Жанр: Драма
Сокровища на земле
... страшнее, Олег Павлович.
— Что — страшнее?
— То, что со мной происходит! Если бы только стихи!.. Творится невероятное!
— Вставай, пошли на буровую! Тебе вообще пить нельзя!
— Да не в том дело! Не в том!.. Я же воспитывался сначала в Доме ребенка, потом в
детский попал, на Украину, — продолжал Ячменный. — Я же подкидыш, Олег Павлович!
Люди меня в поезде нашли,
Киев — Москва
… А что я вам про морошку рассказывал?!
Про рыжики?! Откуда это?.. Блины с грибами помню, деревню свою помню — Мардасово,
не так далеко от Вологды… И матушку помню… И фамилия моя не Ячменный. Это в Доме
ребенка дали, по фамилии проводника, который сдавал… Рыжов фамилия настоящая! Олег
Павлович, у меня что, крыша поехала? Я не мог этого знать! Не должен!
Зимогору стало не по себе: начальник партии не бредил, говорил осознанно и горько,
делая небольшие паузы, словно собираясь с духом.
— Я все вспомнил, Олег Павлович! Матушку азербайджанцы подпоили! Она от своего
мужа, то есть от моего отца сбежала, с бригадой шабашников… Она влюбилась в одного… А
эти сволочи подпоили — матушка была простая и доверчивая… С собой взяли на какую-то
стройку. Шабашить поехали на Украину. А я потерялся по дороге, выбрался из вагона на
станции и остался… Матушка сейчас в Элисте живет.
— Ты успокойся, — посоветовал Зимогор, чувствуя неприятный озноб от слов начальника
партии. — Можешь поспать, это пройдет. Переутомление, вот и разыгрались фантазии…
— Это не фантазии, Олег Палыч… Мне женщина сказала — у тебя пробудится память.
— Какая женщина?
— Ну та, цыганка, которая отстегнула меня от колеса и увела… Она спросила, какое у
меня есть желание, самое сокровенное. И знаете, когда тебя так спрашивает полуобнаженная
женщина, да еще и ласкает при этом, у мужика должно быть одно желание… А я сказал, что
хочу узнать, где я родился, откуда я… Она говорит, хорошо, пройдет немного времени и ты
все вспомнишь. И я вспомнил… А вы — ничего не происходит!
— Не знаю, как в отношении истории с матушкой, но историю, как подменили керн, ты
придумал, — отвернувшись, сказал Зимогор, по-прежнему испытывая к нему зависть при
одном упоминании о празднике Радения. — То есть собрался доказывать то, чего не было,
да? Хороший прием, продуманный.
— Не верите?! Что керн подменили — не верите?!
— Я проверил: в керновых ящиках радиоактивного материала никогда не лежало. Так
что передо мной не валяй дурака, не прикидывайся. Ты поэт! И научился сочинять.
— Это я прикидываюсь?! — завращал он глазами. — Если бы прикидывался!.. Лучше б
зубы выросли. Или рога… И беда, что не фантазии! Реальность! Натуральная! Я же все
очень четко осознаю, помню и понимаю!.. Ну-ка откройте вон тот ящик!
— Твои стихи я уже видел! И завещание получил!
— К черту стихи! Открывайте!
— Зачем? Лежи! Проспишься— откроем… Ячменный вскочил, откинул крышку вьючника.
— Я должен признаться… Чтоб вы поверили. Я ничего не фантазирую! И с керном, и с
женщиной, и с матушкой… Нате вот, смотрите! Я вру! Ввожу в заблуждение! Язык мне отрежете!..
Смотрите!
Он вытряхнул на колени коробку из-под чая, разворошил беспорядочный ком рыболовных
снастей и достал туго набитый запаянный пластиковый мешочек, похожий на палец
от медицинской перчатки, бросил на стол перед Зимогором.
Мешочек стукнул по столешнице, словно внутри лежал тяжелый молоток.
