Жанр: Драма
Не бойся, мама
...айтесь! Сыграем в шахматы?"
Я сел.
"Прошу вас, товарищ майор! - он налил мне водку. - Выпьем за новый дом
Феридэ!"
Выпили. Сглупил я! Не должен был пить, а ведь выпил!
"Сыграем, товарищ майор? Вам черные или белые?"
В шахматы я играю неважно. Дай, думаю, сыграю черными: во-первых,
Петросян всегда выигрывает черными, во-вторых, буду повторять все ходы
белых...
На десятом ходу стало ясно - проигрываю. И взяла меня злоба: неужели,
думаю, этот аспид одолеет меня? Не бывать этому! Поверите? Произошло чудо:
партию, а за ней подряд еще девять выиграл я! Он молчал, лишь время от
времени поглядывал на часы. Без десяти двенадцать начали новую партию. На
пятой минуте он взял моего ферзя, на седьмой - ладью, на восьмой - коня, а
на десятой я получил такой мат, не знал, куда деваться от стыда!
"Сыграем еще!" - предложил я. "Десять - один в вашу пользу, товарищ
майор, - сказал он вставая, - завтра продолжим, если пожелаете...
Спокойной ночи!" - "Спокойной ночи, Якобашвили!" - ответил я.
"Феридэ, - обратился он к вдове, - утром приду рано, инструмент оставлю
здесь".
Он ушел. Я последовал за ним. У родника мы расстались. Я взглянул на
часы: было десять минут первого - время смены нарядов.
"Спокойной ночи!" - еще раз попрощался он и скрылся в темноте.
"Зачем ты его отпустил! - слышу я внутренний голос. - Иди за ним!
Нельзя доверять человеку с такими змеиными глазами!.." - "Спокойно, майор!
- слышу я другой голос. - Бдительность - твой долг, но перебарщивать не
имеешь права!"
Я вернулся на заставу, отправился обратно, потом заглянул домой.
"Нина, - говорю жене, - не верю я Якобашвили! Знаешь, он нарочно
проиграл мне в шахматы, десять партий, а потом, издеваясь, за десять минут
дал мат!" - "Спи, - говорит Нина, - где выигрыш, там и проигрыш".
Впервые в жизни я не послушался ее. Переложил пистолет из кобуры в
карман и собрался идти на границу.
Майор налил мне коньяк, сам отпил остывший кофе.
- Не надо, Алеша, - попросила жена.
- Погоди, Нина, я впервые рассказываю эту историю и хочу, чтобы
Владимир узнал все до конца!
- Не надо, милый! - повторила женщина.
- Надо! - отрезал майор, и я понял, что последнее слово останется за
ним. - Не успел я взять фонарь, как ворвался дежурный: "Товарищ майор! В
зоне вдовы сигнал!"
Меня подбросило словно ударом молнии "Нина, - крикнул я, - это он!" И
бросился из комнаты.
Вся застава была на ногах. Следы в конце двора Феридэ ясно говорили:
ушел!
- Ракеты! - крикнул я. Белые и красные вспышки осветили границу. С
пистолетов в руках я кинулся вперед и тут же увидел бегущего мужчину. Да,
это был он! Дрожа и задыхаясь от ярости, я выпустил все семь пуль. Он
продолжал бежать метрах в пятнадцати впереди, и у меня не было пули, чтобы
убить его! Черт с ним, - у меня не было пули, чтобы убить себя! Я
продолжал бежать, видя, как увеличивается разрыв между нами. Еще минута -
и он ушел бы навсегда! Теряя разум и последние силы, я упал на землю и
зарыдал от ярости, стыда, унижения!
Вдруг раздалась короткая автоматная очередь. Я поднял голову и увидел,
как бегущий человек схватился за поясницу и пошатнулся. Вслед за первой
раздалась вторая, подлиннее, очередь, и человек упал. Я закрыл глаза и
уткнулся лицом в землю...
