Жанр: Драма
Сокровища на земле
...ы цивилизацией,
огненной водой
и колхозной жизнью, однако же в
тундре чужого не возьмут, если только это не спирт. Для академика город не умер, а как бы
временно опустел, законсервировался до следующего поколения, впал в спячку, чтобы потом
проснуться и вновь стать молодым. Покидая его, Святослав Людвигович сам проверил, не
осталось ли воды в отопительных системах жилых домов и зданиях строящегося комбината,
все ли окна
В аэропорту Пулково Дара вручила новый паспорт и внезапно ошарашила жесткой и
безапелляционной командой:
— Все время держись строго за моей спиной. В твою сумку я положила автомат и боеприпасы.
Нужно пройти спецконтроль.
— Зачем нам нужен автомат? — тупо спросил он. — Ты собираешься отстреливаться
от кого-то?
— Это твое оружие, и отстреливаться будешь ты. В случае, если меня не будет рядом.
Ее непререкаемый тон, с одной стороны, нравился Насадному — Дара знала, что делала,
и до Латанги они долетели без всяких приключений, протащив оружие через два спецконтроля;
с другой — академик постоянно ощущал уязвленное самолюбие и ущемленную
собственную волю. Пока совершали перелеты и пересадки, она казалась жесткой, отстраненной
и говорила мало, лишь дежурные фразы-команды, и поймать ее взгляд было совершенно
невозможно. В самолете от Красноярска ему показалось, что Дара на минуту задремала, и
Насадный, не скрываясь, стал рассматривать ее лицо, вспоминая первую встречу в Латанге и
произнесенное сокровенное — тс-с-с…
— Не отвлекай меня, — металлическим голосом проговорила она, не поднимая век. —
Отвернись и смотри в иллюминатор.
Он отвернулся и не смотрел до самого конца пути… В латангском аэровокзале Дара
оставила его с сумками, а сама скрылась за зеленой занавесью, разделяющей здание надвое.
И в тот же миг он почувствовал свою беззащитность. Словно голый стоял среди толчеи! И
каждый мог оскорбить, обидеть, отнять вещи или сделать какую-нибудь гадость. Он противился
этому не знаемому раньше ощущению и ничего не мог поделать с собой, пока она не
вернулась.
— Твой город погиб, — сказала Дара. — Потому что полностью находится во власти
кощеев. Они контролируют всякий доступ к нему, и без их ведома попасть туда очень трудно.
Но возможно. Займи освободившееся место, сядь и жди меня. Я пойду искать пути.
Он не хотел, чтобы его город погиб, ибо однажды, когда только начинал разведку алмазов,
ему выпало побывать в настоящем мертвом городе — в Нордвике. И впечатление осталось
ужасное: тлен, дух мертвечины проник в душу и много дней не выветривался, как едкий,
вездесущий дым. Во время войны в шахтах бухты добывали коксующийся каменный
уголь, которым загружались американские и английские суда, привозившие в СССР боевую
технику и продукты. Он был настолько ценным, что его везли через моря и океаны, невзирая
на немецкие субмарины; а чтобы добывать, выстроили город с двух- и трехэтажными домами,
магазинами, булыжными мостовыми, от шахт до причала проложили железную дорогу,
по которой ходили настоящие паровозы. Нордвик прожил до сорок шестого и умер вместе с
шахтами. Вернее, шахты еще использовались для хранения мобзапаса продуктов на весь азиатский
Заполярный круг, и люди жили — кладовщики и охрана. И все-таки брошенный город
умер и разлагался, словно не прибранный, не захороненный труп, смердил, пугал пустыми
глазницами окон, вечным, несмолкаемо-скорбным скрипом, тяжкими вздохами сквозняков,
вырывающихся из дверных проемов, разинутых, как беззубые старческие рты. Даже на
пустынных, заброшенных кладбищах не бывает так печально и жутко, поскольку там есть
покой и горделивое молчание могил под крестами или камнями, там нет ни вида, ни запаха
тлена, ибо землю уже отчистила и отстирала природа — трава, мхи, молодые побеги деревьев,
особенно бурно растущие над прахом. Здесь же этот мертвый город, как великий и неприкаянный
грешник, продолжал шевелиться, трястись и скрипеть костями, издавать заунывный,
тоскующий вой, и более всего почему-то поражало воображение, когда оставшиеся
редкие стекла кровенели от отблесков заходящего солнца, словно ненавидящие весь мир
глаза, и вдруг ни с того ни с сего в полной тишине и безветрии раздавался протяжный шелестящий
звук, как предсмертный стон, и вмиг растворялись остатки окон, двери и вылетали
густые столбы пыли, бумага, лохмотья перепревшего тряпья и прочий легкий мусор. То ли
рушились перекрытия, выдавливая содержимое дома, то ли уж действительно нечистая сила
выметала следы человеческого существования и долго потом носила, кружила в воздухе, и
длинные ленты сорванных обоев, склеенных из цветных картинок из американских, английских
и советских журналов, плавали, словно хвостатые змеи.
