Жанр: Драма
Сокровища на земле
...их волос и седые же пышные усы, настолько знакомые,
что других таких просто не существовало во всей Арктике. Это был стюард Кошкин,
только сильно постаревший, ибо самому счастливому человеку на Земле в восьмидесятые
едва ли исполнилось тридцать лет.
Он подсоединил рукав к теплодуву и включил рубильник — нарастающий гул заполнил
все пространство катакомб.
— Ну как? — крикнул в пролом.
Снизу, вместе со сверкающей в потоке света пылью донесся одобрительный мат Ковальчука.
Удовлетворенный вентиляторщик отступил к вагонетке и наткнулся спиной на
ствол автомата.
— Не ори! — приказал Насадный. — Ты же Кошкин? Бортпроводник?
Он несколько картинно поднял руки вверх, затем осторожно обернулся и несколько секунд
смотрел на академика глазами старчески размытыми и блеклыми.
— Был Кошкин…
Академик отвел автомат.
— А теперь кто?
— Номер два нуля семьсот девять… Но я тебя не узнаю!
— Червонец давал, чтоб кровь разогреть. В латангском аэропорту.
— Кровь разогреть?
— Ну да, на коньяк. Сказал, спирт не могу пить, душу леденит.
— Верно, и до сих пор так, леденит…
— А ты потом чеченца убил.
Кошкин медленно опустил руки и повернулся к Насадному.
— Было дело… Но тебя все равно не помню…
— Как здесь-то оказался? — говорить приходилось громко из-за гула электродвигателя.
— Обыкновенно, как все… На зону вербовщики пришли, Белые Братья. Польстился на
дармовщинку… А здорово я тогда эту чурку расколол? — Кошкин проделал движение, будто
резал кого-то ножом. — Красиво!.. Потому что я был тогда слишком счастливым среди
несчастных. Знаешь, в подобных случаях так стыдно бывает…
— Сколько там народу? — перебил академик, указывая стволом вниз.
— Один, — он неожиданно воспрял, словно лишь сейчас рассмотрел перед собой чужого
и вооруженного человека. — Ты кто? С воли пришел?
— Прилетел…
— Я понял!.. Но от кого ты? От властей или сам по себе?
— Этот город построил я, — с гордостью проговорил академик. — И все, что здесь
есть, сделано под моим руководством.
— На это наплевать! Главное, у тебя ствол есть!
— Как это — наплевать?! Мой город!
— Забудь, дядя! Это был сон. Вся прошлая жизнь — сон! Сейчас это Город Будущего.
— Внизу охрана есть?
— Нет, там только спец работает. Он всегда без охраны. Да ее вообще тут мало! Белые
Братья давят на психику, делают ублюдков, а им охрана не нужна. Вот аэродром хорошо
стерегут! Если ты меня знаешь, я же пилот!..
— Ты тоже спец? Коль без охраны… Счастливейший из людей показал академику спину,
на которой был пришит бубновый туз.
— Мишень для стрелков. Между прочим, светится в полной темноте…
— А как тут насчет законов? Не действуют?
— Законы здесь свои, двадцать первого века, — бывший стюард прислушался к голосу
Ковальчука. — Беглых стреляют капсулами, валят как зверей, а потом в наручниках привозят
и лечат в местной психушке. Но уже таблетками кормят. От них через пару недель получается
нормальный счастливый гражданин будущего общества. Короче, подавляют волю…
А ты, дядя, откуда здесь взялся? Рейсовые самолеты не летают.
— На своем вертолете прилетел…
— Кто пустит сюда на своем? — Кошкин отступил к лестнице. — Ты сам видел, как я
чеченца на пику взял?
— На моих глазах все и случилось. Только не на пику — на охотничий нож. Ты его купил
у какого-то полярника.
— Верно. А что еще видел?