"Алеша, встань! Алеша, встань! Алеша, встань!" - застучали в сознании,
словно удары молотка, чьи-то слова.
Я встал.
...Потом я тащил труп по проселочной дороге, и кто-то, вооруженный
автоматом, следовал за мной. Больше я ничего не помню...
Майор налил коньяк и залпом осушил стакан. Нина Сергеевна сидела
опустив голову.
- Мда-а... Можно сказать, вовремя вам кто-то помог, - сказал я.
- Этим "кто-то" была Нина! - сказал майор.
Нина Сергеевна быстро встала и вышла из комнаты.
- С тех пор она мучается... "Убийца, говорит, я!"
Единственное утешение - что убила ради меня...
- А дальше?
- Якобашвили - ну, фамилия его, конечно, была вовсе не Якобашвили -
оказался крупным шпионом... Меня и Нину наградили... Так вот, я хотел
выпить за ее здоровье... Видите, как оно в жизни получается? Нет дня,
что-, бы Нина не плакала! Ночью вскакивает с постели!.. Не знаю, как ее
утешить... Другой бы на ее месте не расставался с орденом, с гордостью
восседал бы в президиумах собраний. А она плачет... Нина! - крикнул он. -
Поди сюда, Владимир Гавриилович просит!
Нина Сергеевна вошла, присела в углу и уставилась на меня своими
грустными, красивыми, полными слез глазами.
Я встал:
- Уважаемая Нина Сергеевна! Я счастлив... Я горжусь... Благословен
день, когда вы... Майор, разрешите мне по-братски поцеловать вашу супругу?
Я чувствовал, что выгляжу смешным. Чхартишвили улыбнулся и кивнул
головой. Подойдя к Нине Сергеевне и легонько сжав ее горячие виски, я
поцеловал ее в лоб.
Потом вернулся на свое место, сел и закурил. Женщина улыбалась, хотя
глаза ее по-прежнему были полны слез.
- Твержу ей, что она не убийца, ибо он не был человеком! - сказал
Чхартишвили. - Ведь я прав?
- Конечно! - ответил я и тут же собрался уходить. - До свидания! -
сказал я.
- Спокойной ночи!.. Как вы сказали? Любая женщина, даже самая
примитивная, всегда остается загадкой для мужчины?
- Да, - ответил я.
Комната, в которой я живу, раньше использовалась как хозяйственное
помещение. Здесь прачка гладила белье, простыни, наволочки. Одежду солдаты
гладят сами.
С моим приездом в комнате не изменилось почти ничего - поставили койку
и старое, расшатанное кресло. Длинный стол со следами горячего утюга
остался. Бумагу привез я сам, а тут еще Чхартишвили прислал огромную кипу.
Глядя на бумажную гору, выросшую на столе, я невольно улыбаюсь. При каждом
визите майор косится на кипу - уменьшается ли она? И я, боясь огорчить
его, каждый день беру из кипы и прячу десяток-полтора листов. До каких
пор? Использовать всю эту бумагу за два месяца не сумеет весь наш Союз
писателей...
На той самой бумаге и пишу тебе, дорогой Саргис. Сижу во главе стола,
словно покинутый всеми тамада, и пишу.
...Три часа. Я раскрываю окно, и в комнату врывается дыхание чудесной
южной ночи. Тихо кругом. Замерло, спит море. Небо усеяно звездами. Издали
доносится монотонный рокот движка - это работает мотор, питающий
прожектора. Главный прожектор горит словно глаз гигантского циклопа.
Сейчас его луч лежит вдоль берега, высвечивая каждый камешек. Потом он не
спеша передвигается дальше и вдруг белой простыней покрывает морскую гладь.
Полоса воды, выхваченная из темной необозримой поверхности моря,
искрится, переливается огнями. Потом луч вытягивается вдоль самой границы,
и кажется, это кто-то невидимый проложил по воде длинную, бесконечную
дорогу. Мной овладевает странное желание - стать на эту сказочную дорогу и
шагать, шагать по ней до края света...