Зимогор взвесил его в руке, не спеша разрезал и высыпал на ладонь содержимое — тяжелый
иссиня-черный крупнозернистый песок. Объем в половину спичечного коробка весил
граммов триста…
Ничего, более весомого держать в руках не приходилось…
— Смотрите! — не без удовольствия сказал Ячменный. — Опять скажете — придумал?
Или, может, я сам сделал этот песок? Тогда скажите, из чего, если он раз в восемь тяжелее
золота! В таблице Менделеева подобного сверхтяжелого металла нет! Если это не веский аргумент,
тогда не знаю! Тогда вы просто не геолог и не честный человек!
Зимогор щупал, разгребал, ворошил пальцем крупицы неведомого металла, напоминавшего
старинный дымный порох, и ощущал легкое жжение ладони. Он не страдал радиофобией,
однако придвинул блюдце и ссыпал песок — на коже осталось золотистое, словно
от солнечного загара, пятно.
И разглядывая его, он случайно зацепился взглядом за стрелки наручных часов…
В первое мгновение не понял, что с ними происходит, и тупо смотрел на циферблат,
пока не обнаружил, что секундная стрелка движется в обратную сторону…
13
В самолете он еще ничего не почувствовал: две стюардессы в белом разносили сок, вино
и легкие закуски, сопровождающие спецрейс вербовщики спокойно подремывали возле
пилотской кабины, внизу стелилась поблескивающая озерами тундра. На подлете к Астроблеме
— об этом объявили по внутреннему радио — Опарин ощутил непривычное тяжелое
волнение и, как всякий новичок, прилип к иллюминатору — город, стоящий вдали, на миг
захватил мысли, изумил и обрадовал, как если бы он, будучи космонавтом, обнаружил его на
Марсе.
Город сверху напоминал компас на старинных картах, и все его восемь улиц были точно
сориентированы по частям света: Северная указывала на северный полюс, Южная— на
южный. Во время строительства учли розу ветров и производственные корпуса вынесли на
юго-западную окраину.
Колючую проволоку Опарин заметил, когда Як-40 пошел на посадку. Не ту, привычную,
растянутую на столбах, а белую, современную, свитую в спирали, которые были уложены
друг на друга, образовывая ажурную трехметровую стену. И все-таки он сначала решил,
что обнесли колючкой только сам аэродром, расположенный с восточной стороны города
и примыкающий к нему вплотную, обезопасили его от проникновения угонщиков и
террористов: народ-то сюда свозили всякий, что у кого на уме… Но когда откинулся трап и
пассажиры вышли на бетон, все иллюзии окончательно исчезли. Веселая, горлопанящая толпа
завербованных повалила было к зданию аэропорта, над которым теперь красовалась размашистая
надпись
Белый Город
, однако на пути возник человек с мегафоном.
— Внимание! Всем стоять! — приказал он. — Прекратить движение! Построиться в
колонну по три!
— Блин, и тут — построиться! — вякнул пассажир, которого Опарин запомнил еще в
аэропорту Латанги.
С двух сторон к толпе выскочили четверо с короткими помповыми ружьями, встали
поодаль, навели стволы — все в белых марлевых повязках, одни глаза торчат.
— Внимание! — еще раз повторил тот, с мегафоном. — Всем сохранять спокойствие и
слушать внимательно. В городе введен режим строгого медицинского контроля. Все вновь
прибывшие обязаны пройти карантин! Это было оговорено в условиях контракта. Сейчас
всем построиться! Следуем пешим порядком в баню, затем в карантинную зону. Вопросы
есть?
— А почему и здесь менты? — задиристо спросил знакомый.
— Менты остались на Большой земле, как и ваше прошлое! — с долей юмора известил
мегафон. — А перед вами бойцы внутренней охраны, исполняющие отдельные полицейские
функции. Вы люди разумные и отлично представляете, что может случиться, если в наш закрытый
и весьма тесный город проникнет инфекция. Друзья мои, ну зачем же тащить дизентерийный
понос в двадцать первый век?