— Еще шар лопнул. У мальчика вырвался из руки и улетел под потолок, а там гвозди…
Глаза у него блеснули, загорелись, словно к ним поднесли зажженную свечу.
— Шар помню! Значит, не врешь… А ты один здесь?
— Один…
— Врешь, я же чую, — он поозирался, понюхал воздух. — Будто еще кто-то… Женщина?
Или мне уже чудится…
— Чудится, — успокоил академик. — Должок за тобой, Кошкин. Мне бы тоже кровь
разогреть… Он понял, улыбнулся открыто.
— Не выйдет, сухой закон! Но достать можно…
— Я не о том, — прервал Насадный. — Отработай червонец.
Тот взглянул на автомат и глаза его помолодели.
— Слушай, если ты не провокатор, мы можем с тобой!.. Да с одним стволом весь город
захватим! Я все продумал! Сначала освободим общагу, ну, штрафной изолятор. Выпустим
бубновых тузов, а они уже давно пиковин наточили, и если пойдут гулять…
— Фамилия спеца внизу — Ковальчук? — спросил Насадный.
— Не знаю… Он три нуля пятый! Какой-то агрегат собирает, вечный двигатель.
— Он давно здесь?
— Полгода… Ты и его знаешь? — он снова что-то заподозрил.
— Позови сюда.
— Сюда?! — изумился Кошкин. — Да он не пойдет! Он же с тремя нулями! С ними
даже разговаривать нельзя!
— Шепни на ухо: академик зовет.
Тот недоверчиво пожал плечами, однако стал спускаться вниз. И едва голова его скрылась,
Дара вернула Насадному талисман, сказала озабоченно:
— Будь осторожнее с ним. Не доверяй.
— Я его знаю, видел в деле. Дерзкий парень!
— Здесь никому нельзя доверять. Ты знал другого человека.
Ждать пришлось несколько тревожных, напряженных минут: Ковальчук мог не выйти,
дать сигнал охране, так что академик держал под прицелом не пролом замурованного бокса,
а вход в катакомбы. Наконец, задрожала стальная лестница и над дырой медленно вырос соавтор
Разряда
, за ним поднимался Кошкин.
— Где он? — спросил Ковальчук, вертя головой. — В рот пароход!..
— Я здесь, — Насадный выступил из-за укрытия, опуская ствол автомата. — Ну, здорово
были, пропащий!
Кажется, он был рад встрече, по крайней мере, раскинул руки, словно обнять хотел, и
не смутился даже при виде оружия.
— Академик?! Ну, полный звездец! Откуда ты? Тот знаком подозвал Кошкина и велел
запереть изнутри входные ворота в штольню, после чего вытащил лестницу из пролома и
выключил теплодув.
— Вот теперь поговорим.
Ковальчук несколько увял, нарочитая радость встречи медленно переросла в напряженное
ожидание.
— Абзац… Не слабо для начала.
— Что же ты не явился орден получать? Высшую награду Родины?
— Не за награды работали, Святослав Людвигович…
— А тут тоже за светлое будущее? Или за белое?
— За бабки, академик. За хорошие бабки. Времена другие, мать их…
— Где же тебя братья откопали-то? Всесоюзный розыск был, но награда так и не нашла
героя…
— Плохо искали, — натянуто усмехнулся Ковальчук. — Братья Беленькие так сразу
нашли… Ты-то какими судьбами здесь?
— Приехал взглянуть на свое детище.
— С автоматом?
— Времена такие, мать их…
Разряд
смонтировал?
— В линию собрал, — осторожно признался он. — И запустил… Ты там такого нагородил,
а технической документации не оставил. Подбираю оптимальные режимы…
— Я помогу, — серьезно пообещал Насадный. — Хорошо, что в линию собрал, мне
меньше работы… Ковальчук присел на край платформы с теплодувом.
— Ты же не за этим приехал. Скорее, наоборот… И хочешь, чтоб я тебе помог?
— Правильно, как соавтор!