Я закрываю окно. Пора спать. Вдруг раздается стук в дверь. Кто это
может быть?!..
В дверях стоит Чхартишвили.
- Владимир Гавриилович, только что сообщили: на берегу обнаружены следы
человека... Нужно усилить наблюдение... Я с лейтенантами пойду по следам,
вы с ребятами - вдоль берега.
- Понятно, товарищ майор!
- Ребята уже готовы.
- - Понятно!
- Спокойно, без паники, без шума! Приступайте к выполнению!
- Есть приступить к выполнению!
...Джакели, Щербина и Пархоменко встретили меня во дворе. Другая группа
уже выступила. Мы подошли к берегу. Три пограничника спускали на воду
моторную лодку.
Мы помогли им. Ребята вскочили в лодку, один из них рванул за привод,
мотор заклокотал, и лодка, вздернув нос, растаяла в темноте.
Прожектора обшаривали море. Луч главного прожектора, вытянувшись вдоль
берега, упирался в скалу. Мы пошли по освещенной полосе. Впереди шагал
Пархоменко с собакой.
- Ищи, Акбар, ищи, дорогой! - шептал Пархоменко.
Акбар метался, обнюхивал камни, рвался вперед. Джакели С автоматом
наготове шел по сайой кромке берега, Щербина - по краю пляжа, я -
посередине и чуть сзади. Так, в ромбообразном порядке мы достигли скалы,
которая уступом врезалась в море. Здесь обрывался луч прожектора, дальше
была тьма. Мы свернули на узкую тропинку, огибавшую скалу справа, и,
вытянувшись в цепочку, стали подниматься вверх. С трудом продирались
сквозь густые колючие кусты, падали, не видя друг друга, не разбирая
дороги. Пришлось зажечь фонари.
Саргис, это походило на игру в прятки, но с одной разницей: игра шла не
на жизнь, а на смерть. Где-то в лесу скрывался человек, найти которого мы
должны были ценою собственной жизни, он не должен был ускользнуть от нас...
...Пархоменко уже не видно - он ушел далеко вперед.
- Джакели, где ты? - спрашиваю вполголоса.
- Здесь я, товарищ лейтенант! - доносится его голос снизу.
- Где Пархоменко?
- Он впереди. Если Акбар возьмет след, он даст сигнал.
- А Щербина?
- Он где-то наверху.
- Щербина! - зову я. - Черт возьми, куда он делся?
- Эй, Щербина! - зовет Джакели.
- Э-е-ей! - слышим голос Щербины издалека.
- Куда он залез? Что ему там нужно, на скале? - ворчит Джакели. - Эй,
Щербина, спускайся сюда! - кричит он.
Ответа нет. Мы двигаемся вперед, карабкаясь по огромным валунам,
путаясь в зарослях колючки.
- Джакели! Где ты?
- Зде-е-есь! - еле доносится снизу. Видно, он где-то далеко.
- Щербипа-а-а!
Ни звука... Пархоменко не стоит и звать - не дозовешься. Надо было
держаться всем вместе в этих проклятых джунглях!.. Как же быть теперь? Я
почувствовал в сердце предательский холодок... Вынув из кобуры пистолет, я
еще раз крикнул:
- Щербина, Джакели, Пархоменко, где вы?
- Э-е-е-й! - ответил кто-то.
Ладно, бог с ними... Еще немного - и выберусь из зарослей, а там и
мандариновый сад колхоза. Ребята, наверно, уже там - куда же они могли
деваться!
Я включил фонарь, огляделся. Правильно! Вот деревянный мостик через
горный ручей. Значит, скоро сад.
Я вздохнул свободно. Вдруг наверху что-то загрохотало, задвигалось и со
страшным шумом обрушилось вниз. "Сорвался камень!" - промелькнуло в
голове, и я быстро укрылся за выступом скалы. Огромная глыба пронеслась,
чуть не задев меня, и покатилась вниз к морю.