В толпе послышались смешки, но кто-то за спиной проворчал:
— Не знаю, как насчет поноса в будущем, но менты в настоящем мне очень не нравятся.
Выстроили в колонну, подравняли, повели вольным шагом. Охранники двигались с
двух сторон, впереди — человек с мегафоном, сзади ехал УАЗ с тонированными стеклами,
куда сели вербовщики. Туча крупных таймырских комаров повисла над колонной и понеслась,
как знамя; плотность насекомых была такой, что лица рядом идущих, а тем более отдаленные
предметы, растворялись в сером, мельтешащем тумане. Дышать следовало осторожно,
носом или сквозь стиснутые зубы, бесконечно обметать лицо, шею и руки, у непривыкших
к такому гнусу обычно через несколько минут начинался нервный срыв, истерика, но,
судя по молчаливому пыхтению в строю, люди здесь подобрались северные, бывалые. Едва
миновали пропускной пункт аэропорта, как стало ясно, что весь город обнесен валами из колючей
проволоки — даже не проволоки, а тонкой жестяной полосы со сдвоенными заусенцами.
— Из огня да в полымя, — тихо выматерился знакомый, давя комаров. — Они что, козлы,
зону тут сделали? Как тебе нравится? Белый Город, мать его!..
— А мне нравится городок, — отозвался Опарин, озираясь. — Чем-то на Питер смахивает.
— Да все ничего, но конвой и колючка… Улицы были пустынными, но дома вроде бы
обжиты, по крайней мере, сняты с окон ставни–щиты, открыты подъезды и лишайник на асфальте
вышаркан колесами. Жизнь какая-то чувствовалась, однако скрытная и, как многое
вокруг, необъяснимая. Зачем братья Беленькие купили этот город, Опарину было пока не совсем
ясно, поскольку он имел иные представления о существовании Беловодья, по крайней
мере, без охраны с ружьями, зековского построения и уж точно без колючей проволоки.
Сначала новоприбывших завели в баню, где всю их новую, недавно полученную одежду
прожарили в шкафах, а самих перед помывкой тщательно осмотрел врач и нескольких человек
сразу же изолировали от остальных. После бани всех остригли наголо, выдали солдатское
белье, явно с армейских складов, спасительные и долгожданные накомарники и начали
фотографирование и регистрацию. Каждый мог назвать любую фамилию — никто документов
не проверял и не спрашивал, так что Опарин зря прятал свой паспорт под крышку столика
в баре аэропорта. Еще в Латанге, подписывая странный, почти пустой контракт, он назвался
Титовым — псевдонимом, под которым изредка публиковал скандальные материалы,
и свою первую, деревенскую профессию вспомнил, с которой возьмут несмотря ни на что —
кузнец.
Сейчас, в порядке живой очереди он подошел к регистратору, сидевшему за компьютером,
тут же был снят
Полароидом
, после чего взяли отпечатки пальцев на прозрачную
пленку, натирая подушечки бесцветной мазью, и через полминуты вручили ядовито-желтую
визитную карточку с фотографией, закатанную в толстый пластик и имевшую прочный зажим,
чтобы цеплять к карману куртки.
Вместо фамилии и профессии было лишь два ярко-красных номера: первый четырехзначный,
второй — трехзначный, начинавшийся с нуля.