Он посмотрел с сожалением, словно на больного с тяжелым и неотвратимым диагнозом.
— И рука поднимется?
— Сейчас увидишь. Спускайся вниз, — академик сбросил лестницу в пролом. — Я за
тобой.
Томский чудотворец не двинулся с места, взглянул исподлобья.
— Я не принадлежу к этому полудурочному братству, — тяжело произнес он, — вольнонаемный,
свободный художник. И не упертый, как они.
— Тем более! Значит, все понимаешь. Он возбужденно вскочил, но тут же сел.
— В восемьдесят седьмом от нищеты я стал челночить, в Польшу ездил по чужим документам,
сковородками и утюгами торговал, назад тряпье возил… Там на меня и вышли эти
люди… В общем, не знаю, на кого работал, но за два года получил столько, что в девяностом
купил замок в Чехии, восемнадцатый век. В Штаты звали — не поехал, не нравится, здесь
хоть славяне живут… И сделал им примитивную хреновину бурить шахтные стволы электроимпульсным
способом! Никак не мог привыкнуть, все казалось, дурные деньги… А ты
что заработал, академик? За всю жизнь? Как оценили твой талант? Побрякушками на грудь?
Памятником при жизни?
— Мы с тобой залезли в технологии будущего, — все еще пытался образумить его академик.
— А как настоящее может использовать их? В виде оружия? И как оценить?..
Ковальчук начал медленно вставать, и в этот миг Дара выступила из-за спины Насадного.
— Не убеждай изгоя, это бессмысленно! — шагнула к нему и вскинула руку. — Ты искал
счастье — я дам тебе счастье.
Томский чудотворец попятился точно так же, как недавно журналист, влип в стену
штольни.
— Постой! — академик перехватил руку Дары. — Он на самом деле гений! Нельзя лишать
разума настоящее! Пусть он останется…
— Чтобы служить кощеям? Нет, я исполню свой урок, Варга!
Она на миг заслонила Ковальчука, и когда отпрянула в сторону, перед Насадным уже
сидел счастливый, улыбающийся безумец…
Утонувший по брюхо вертолет никак не мог оторваться от земли, вмерзшее в снег шасси
держало крепко, но откапывать уже не оставалось времени. Белый непроглядный вихрь,
поднятый винтами, заслонил и так серенький угасающий день: в это время на Таймыре уже
не гасли яркие звезды. Дара раскачивала машину на амортизаторах, давала превышенные
обороты двигателя, опасно манипулируя ручкой шаг-газа, норовила создать боковой крен,
чтобы вырваться из плена — вертолет оставался на месте, словно приросший к арене цирка.
— Бью по колесам! — крикнул академик. — Надо убрать давление в шинах!
— Давай! Сбавляю обороты!
Насадный приоткрыл дверцу и наугад расстрелял оба передних колеса, потом свесившись,
левое заднее, и когда перевел ствол к правому, вдруг увидел Кошкина, обхватившего
стойку шасси.
— Взлетай! — немо орал бывший пилот, и, уперевшись в снег, пытался оторвать машину.
— Полный газ!
Или что-то другое, но в тот миг ему почудились именно эти слова, считанные с движения
губ.
Со всех сторон к недостроенному цирку неслись призрачные фигуры с ружьями.
— Взлетай! — повторил он команду, наклонясь к розовому уху Дары. — Полный газ!
Она резко увеличила обороты, но машина оставалась на месте, словно привязанная!
Стрелка тахометра ушла в красный сектор, несколько секунд вертолет натужно тянулся
вверх, словно увязшая на липучке муха, и в этот момент Насадный ощутил подземный толчок,
всколыхнувший Астроблему. Машина оторвалась внезапно, прыгнув вверх на сотню
метров, так что Насадный ощутил на себе всю тяжесть космической перегрузки. Кровью налилось
лицо, перекосило рот и красные сполохи заплясали перед глазами. Но, оглянувшись
на Дару, он увидел ее лицо!