- Эй, вы что, с ума сошли?! - заорал внизу Джакели.
- В чем дело? - откликнулся спереди Пархоменко.
Залаял Акбар.
- Где вы, ребята? - крикнул я.
- Я здесь, внизу, иду к вам! - ответил Джакели.
- Здесь я, товарищ лейтенант! - отозвался Пархоменко.
- Щербина, где ты? - снова крикнул я.
Никто не ответил.
- Щербина-а-а!
"Ина-а... ина-а... ина-а..." - ответило эхо.
Я похолодел.
- Щербина! - заревел я. - Где ты, Щербина?!
Ни звука.
- Джакели, ко мне! Быстро!
- Бегу, товарищ лейтенант.
Через несколько минут он вынырнул из кустов.
- Нет Щербины! - сказал я.
- А где он? - спросил Джакели.
- Нет его!
- Щербина! - крикнул Джакели. Не получив ответа, он удивленно взглянул
на меня. - Щербина! - опять крикнул Джакели. - Щербина! Где ты? Отвечай,
Щербина!.. Брось валять дурака, отвечай, где ты, Щербина?!
Он здруг умолк и стал карабкаться вверх по скале.
- Джакели, назад! - приказал я. Он не обратил на меня внимания.
- Щербина, Щербина!
Из зарослей показалась голова Акбара, за ним появился Пархоменко.
- Что случилось, товарищ лейтенант? - спросил он, еле переводя дыхание.
- Пропал Щербина.
- Как это пропал? Что он, маленький? - улыбнулся Пархоменко.
Вернулся Джакели.
- Нету! - проговорил он упавшим голосом.
- Да вы что, - забеспокоился Пархоменко, - серьезно?
- Пусти собаку! Пусть ищет! - Джакели сорвался с места и помчался вниз.
- Акбар, ищи Щербину! Щербина, Акбар! Щербина! - крикнул Пархоменко. -
Пошел, Акбар!
Собака исчезла в темноте. Пархоменко побежал за ней.
- Щербина-а-а-а!.. Петро-о-о! - услышал я голос Джакели. - Э-е-ей!..
Щербина, где ты-и-и?!
Вдруг голос его оборвался. Наступило молчание. Я не помню, сколько
времени длилось оно - минуту, час, вечность? Потом там, внизу, у моря,
залаял Акбар.
Это не был лай обученной пограничной овчарки, строгий, четкий,
сдержанный. Акбар лаял и жалобно скулил, как побитый дворовый пес...
Щербина лежал на спине между двумя большими валунами. Лицо его было
спокойно. Изо рта медленно, по капельке сочилась кровь... Перед ним на
коленях стоял Джакели, гладил его по груди и тихо шептал:
- Что, Петро, больно? Отвечай мне, Петро, что с тобой? Петро, дорогой
мой, ну скажи хоть слово! Открой глаза, Петро! Как тебе не стыдно, ты же у
нас молодец, герой!.. Ну, Петро, взгляни на меня, это я, Джакели, твой
брат!.. Вот и Пархоменко здесь, слышишь, Петро? Ну очнись, милый мой,
Петро, очнись!..
Джакели плакал как ребенок, тихо всхлипывая, глотая слезы. Он плакал и
просил Щербину открыть глаза, сказать ему хоть одно слово... А Щербина
лежал без движения.
Вдруг где-то взвилась ракета. На миг она звездой повисла в небе, потом
медленно, плавно поплыла вниз, озарив белым, мертвенным светом и без того
бледные лица ребят.
- Петро, очнись, поймали его! Видишь, белая ракета!
Ну очнись, Петро, дорогой!.. Прошу тебя, Петро!..
Джакели плакал громко, навзрыд. Плакал Пархоменко. У меня дрожали руки,
подкашивались колени. С трудом сдерживая себя, я опустился на песок.