Мужики, собранные с северных аэропортов и вокзалов, многие из них забичевавшие,
не имеющие ни кола ни двора, попросту обыкновенные бомжи и бродяги, продавшие и пропившие
свои квартиры, ничуть не унывали и разве что шутили с веселой злостью относительно
колючей проволоки и охраны, — тут же, сдавая отпечатки и получая безымянные
карточки, вдруг присмирели и насупились. Кто-то еще попытался объяснить такой оборот,
мол, на флоте так принято давно, и каждый моряк на корабле носит подобный номер, однако
не утешил публику. Матросу этому посоветовали заткнуться, и от бани колонна пошла, напоминая
похоронную процессию. Радиальная улица выводила прямо на купол, и это грандиозное,
невиданное сооружение казалось чем-то инопланетным, нереальным и совершенно
бессмысленным здесь, на земле; вид его действовал настолько впечатляюще, настолько давил
человека, делая его маленьким и пришибленным, что все посматривали вперед с легким
страхом.
— Ничего себе крытый рынок отгрохали, — проговорил сосед слева.
— Это не рынок, — поправил его Опарин. — Грандиозное сооружение… Космическое!
— Тогда аквариум…
Что это на самом деле, никто не знал, но скоро начали догадываться, потому что за
стеклом, плюща носы и упираясь в него ладонями раскинутых рук, вдоль всего периметра
стояли десятки людей, и глаза их, искаженные в гранях, как в кривых зеркалах, казались
круглыми, выпуклыми и совершенно неподвижными, как у рыб.
Вездесущий лишайник достал и купол, исхитрился прилипнуть, врасти в шлифованную
поверхность и теперь медленно полз от синеватого бетона по стеклу, напоминая морозные
узоры.
В куполе, с легкой руки соседа названного рынком, оказался карантинный блок. Новоприбывших
остановили перед тамбуром с тройными дверями, отворили две первых, загнали
в накопитель, включили обдув, чтобы отсечь комариную тучу, и после этого открыли автоматический
замок последней.
Пол был забран металлическим настилом, как на временных военных аэродромах. Глубоко
вчеканенный в землю, он напоминал брусчатку Красной площади и так же монолитно
отзывался под ногами. Весь купол делился на три отдельных, но не разгороженных блока.
Ровные ряды солдатских коек тянулись вдоль стеклянных стен; составленные спинка к спинке,
они тоже образовывали радиальные улочки, сбегающиеся к центру купола. Отдельно от
спальни точно так же были установлены длинные обеденные столы со скамейками, в
торце — длинный ряд умывальников, сверкающих белизной; и третья часть пространства
была просто свободна, как плац или спортивная площадка.
И если все это, начиная от аэродромного настила, можно было натащить сюда и установить,
то посередине оказалось ни на что не похожее сооружение: на высоком бетонном
постаменте торчал просторный стеклянный колпак, чем-то напоминающий будку-фонарь
ГАИ у городских перекрестков. Там, за пультом, виднелась фигура охранника в камуфляже с
белой повязкой на лице, и еще трое таких же, с резиновыми палками и наручниками, стояли
внизу — встречали новеньких. Только изнутри стало видно, что люди стояли, упершись в
стекло, не по своей охоте: пятый охранник прохаживался мимо них, не давая обернуться и
посмотреть, кого же это привели. Под куполом гнуса не было вообще. Когда входная дверь
захлопнулась за последним, людей от стен отпустили и они теперь смотрели на новеньких
глазами замороженно-оловянными и не подходили близко. Жителей в куполе было десятка
два, плюс тридцать прибывших, а кроватей, как в хорошей казарме, — сотни две, то есть остальные
находились где-то на работе. Всех выстроили в три шеренги на
плацу
, лицом к
центру, после чего все охранники поднялись в свой колпак.
— Руководство компании приветствует вас в Белом Городе — городе будущего, — понесся
из динамиков приятный женский голос. — И приносит свои извинения за строгость
порядков, принятых исключительно для вашего блага. Некоторые неудобства, связанные с
санитарной дисциплиной в карантине, окупятся в будущем здоровым телом и духом. Вспомните,
какие страшные, гибельные заболевания охватили Россию — рак, инфаркт миокарда,
туберкулез, целый букет венерических болезней, чума двадцатого века — СПИД. Но для вас
все они в прошлом! Осталось совсем немного — один карантинный месяц и вы свободные,
здоровые люди. За этот период каждый из вас пройдет полный комплекс медицинских обследований
в специальном клиническом центре, оборудованном самой современной диагностической
аппаратурой. При обнаружении заболеваний вам гарантируется высокоэффективное
лечение до полного выздоровления.