Она была неземная женщина, ибо не могла переносить ее притяжения и перегрузок. Он
увидел искаженный, размытый, обезображенный образ, и именно он накрепко запечатлелся в
сознании. Через мгновение, когда машина прекратила стремительный взлет, лик ее снова засветился.
— Мы взлетели! Я оторвала машину! — голос ее был еще искаженным в переговорном
устройстве, но она уже полностью владела собой.
— Это взорвался первый блок перепускной камеры! — крикнул он, хотя ларингофоны
доносили собеседнику даже шепот, — был подземный толчок!.. Машину стряхнуло с земли.
Сделай круг! Сейчас будет еще один взрыв.
Придя в себя, она как бы снова ощутила радость полета и, накренив вертолет, начала
делать разворот. Толчок оказался настолько сильным; что с крыш города сорвало снег,
включилось полное уличное освещение и вздымающимся шаром засиял купол в центре: вероятно,
там прозвучала тревога. По радиальным улицам со всех восьми сторон света к
сияющей сфере как и прошлой ночью бежали люди, занимая свои места. Машина набрала
высоту двести метров, и открылся светящийся круг над городом — охранный, переплетенный
колючей проволокой, очерченный светом и следами от снегохода
Буран
. Тем временем
в небе над головой начало разгораться полярное сияние, дополнительно освещая взбудораженный
живой пятачок среди бесконечного белого безмолвия.
— Посмотри, что у нас на шасси, — попросила Дара. — Кажется, подняли сугроб…
Насадный открыл дверцу, щурясь от потока воздуха, свесился вниз и увидел спину с
бубновым тузом. Кошкин сидел на шасси, обхватив стойку, и вертел головой. Дотянуться до
него было невозможно, да и опасно — ветер буквально выдувал академика из кабины. Тогда
он достал страховочный трос и метнул его в Кошкина — карабин ударил по спине.
— Цепляйся!
Он повернул лицо против ветра, увидел Насадного и будто бы засмеялся. Или ветер так
исказил его лицо…
— Лечу! — вроде бы крикнул он. — Я лечу! В этот миг произошло непонятное: звезды
изменили свое местоположение и полетели с земли. Одна, светящаяся ярко, как Венера, пронеслась
так близко, что можно было дотянуться рукой.
— Что это. Дара? — спросил он, включив СПУ.
В наушниках слышались обрывки каких-то переговоров с землей. Дара не отвечала.
Тогда он втянул назад страховочный фал, закрыл дверцу и протиснулся к своему креслу.
Лицо Дары, после перегрузки принявшее какое-то особенное, божественное свечение,
показалось спокойным, хотя она говорила что-то резкое, прижав ларингофоны к горлу. Он
ничего не понял из радиообмена и сообразил, что дело плохо, когда увидел пролетающие рядом
с кабиной светящиеся трассеры: с земли, из района аэропорта, била зенитная установка.
Белые Братья закупали боеприпасы не только в национальном парке США…
Дара выключила освещение и проблесковые маячки, горели только приборы в салоне, и
оттого земля стала светлее. Она завершила первый круг, ориентированный примерно по периметру
города, и далее пошла с набором высоты.
Шилка
с аэродрома поливала из всех
четырех стволов, независимо от удаления, и всплески пламени прерывались лишь на короткий
миг, когда меняли ленты с боеприпасами. Насадный ощутил в этой стрельбе отчаяние:
время отсчитывало последние минуты существования не отмеченного на карте города Астроблема
и Белого Братства, его населяющего.
Поразительно! У Насадного даже не трепетала и не скорбела душа…
Дара совершила полный разворот.
— Чего мы ждем?
— Не готов второй блок перепускной камеры, — спокойно отозвался академик. —
Идет накопление концентрации газа и его ионизация.
— Я не разбираюсь в тонкостях технологий, — был ответ. — Но у нас расчетное количество
топлива.