- Дай красную ракету! - приказал я Пархоменко.
Он достал ракетницу, поднял ее вверх и выстрелил.
Взвились красные огни - один, другой, третий. Небо осветилось кровавым
светом. Это был сигнал тревоги.
...Вокруг нас по одному, по два стали собираться пограничники. Никто ни
о чем не спрашивал, никто ничего не говорил. Все было ясно как божий день.
Окруженный плотным кольцом товарищей по оружию, на берегу моря между
двумя большими валунами лежал двадцатилетний парень Петро Щербина. Все
четче в сереющей мгле вырисовывалось его тело, и наконец мы увидели его -
красивый, черноволосый, спокойный, он словно спал мирным сном после
тяжелой вахты...
...Погасла последняя звезда. Вдруг побледнела ночь.
Заколыхалось море.
На границе наступило утро...
Я лежал на койке одетый, без единой мысли в голове.
Передо мной была пустота - огромная, бескрайняя пустота, и я плавал в
этой пустоте, не зная, за что ухватиться.
Вошел Чхартишвили. Он опустился в кресло, достал сигареты, протянул
мне, закурил сам. Минут пять молча курил, нервно затягиваясь. Не найдя
пепельницы, он потушил окурок прямо о стол и встал.
- Этот ублюдок в клубе... Поговорите с ним, Владимир Гавриилович. Я не
могу...
Я взял бумагу и направился в клуб.
...Бледный, с покрасневшими глазами блондин лет девятнадцати быстро
встал при моем появлении, поправил брюки. Я уселся за стол, достал из
кармана ручку, пачку сигарет, бумагу и, не поднимая головы, спросил:
- Фамилия?
- Имя?
- Отчество?
- Сядь!
Я закурил.
- Можно мне?
- Можно.
Он жадно схватил сигарету, затянулся.
Мне не раз приходилось задавать людям вопросы. Самые различные. Часами
я выслушивал людей. Допрашивал же человека впервые. Я не знал, с чего и
как начать...
Он сидел, сложив руки на коленях, и дрожал.
- Холодно, - сказал он, словно оправдываясь, и неловко улыбнулся.
- От страха дрожишь! - сказал я. Он опустил голову и промолчал. - Что с
твоим глазом? Ушибся?
- Это ваш солдат меня ударил. Я буду на него жаловаться!
- Кому?
- Генеральному прокурору!
- Генеральный прокурор тебе не поможет.
Он понял иронию и вскочил.
- Вы что думаете, на свете нет закона?!
- Сиди, сопляк! Если б не закон, думаешь, стали бы мы с тобой
разговаривать?
Он сел.
- Сколько тебе лет?
- Девятнадцать... Можно воды?
Я налил ему стакан. Он осушил его одним духом.
- Родители есть?
- Есть,
- Где они?
- Дома.
- Знают, где ты?
- Нет.
- Почему?
- Я два года как ушел из дому. Живу самостоятельно...
- Откуда сюда приехал?
- Из Одессы.
- Как ты проник в пограничную зону?
- Не знаю... На карте так: река, потом сразу Турция.
Я ночью переплыл реку, спрятался в кустах... Мимо прошли солдаты, они
разговаривали по-русски. Я понял, что ошибся... Турция дальше...
- Потом?
- Потом я пошел прямо... Спустя час увидел красную ракету и понял, что
обнаружили мой след. Я побежал. Бежал, пока хватило сил. Потом лег. Потом
меня поймали ваши солдаты.
- Куда ты пробирался?
- В Америку.
- Через Турцию?
- Через Турцию.
- Как же с родиной?
- С какой родиной?
- С твоей родиной!
- А, опять родина! - вскочил он. - Устал я от этой родины! Дома -
родина, в школе - родина, по радио - родина, по телевизору - родина!
Надоело! Моя родина там, где я буду счастлив!
- Значит, здесь ты несчастлив?