Опарин слушал и медленно обводил взглядом пространство. Оно было огромным и всетаки
замкнутым…
— …Каждый, кто изъявит желание остаться здесь более чем на полгода и подпишет
долгосрочный контракт, — продолжал вещать женский голос, — получит отдельную бесплатную
квартиру и полное довольствие за счет компании. По его желанию в любом банке
мира может быть открыт накопительный счет, куда будет переводиться заработная плата…
Еще не поняв, куда он попал, у него уже, как у всякого тюремного сидельца, возникла
мысль о побеге…
— Теперь посмотрите на свои кодовые номера, — лился с высот эротическикомсомольский
голос. — У кого он в сумме составляет четное число — завтра с семи утра
готовится к медицинскому обследованию. То есть не принимают завтрак и не ходят в туалет.
Все имеющие нечет — получают спецодежду и идут на свои рабочие места. Распределение
по бригадам состоится завтра во время раскомандировки. Прошу обратить внимание на второй,
трехзначный, номер на ваших визитках. Это обозначение вашей профессии. Все, у кого
он начинается с нуля — инженерно-технические работники. Они автоматически вводятся в
группу по поддержанию внутренней дисциплины и порядка в карантине.
— У тебя тоже настроение— рвануть когти? — тихо спросил знакомый по Латанге.
— Нет, — отозвался Опарин, делая вид, что слушает условия проживания в
карантине. — Мне все очень интересно.
— А что головой вертишь?
— Осматриваюсь…
— Не понимаю тебя… Видишь, это же зона! Сухой закон, ходить строем, жить под
замком… Ты сидел?
— Сидел, — признался Опарин. — Зато здесь бесплатно лечат… Ты же сам сказал, санаторно-курортные
условия.
— Думал, тут воля, — он скрипнул зубами, — Под конвоем в двадцать первый век…
Даже с хорошей поджелудочной… Не пойду.
После объявления распорядка дня новоприбывшим и тем, кто уже был в куполе, — как
выяснилось, завербованным на Украине и доставленным сюда спецрейсом, — раздали по
комплекту туалетных принадлежностей и по картонной коробке, где был упакован цивилизованный
ужин — заливай кипятком и ешь.
— Прошу к столу, господа, — проворковал ласковый голос в динамиках, закрепленных
на штангетах.
Не успели они толком размочить макароны в стаканчиках, как прозвучало объявление,
что до конца трапезы осталось четыре минуты. И стало ясно, почему такая спешка: одновремено
по трем улицам, которые отлично просматривались из купола (весь город отсюда был
как на ладони), шли три колонны в сопровождении охраны в марлевых повязках. А доесть
быстро огненную пищу, да еще пластмассовой ложкой, с которой все скатывалось, оказалось
невозможно, поэтому ужин продлили еще на пять минут. И все это время колонны стояли в
затылок к друг другу, на комарах, ожидая, когда откроют тамбур. Мало того, новоприбывшие
неправильно уложили грязную разовую посуду в коробки, и с электрокаров — раздаточных
тележек — все посыпалось. Пока собирали и укладывали, прошло еще несколько
минут, затем отужинавшую команду поставили лицом к стеклянным стенам и впустили ожидающих.
Их было полторы сотни, не меньше. Молчаливые, усталые, — сразу видно, пришли с
работы, — они привычно выстроились на
плацу
, и электрокары, управляемые надзирателями,
с тихим жужжанием поехали между шеренгами. Люди брали коробки с ужином и оставались
в строю, ожидая следующей команды, посматривая на новоприбывших с тихой ненавистью.