— Надо ждать. Я должен это увидеть.
— Что там на шасси?
— Человек. Кошкин.
Завершая второй круг, вертолет попал под прицельный обстрел и две пули продырявили
хвостовую часть вертолета. В салон снова потянуло холодом. Дара взяла ручку на себя и
потянула вверх, одновременно увеличивая радиус разворота.
От взрыва второго блока над городом взвилась снежная пелена, и когда осела, Насадный
рассмотрел спираль вокруг сферы, выстроенную из людей. Они качались, словно маятники,
и длинные тени, видимые только сверху, расчеркивали город на множество трепещущих
радиальных линий.
— Можно ложиться на курс? — спросила Дара.
— Нет… Я обязан увидеть все!
— Но на
Разряде
было всего два блока! Они взорвались! Установки больше не существует!
— Еще немного, — попросил он. — Потерпи.
— В обрез запас горючего! Сколько времени нужно?
— Не знаю, — Насадный не отрывался от стекла боковой дверцы, глядя на свое детище.
— Некогда было делать расчеты. Есть третья камера.
— Нет третьей! Я видела
Разряд
!
— Третья — сам бокс и штольня.
— Но у нас не хватит топлива, Варга!
Он помолчал, взирая на опасные строчки трассирующих пуль, нажал тангенту, спросил
хладнокровно:
— Почему ты называешь меня этим именем — Варга?
— Потому что ты — Варга, хранитель соли Вечности. Это твой рок.
— Я подумал, нечто другое.
— Что именно?
— Мне слышится иной смысл… Кажется, моя мать называла так отца… В минуты нежности…
— Не отвлекай меня! — она уронила, а потом выровняла падающую машину, и тем самым
спасла от огня
Шилки
. — С аэродрома взлетел вертолет. Ты видел?
— Нет…
— Сейчас увидишь…
В тот же миг из непроглядного, расчерченного звездами пространства ударила очередь
из крупнокалиберного пулемета. Пронизанный навылет дюраль засвистел пробоинами. Дара
резко уронила машину вниз и по косой стала уходить к земле.
— Скоро?! — услышал он сдавленный голос.
— Не знаю… Не знаю!
— Уже семь минут в минусе!
— Еще один круг.
Она помедлила, сказала холодно и бесстрастно:
— Нас атакуют слева. Бей иллюминатор. Насадный трижды ударил стволом автомата в
выпуклый квадрат стекла — даже трещины не появилось…
— Бей! — крикнула она, забыв включить СПУ — прочитал по губам.
Очередь вынесла лишь рваный лоскут триплекса, свистящий гул в кабине заложил
уши, показалось, крупные звезды, захваченные вакуумом, втягиваются и кружатся в салоне.
Ослепленный ими, Насадный ощупью перевернул спаренный магазин и передернул затвор.
— Слева по борту… Полета метров… В тот миг он уже не разбирал, откуда звучит команда
и кто отдает ее; звездный косой ливень высветил туповатую кабину тяжелой
шестерки
,
и академик не целясь, ведомый интуитивным чутьем, нажал спуск.
Он не видел попадания, да и не мог видеть из-за яркой и долгой вспышки на конце
ствола. Когда же затвор в последний раз толкнул руку и остался в открытом положении, а
стремительно мелькающие, слившиеся в Млечный Путь, звезды прекратили свой бег из-за
того, что Дара круто переложила машину на другой бок, Насадный услышал прежний жесткий
голос:
— Пришедшее из земли да пусть уйдет в землю.
Через несколько секунд над сумеречной, исчерченной неясными сполохами тундрой
полыхнула яркая и долгая вспышка, огненный шар взметнулся вверх, осветив гигантский
круг багровых снегов, и, чуть ли не достав вертолета, медленно истаял, рассыпался и угас,
как новогодняя иллюминация. Академик сначала ослеп, и когда проморгался, увидел внизу
правильный светящийся круг, разбитый на сегменты радиальными улицами, примыкавшими
к сияющему куполу, как лучи к солнцу. Город еще оставался цел и невредим, сбитый с крыш
снег лишь четче обозначил его контуры и общий рисунок.