- Да, да, несчастлив! Здесь меня не понимают! Родители следят за каждым
моим шагом! Копаются в моей душе! У меня нет личной жизни! Я хочу жить
свободно!
Делать то, что хочется! Понимаете?!
- Понимаю. И ты уверен, что в Америке будешь делать все, что тебе
заблагорассудится?
- Да, да! Именно! Там все живут в свое удовольствие!
- Ну конечно! Девочки в коротких юбках, коньяк, джин, кальвадос, ночные
бары, лимузины, доллары...
- Да, доллары! - выкрикнул он.
- Стоит на Бродвее дерево, а на нем вместо листьев растут доллары.
Пришел, сорвал сколько тебе угодно...
Так?
- Да, да, так!
Я с трудом преодолел желание подойти к нему и закатить хорошую оплеуху.
- Какое у тебя образование?
- Среднее.
- Профессия?
- Никакой.
- Работаешь?
- Нет.
- Деньги имеешь?
- Нет.
- Иностранными языками владеешь?
- Нет.
- Так куда же ты лезешь, кретин?! Кому ты там нужен, в Америке?! Ведь
тебе и куска хлеба, стакана воды никто не подаст! Идиот! Думаешь, будут
там тебя на руках носить? Да ты сдохнешь от голода ровно за столько дней,
сколько человек может прожить без пищи, понимаешь ли ты это?
Он молчал. Я смотрел на этого околпаченного, сбившегося с пути дурака и
не знал, чего он больше достоин - ненависти или сожаления... Он напоминал
одного молодого морфиниста, часто попадавшегося мне в подъезде нашего
дома. Как-то я завел его к себе и стал учить умуразуму. Обрюзгший,
одурелый, еле ворочая языком, он что-то лепетал о душе, не понятой
родителями, о бессмысленности жизни, о том, что единственное спасение -
это самозабвение... И теперь, при виде этого безвольного, пожелтевшего
лица, у меня мелькнуло подозрение...
- Ну-ка засучи рукава! - приказал я.
- Чего? - вздрогнул он.
- Покажи руки! - повторил я.
- Зачем это? - взъерошился он.
- Засучи, говорю, рукава! - крикнул я вставая.
Он неохотно стал закатывать рукава сорочки, и я увидел на его венах
красные точки - следы уколов.
- Что это?
- Это глюкоза... У меня малокровие...
- Ты морфинист!
- Я больной! - проговорил ощ отводя взгляд.
- Ты морфинист, негодяй, испорченный, жалкий подонок. Вот ты кто такой!
Он молчал и дрожащими пальцами застегивал пуговицы на манжетах.
- Из-за тебя погиб человек, замечательный наш товарищ! Ты знаешь об
этом? - сказал я и почувствовал, что во мне закипает злоба.
- Ничего я не знаю, - захныкал он, - я никого не убивал... Чего вы от
меня хотите?..
- Я спрашиваю, понимаешь ли ты, что из-за тебя мы потеряли прекрасного
парня?
- Меня расстреляют? Ведь я никого не убил... Что со мной сделают?
Скажите!
- Не знаю, я не прокурор и не судья...
- Я же не шпион!.. Я просто хотел уйти! Чего вам нужно? Отпустите меня,
я уйду... Чего вы хотите?!
- Была бы моя воля, я бы тебе показал...
- Никуда я не убегу... Отпустите меня... Я домой пойду... - Он заплакал
и уткнулся головой в руки. Дав ему выплакаться, я протянул сигарету. Он
тотчас же схватил ее и закурил.
- Кого пли что ты любишь? - спросил я.
Он не ответил.
- Скажи, любишь ты кого-нибудь? - повторил я.
Он кивнул головой.
- Кого?
Он долго думал, но так и не смог вспомнить... Быть может, вспомнил, но
постыдился сказать.
- Никого и ничего на свете, кроме себя, ты не любишь! - сказал я.
Он снова заплакал.