Опарин осторожно рассматривал старожилов, дабы не раздражать их любопытством:
закрытые
лица, взгляд внутрь себя, каждый поодиночке, сам за себя.
Зрелище странное, неприятно знобящее, словно в стаю попал…
И вдруг задержался взгляд — знакомое лицо! Незабываемое лицо — Эдик Безбожко, с
которым вместе сидели в мордовском лагере политзаключенных. Койки стояли голова к голове,
и сколько сотен ночей были отданы страстным и душевным разговорам, сколько новых,
оригинальных замыслов родилось по переустройству России! И не виделись больше после
лагеря — вот будет радости! А главное, он теперь не один!
Безбожко сидел по тяжелой статье: за террористический акт против ответственного
партийного работника, и срок имел солидный — двенадцать лет…
Новоприбывшие тем временем сидели между своих кроватей и изнывали от свирепой
страсти — хотелось курить, однако на территории Белого Города эта дурная привычка наряду
со многими другими была строго запрещена. Наконец, из фонаря спустился надзиратель с
коробкой и стал раздавать курящим куски специального пластыря, объясняя, куда нужно
приклеить, чтобы избежать табачной наркотической ломки. Мужики клеили, ждали эффекта
и тихо матерились, пока не прозвучал отбой.
Безбожко вместе со всеми почистил зубы разовой зубной щеткой и, склонившись к
умывальнику, показал спину: на солдатскую камуфляжную куртку был оранжевый ромб нашит
— туз бубновый! И еще у двух-трех старожилов такой же… Опарин запомнил койку, на
которую улегся бывший солагерник, и лишь после этого с удовольствием разделся и залез в
постель.
Незаходящее полярное солнце висело над горизонтом, простреливало купол, как мыльный
пузырь, слепящий свет бил в глаза, и можно было бы повернуться к нему головой, однако
тогда его ноги оказались бы возле головы соседа. И заслониться рукой невозможно — не
хватало и двух сложенных вместе ладоней, чтобы накрыть рдеющий диск. Поэтому Опарин
ждал, когда огромное солнце оторвется от горизонта, пойдет в высоту, и пока слушал тихую
завораживающую музыку, можно сказать, колыбельную для взрослых. Надзиратели удалились
в свой фонарь, откуда просматривался весь спальный сектор купола, и в огромном пространстве
его наступило полное состояние неподвижности. Даже пыль в солнечных лучах не
клубилась, как обычно, а висела мерцающими точками.
Наконец лучистая корона засветилась ярче, набрала силу и пошла вверх, ослепив надзирателей
в фонаре: теперь нижний мир купола скрылся в контрастных сумерках. Опарин
осторожно подобрался к кровати Безбожко и присел на пол у его изголовья. Бывший террорист
спал сном младенца, но от легкого толчка мгновенно проснулся.
— Здорово, Эдик, — прошептал Сергей. — Я тебя узнал.
Безбожко почти не изменился, разве что взгляд стал бегающим, и сам будто слегка
пришибленный, — видно, нелегко дался остаток срока, после того как расстались. А может,
подействовала обстановка города всеобщего счастья…
Эдик уставился на Опарина— не узнал, мельком глянул на визитку.
— Кто такой? Я тебя не помню… Уходи.
— Неужто трусливый стал, Безбожко? А помнишь, как целыми ночами говорили? Голова
к голове…
— Серега? Опарин?..
— Вот, оказывается, помнишь…
Ночное солнце наполовину спряталось за дальние сопки — все, что осталось от высоких
бортов кратера, растертых ледником. Бывший солагерник пригнул голову Опарина,
прошептал:
— Лезь под мою кровать, засекут. И спустил ему подушку. Сергей закатился в тесное
пространство под солдатской койкой, спросил оттуда:
— Тут какое-нибудь общение предусмотрено? В ленинской комнате, например, в красном
уголке?