— Расчетное количество топлива — минус девятнадцать минут, — сухо прозвучало в
шлемофоне. — Это минус восемьдесят километров до конечного пункта.
— У нас на шасси человек! — вспомнил Насадный. — Придется втягивать его без посадки!
— На зависание уйдет много топлива!
— Но он замерзнет, за бортом двадцать мороза. Она не ответила, увела машину за святящийся
круг колючей проволоки и, не снижаясь, застопорила ее в воздухе. Насадный открыл
дверцу, скинул трап, и, зацепившись за страховочный трос, осторожно выполз на ступени.
Поток воздуха бил сверху и норовил сбросить вниз, академик чувствовал себя космонавтом,
вышедшим в открытый космос, — настолько опасным и одновременно чарующим
было пространство вне кабины.
Он много раз видел Астроблему во всех ракурсах и при любом освещении: в июльскую
полярную полночь она приобретала лунный, космический вид из-за длиннейших теней, роняемых
на безлесную тундру. Но уже в сентябре, если смотреть с высоты птичьего полета,
город превращался в плоскую, невыразительную кляксу среди всхолмленного ландшафта
нетронутых, девственных ягельных полей с частыми вкраплениями крупных изумрудных
озер. В середине зимы, когда холод переваливал за пятьдесят и всякий источник тепла превращался
в столб тумана — прибавить к этому непроглядную полярную ночь с густой осыпью
морозной иглы, нечастыми и высокими полотнищами северного сияния, не достающего
поверхности тундры, — Звездная Рана вообще исчезала из виду, размываясь в сумерках.
Впрочем, как и в долгие, сильные метели… И потому возникало обманчивое чувство,
что выстроенный в Заполярье город таинственен, многообразен в своих проявлениях и потому
вечен.
— Ну что там? — голос Дары в наушниках привел в чувство. — Ты достал человека?
Он не отвечал, поскольку не мог оторвать руки от трапа, чтобы включить тангенту
СПУ. Сполз еще ниже, ощутил под ногами опору последней ступени, и, утвердив три точки
по законам скалолазов, только тогда потянулся рукой к бубновому тузу.
Сначала показалось, что промахнулся и трогает рукой металл. Но когда приоткрыл глаза,
сквозь слезы увидел лицо Кошкина и свою руку…
Кошкин улыбался, даже обратившись в каменную глыбу, намертво приросшую к стойке
шасси.
— Минус двадцать пять минут — не дотянем сто километров, — предупредительно
прозвучало в ушах.
— Понесу тебя на руках, — так же спокойно отозвался академик, включив СПУ.
— Не отвлекай! — был приказ. Насадный заполз в кабину, закрыл дверцу и сел на пол
у входа. Откуда-то снизу била струя горячего воздуха и тут же таяла в выстывшем салоне,
однако обмороженное лицо заломило. Дара видела, что он вернулся один и ничего не спрашивала.
Двигаясь, словно закованный в скафандр, он вытащил из-под баков брезентовый чехол
с двигателя, заткнул дыру в разбитом иллюминаторе. Потом забрался на место штурмана
и, грея дыханием пальцы, стал смотреть за окно.
В глазах еще долго стояло улыбающееся лицо Кошкина — точь-в-точь такое же, как в
латангском аэропорту, когда он просил деньги на коньяк, чтобы разогреть кровь…
— Заходим еще на один круг, — сообщила Дара, неожиданно ставшая щедрой на топливо,
— Странно, с земли перестали стрелять… Что бы это значило?