Со двора донеслись шум, громкие голоса. В комнату вбежали два солдата.
- Товарищ лейтенант, можно вас на минутку?
Солдаты были чем-то взволнованы.
- В чем дело? - вскочил я.
- Выйдите, пожалуйста, во двор!
- Макаров! Останьтесь здесь, с задержанным! Иремадзе, со мной! -
приказал я и быстро вышел из комнаты.
Перед зданием клуба шумели, волновались человек двадцать пограничников.
Впереди стоял Джакели. При моем появлении они умолкли.
- Что случилось, товарищи? - спросил я.
Ребята молчали.
- В чем дело, Джакели?
Джакели поднял голову. В глазах его блестели слезы.
- Товарищ лейтенант, разрешите поговорить нам с задержанным! - произнес
он глухо.
- Ты с ума сошел, Джакели?
- Товарищ лейтенант, разрешите поговорить с задержанным! - повторил он,
словно не слышал меня.
- К майору! - шепнул я стоявшему Иремадзе. Тот убежал.
- Не положено, товарищи! - крикнул я.; Никто не сдвинулся с места.
- Кому говорят? Разойдитесь!
- Товарищ лейтенант, разрешите поговорить нам с задержанным! - вновь
повторил Джакели. Я понял, что приказом сейчас ничего не добьюсь.
- Ребята, возвращайтесь в казарму! Вы же понимаете, что требуете
невозможного! Нельзя же так! Джакели, успокойся и успокой своих друзей!
Слышишь?
Ребята угрюмо молчали. Никто не думал расходиться.
Я с облегчением вздохнул, увидев идущего к нам майора.
- Что тут происходит? - спросил он и окинул всех грозным взглядом. -
Немедленно разойтись по местам!
Солдаты зашумели, задвигались, но продолжали стоять.
- Кру-у-у-гом! - крикнул Чхартишвили, подняв вверх руку.
Все, как один, повернулись спиной.
- К казарме строевым ша-а-агом... арш!
Через минуту двор опустел. Лишь один-Джакели, понурив голову, стоял
словно вкопанный.
- Джакели, была команда шагом марш! - сказал майор.
Джакели не сдвинулся с места. Чхартишвили взглянул на меня - у него
дрожал подбородок. Медленно подошел он к Джакели, привлек его к груди и
ласково потрепал по щеке.
- Иди, Джакели, к себе, отдохни, успокойся... Поверь мне: чего нельзя,
того нельзя делать! Если б можно было, я бы разрешил!.. Иди, мой мальчик,
отдохни!..
Джакели осторожно высвободился из объятий майора, молча повернулся и
поплелся в казарму.
...Теперь полночь. И опять я сижу во главе длинного, испещренного
следами горячего утюга стола один, словно покинутый тамада, и пишу тебе.
Пока как будто все. Остальное расскажу при встрече.
До свидания, дорогой Саргис. Через неделю я кончаю службу, так что
писать мне сюда уже не стоит. Передай привет всем, кто помнит меня.
Целую тебя, твой Владимир Мдинарадзе".
Нас двое в комнате - я и Пархоменко. Группа Дзнеладзе в наряде. Мы
лежим и молчим. После гибели Щербины мы все время молчим - в наряде, в
казарме, в столовой... А если заговорим, стараемся подбирать тему и фразы
так, чтобы они не коснулись Щербины. И все же каждая фраза кончается
Щербиной. Потому мы предпочитаем молчать. Мы лежим, молчим и знаем, что
каждый из нас думает о Щербине...
Я подхожу к окну. Поздняя осень. Листья на тополях пожелтели. Я
раскрываю окно, и комната наполняется приятной прохладой и запахом моря. Я
одеваюсь, выхожу во двор. Пусто кругом... Лишь Рябов, скинув гимнастерку,
крутится на турнике... Я иду к кухне. Мельком заглядываю в раскрытое окно
канцелярии. За столом сидят майор и наш писатель... Они не замечают меня.