— Шутник ты, Серега… Ты почему здесь-то? Твои статьи читал, молодец. А может,
дурак…
— А ты как сюда?
— Мне деваться было некуда. Или новый срок лет на двадцать пять по новому кодексу,
или в будущее.
— Опять рванул секретаря?
— Хуже, брат… Но лучше об этом молчать, — не сразу сказал Безбожко. — И ты молчи,
если хвост в той жизни остался.
— Не осталось вроде хвостов…
— Смотри… Из Белого Города никого не выдают, тут своя епархия. Но стукачей кругом
тьма, каждый второй. А у нас на зоне — помнишь? Только каждый пятый. Нет, конечно,
жить можно. Кормят хорошо, лечат на самом деле бесплатно, зубы вставляют, у кого нет…
Но отсюда не вырваться! Слышишь голос?.. Это они дают установку, на сонные мозги
давят — не пить, не курить, не нарушать дисциплины… Слышишь? Вот тебе все общение.
И в самом деле, из-под купола струился едва различимый, шуршащий голос— какой-то
несвязный набор слов, сопровождаемый такими же несвязнымими космическими звуками.
— Так что влетел ты по-крупному теперь насидишься до опупения, — продолжал Безбожко.
— Ладно, мне податься некуда, разве что в бандиты. Для нашего брата и такая жизнь
сойдет, главное, думать не надо, живи, как трава… Но ты-то, популярный журналист, и на
рожу посмотреть — не дурак… Ты-то на что клюнул? Тыщу баксов пообещали?
— Сначала расскажи, что это за организация такая? Санаторно-курортная?
— А ты еще не понял? Великая стройка общества двадцать первого века…
— Если без лирики? Ты давно здесь?
— Скоро месяц, — прошептал Безбожко, свесив голову. — Видишь, пока еще держусь.
Некоторые и того меньше, но уже в полном отрубе, ничего не понимают. Им уже нравится
здесь. А есть ничего, нормальные, только им видишь — бубнового туза на спину шьют, это
вместо полосатых курток…
— В куполе долго продержат? Раньше-то можно отсюда уйти? Или нет?
— После карантина отберут тех, кто подпишет долгосрочный контракт. Поселят в отдельных
квартирах и сделают натуральными рабами! И называются они после этого Белые
Братья. Первая русская община свободных тружеников! Здоровый образ жизни у них как вера,
понимаешь? Как религия. По утрам зарядка, потом молитвы поют, труд славят — как
идиоты! И денег уже не спрашивают. Коммунистам за семьдесят лет не удалось сделать того,
что эти братья за месяц с человеком делают… Их уже тысяча триста пятьдесят душ здесь
живет, отсортированных. За особые заслуги и хорошую работу дают женщин. Они тут общие,
представляешь! Как в коммуне!.. Кто не подписывает контракт — всех в общагу. Натуральный
штрафной изолятор. Заставляют долги отрабатывать. А их никогда не отработаешь!
— Чем вы тут занимаетесь?
— В основном метро копаем. Не копаем, конечно, а взрывчаткой рвем…
— Алмазы добываете?
— Добывают Белые Братья. Пока в карантине— не доверяют. И зачем ты залез сюда? В
Латанге попал в ловушку?
— Нет, я знал, куда еду, — вздохнул Опарин, — Не ожидал, что идею мою перехватили…
— Твою идею?
— Здесь же родина человечества, Беловодье…
— Зона тут, с особым режимом!.. И вырваться невозможно. — Безбожко всунул голову
под кровать. — Уже пробовали, бунтовали, пытались разоружить охрану, вырваться. Стекла
эти не разбить, пули не берут, а они сразу каким-то газом давят, от которого… ну, сразу в
штаны наделаешь, все расслабляется. И из ружей бьют, резиновыми пулями и картечью. В
об
...Закладка в соц.сетях
