говорит, глазами похожа. Стало быть, правда это, не станет же он
врать, да и польза-то какая? Джакели, когда нужно, клянется матерью.
"Клянусь мамой!" - значит, все, что он сказал, святая правда. Это у грузин
всегда так. И еще любят они свою Страну, ох как любят!
За Грузию они пьют, как за родную мать, и даже иногда плачут при этом.
А страна и вправду хороша. Райская страна! Но я не дождусь, когда вернусь
домой! Соскучился я, мама, по нашим степям, по нашим нивам! Вот лежит
передо мной твоя посылочка. Хлеб пахнет нашим амбаром, сметана - нашей
Буренкой, варенье - нашим садом, и вообще кажется, что вот стоит мне
зажмуриться, сосчитать до трех, потом открыть глаза - и я уже дома, с
вами, мои дорогие.
Так-то, милая моя мамочка. Потерпи немного, и я вернусь. Сдам в
институт, заживем здорово.
До свиданья, родная. Привет всем нашим, соседям.
Целую тебя, твой сын Петро Щербина".
Я осторожно сложил письмо и взял свой стакан.
- Это письмо Щербина написал двадцать восьмого сентября. Двадцать
девятого ночью он погиб. Щербина любил мать, любил друзей, родину, солнце.
Он плакал над убитый медвежонком!.. Он любил жизнь! Я хочу выпить за
Щербину.
Я встал. К моему удивлению, встали и другие.
- А что с ним случилось? - тихо спросил Гиви.
- Двадцать девятого ночью некий подонок, один из тех, кого здесь
называли грязным бельем, собирался перейти границу, бежать туда... Щербина
погиб, преследуя нарушителя.
- Ну и пусть бежал бы, раз ему не хотелось здесь жить, чего вы
старались? - крикнул кто-то.
- Эх вы! Бездельники! Дармоеды! - Я не в силах был сдержать
переполнившую меня злобу. - Какая от вас польза? И вы еще осмеливаетесь
болтать о любви к родине? Плевал я на вас и на вашу любовь!
Я успел увидеть, как встал с места Анзор. Потом вдруг зазвонил огромный
колокол, качнулась люстра, и на потолке, точно так, как тогда, полтора
года тому назад у Дадуны, закружились фарфоровые слоники в карусели, и
опять передо мной мелькали восседавшие на слонах девушки и парни. Лишь
один, самый маленький слон, был без седока. "Это мой слон! - подумал я. -
Вот сейчас он поравняется со мной, и я вскочу на него!.. Вот сейчас...
Сейчас..." Слон промчался мимо меня. Я погнался за ним...
Настиг... Ухватился за спину, подпрыгнул и... опрокинулся на покрытый
ковром пол...
. - Так ему и надо! - услышал я чей-то голос, и вдруг тьма поглотила
меня...
...Когда я пришел в себя, в комнате было тихо. Я лежал на полу, и
Дадуна платком вытирала кровь с моего разбитого лица. Рядом стоял Гиви,
потирая левой ладонью свой правый кулак. В углу в кресле лежал
окровавленный Анзор, над ним хлопотали девушки. "Работа Гиви!" - догадался
я и постарался встать. Гиви поддержал меня.
Я огляделся. Удивленные, испуганные глаза смотрели на меня, и мне вдруг
захотелось плакать.
- Ты что же это... Зачем ты так... Оплевал всех нас... - сказал Гиви.
- Извиняюсь!.. - проговорил я. - Я пойду...
Никто мне не ответил. А мне очень, очень хотелось услышать от них хоть
одно слово - все равно какое. Но они молчали. Я прикрыл за собой дверь и
спустился по лествиде. Ночной воздух приятно освежил меня. Я почуветвовал
головокружение и присел на тротуар под деревом.
Долго сидел я, не думая ни о чем и не зная, как поступить дальше. В
голове шумело.
Вдруг я почувствовал прикосновение чьей-то руки.
"Дадуна", - мелькнуло в голове, и мне почему-то стало не по себе.
- Нельзя так! Уж очень ты того... Резок, что ли!
Я поднял голову: надо мной стоял ул
...Закладка в соц.сетях