Я обхожу кухню, иду на задний двор. Под сосной на соломенной подстилке
лежит Мерабчик и лижет цепь.
За последние два месяца медвежонок вырос, возмужал.
В свободные минуты ребята с удовольствием играют с ним. Но стоит
обидеть Мерабчика, как он начинает грозно рычать и бросается на обидчика.
Тогда берегись! У медвежонка острые как бритва когти и зубы! Верный способ
задобрить обиженного Мерабчика - протянуть ему бутылку с лимонадом. Он
становится на задние лапы, пьет лимонад и стонет от наслаждения. Меня
медвежонок любит - я чаще бываю с ним и, кроме того, кормлю его сахаром.
Вот и теперь, увидев меня, Мерабчик вскочил, закружился, радостно
забормотал и потянулся ко мне. Я присел перед ним на корточки и протянул
кусок сахара. Медвежонок проглотил его с аппетитным хрустом.
- Как дела, Мерабчик? - спрашиваю.
"Дай сахару!" - требует он.
- На, ешь, обжора!..
"Еще!"
- На тебе еще!.. Эх, Мерабчик, пока был Щербина, тебе перепадало больше
сахару... Ты помнишь Щербину?
Ничего он не помнит, глупыш...
"Дай сахару!" - тычется медвежонок мордой в мои руки.
Я даю ему сразу два куска. Мерабчик на минуту затихает.
- Дурачок ты, Мерабчик! Ни грамма мозгов в твоей глупой башке!.. Ну-ка,
скажи, помнишь свою маму?
"Сахару!" - ворчит он.
- На, лопай и больше не проси!.. Значит, не помнишь, как мы убили твою
маму? Тогда Щербина плакал... Забыл?
"Дай еще!"
- Отстань, дурак!.. Хорошо, допустим Щербину ты не помнишь, но разве
можно забыть родную мать? Впрочем; может, это и к лучшему. Для нас обоих.
Ты не знаешь, что у тебя убили маму, и тем более не подозреваешь, что ее
убил я... Но я не убивал твою маму, Мерабчик, клянусь тебе, не убивал!
Просто я был там и смотрел... Конечно, для тебя лучше так: ничего не
знать, ни о чем не помнить...
А как быть мне? Ведь я все помню: и твою маму, и своего папу, и
Щербину... Скажи мне, Мерабчик, что мне делать?
"Нет больше сахару?"
- Нету, дурачок... Эх ты, милый мой глупыш!
Мерабчик смешно кивает головой. Я сажусь на землю и начинаю чесать
теплый живот медвежонка. Он тихо мурлычет и жмурится от удовольствия.
- Глупый, глупый мой Мерабчик...
- Что ты тут делаешь, Джакели?
Я вскакиваю. Передо мной стоит писатель.
- Ничего, товарищ лейтенант. Кормлю сахаром Мерабчика.
- Вырос твой Мерабчик!
- Очень, товарищ лейтенант!
- Почему ты назвал его Мерабчиком?
- Так... Вдруг пришло в голову... Знакомого одного звали Мерабом...
- А что, твой знакомый был похож на медведя?
- Что вы! Впрочем, по характеру, может, и был похож...
- Любил сахар?
- Может, и любил...
- Ты скоро уедешь, как же он будет здесь без тебя?
- Да никак, забудет скоро...
- Наоборот, еще сильнее привяжется.
- Не знаю... Поскучает, потом привыкнет...
- Джакели, почему ты не отдыхаешь? - вдруг спросил писатель.
- Не хочется, товарищ лейтенант.
- Ты ведь вчера дежурил?
- -Так точно!
- И тебе не хочется спать?
- Нет, товарищ лейтенант.
Писатель пошарил в карманах.
- Курить не найдется?
Я протянул ему пачку сигарет, спички. Он закурил, потом уселся на
солому и стал почесывать живот Мерабчика.
Медвежонок замер, б
...Закладка в соц.сетях