Академик не мог рассчитать, когда сработает последний, третий блок перепускной камеры
Разряда
, поскольку он не был предусмотрен проектом, однако существовал по вине
гениального безумца Ковальчука. Изучая агрегаты установки, он вырезал отверстие в ионизаторе,
чтобы посмотреть начинку, и это простейшее действие автоматически превратило
космическое оружие в земное. Точнее, в подземное. Выпущенная на волю смесь газов медленно
заполняла бокс и весь катакомбный цех, и когда его соотношение достигнет критического
значения, в третий раз автоматически сработает ионизатор. Едва освещенная штольня
вначале должна просто засветиться, как гигантская неоновая лампа, затем набрать высочайшую,
слепящую яркость и тогда автоматически включится ГИН — генератор импульсных
напряжений…
Он еще не знал, — и никто в мире не знал, — что произойдет в миг, когда искусственная
молния, сорвавшись с огромного медного шара-разрядника, достанет другого, проделав
путь в четыре метра наперекор ионизированной внешней среде…
Академик больше не отрывался от лобового стекла, поскольку Дара почему-то уронила
машину в пике и с высоты семисот метров понеслась в центр города, на светящийся купол.
Он заметил момент включения ГИНа, когда освещение периметра и улиц города сильно упало
и почти спрятало землю от взора — генератор набирал десять миллионов вольт, накапливая
их в конденсаторы. Дизель-электростанция была рассчитана на такое напряжение лишь
при условии, если город будет полностью отключен от питания.
Набор мощности длился несколько секунд, после чего улицы осветились еще ярче, благодаря
резкому скачку энергии, и первое, что увидел Насадный, — тугая спираль людей вокруг
сферы вдруг повалилась на землю, словно домино, выстроенное по кругу, затем дрогнул
и, обратившись в белый снег из дробленого стекла, осыпался купол, его металлическая
основа вмиг превратилась в черный остов, напоминающий грудную клетку выветренного в
степи человеческого скелета.
И только потом, распространяясь от центра к периферии, пошла волна вздымающегося
снега. Она катилась вдаль, вширь и ввысь, так что скоро машину окутало снежным вихрем, и
город внизу исчез в исчерченной огненными сполохами, густой грозовой туче. Насадный не
видел его разрушения и потому оставалось чувство, будто он еще жив, как остается навечно
живым отец, к которому ты не успел на похороны…
Дара взяла ручку на себя и тянула, пока в небе вновь не показались звезды.
В воздухе и тем более под занавесами полярного сияния было невозможно испытать
силу подземного толчка. В Латанге не было сейсмостанции, и лишь в Усть-Тарее и фактории
Новорыбная было зафиксировано землетрясение силой четыре балла — зазвенела посуда в
шкафах, закачались лампочки и кто-то споткнулся на ровном месте. Однако же по расчетам в
эпицентре оно составляло выше двенадцатибалльной оценки по шкале Рихтера…
17
Грузовой вертолет Ми-6 с керном, упокоившимся Аквилоновым и стариком Менуховым
на борту стартовал ровно в полдень. Зимогор уж было облегченно вздохнул: остальные
два с начальством теперь не задержатся, однако у прилетевшей публики был свой четко соблюдаемый
регламент: едва утих ветер поднятый винтами, как бортпроводники оставшихся
двух правительственных машин стали затаскивать под сети раскладные столики, стульчики и
коробки со снедью.
Обеденное время и прием пищи являлись обязательным ритуалом, и нарушить его не
могли ни аварийная скважина, ни только что застрелившийся начальник экспедиции. За Зимогором
прибежал Ангел — самый низший по иерархии среди гостей, однако разговаривал
как с еще более низшим, несмотря на недавнее повышение. Олег явился перед честной компанией,
когда та уже хорошо выпила и закусила. Стюардесса поставила ему стул перед чистым
прибором, и он оказался лицом к лицу с женщиной в черном деловом костюме. На новоиспеченного
начальника экспедиции кроме нее и улыбчивого бы
...Закладка в соц.сетях