И нужно было еще не одно тысячелетие, чтобы все здесь обратилось в тлен, в землю,
поросло травой и мхами…
Академик все время помнил Нордвик, иногда видел во сне, как, обуянный знобким
страхом, он бродит по улицам, на обочинах которых стоят
студебеккеры
на спущенных
колесах, словно коростой, охваченные лишайником, висят оборванные провода и на тротуарах
стоят американцы в шляпах — восковые фигуры, высохшие мертвецы…
Святослав Людвигович не считал себя особенно впечатлительным человеком — сказывалось
лютое блокадное детство, однако понял, отчего погиб и почему так неприятен шахтерский
город в бухте Нордвик — его построили заключенные! Второпях согнанные подневольные,
в муках смертных пребывающие люди! Да что же они могли построить?! Невзрачные,
барачного типа дома, расставленные по тундре вкривь и вкось? И не души свои вложили
в них, не тепло сердец — свои безмерные страдания, свою тоску, которая и живет до сих
пор в мертвом городе.
Никто из них не вернулся на свободу: сгинули в шахтах, вымерли в бараках, и тела их
до сих пор целехоньки в вечной мерзлоте…
Душа протестовала, сотрясалась, однако было! Было предчувствие, что и с его городом
случится нечто подобное, хотя строительство шло серьезное, на века; среди каменистой тундры,
в живописном месте у изгиба реки вырастали не просто коробки — здания, стилизованные
под архитектуру Питера, и по-московски радиально расположенные улицы. Был даже
маленький, уютный Невский проспект, пока что один, но лиха беда начало! Он гордился
своим городом, придирчиво совался во все архитектурно-планировочные дела, сам определил,
где быть каналу, мостикам через него, аллеям и рощам из лиственницы. И все-таки
главной гордостью Насадного был сотворенный по его инициативе и его стараниями Купол:
громаднейшее, в три тысячи квадратных метров, сооружение из толстого небьющегося стекла
треугольной формы и жесткой стальной конструкции из нержавейки. Он располагался на
центральной площади города, куда сбегались все улицы, и являлся как бы его головной частью.
Космонавты, увидев его свечение и еще не зная, что это там строится в арктической
тундре, сразу же дали название— Бриллиант, солдаты из строительных подразделений называли
просто Фонарем, а талабайцы окрестили Купол большим чумом и сказали, что только
большой человек может построить такой светлый и теплый чум. И, простодушные, уже слагали
легенды, пели песни в своих дальних дорогах на оленьей упряжке.
Пока столичные архитекторы мечтали о полярных городах под куполом, академик его
построил. Пусть не город, но некий небольшой мир, где человек после тяжелого труда и палящего
холода мог бы почувствовать себя легко, раскованно, как на южном побережье теплого
моря, где растут тропические растения, журчат по камешкам ручейки, бьют фонтаны,
цветут розы, магнолии и летают беззаботные птицы. Чтобы мог он не просто зарабатывать
здесь деньги и считать месяцы и дни до окончания контракта, тешась мыслью об иной, нормальной
жизни, а жить полнокровно, испытывая чувства удовлетворения, благодати и покоя.
Воплотить до конца замысел Насадного не успели из-за резкого сокращения капвложений,
однако Купол все же запустили в действие. Пусть не было еще в нем пальм, карликовых
кипарисов и розариев, зато всю полярную зиму люди могли ходить босиком по траве английского
газона, выращенного на плодородной земле, привезенной с материка. Босиком! Когда
на улице мороз за пятьдесят или пурга со штормовыми порывами ветра…
Единственное, что вначале академик считал сделанным не по-хозяйски, так это то, что
город из-за красивого места поставили прямо на алмазоносной руде. Драгоценные камешки
лежали под ногами, скрытые метровым слоем наносов и закованные в монолитные породы.
Спустя же некоторое время он неожиданно увидел в нерачительном этом действии глубокий
символический смысл — и хорошо, что люди, живущие в арктическом городе, станут попирать
алмазы ногами, ибо настоящая ценность жизни вовсе не в этом сверхтвердом минерале.
И сейчас, бродя по латангскому аэровокзалу в поисках свободного места, он вспоминал
свой город, мысленно уже ходил по его улицам и не спешил, как бывало обычно; он знал,
что назад уже не вернется, и, словно космонавт, проходил адаптацию к среде.
Он снова привыкал к Заполярью и его нравам, и все больше отмечал перемены: исчезли
самоуверенный, независимый дух, широта, размашистость полярников. Ходили уже не вразвалку,
смотрели беглым взглядом, говорили тише и часто роптали, чего вообще никогда не
было в этих местах. Насильно сюда никого не гнали, люди ехали кто за туманом кто за
длинным рублем, с надеждами и радостью. Но теперь в приглушенном говоре пассажиров
слышался некий шелест неудовольствия, так шелестели тараканы по деревянному полу. Святослав
Людвигович наблюдал эту жизнь не от скуки ожидания; он любил ощущать ее живой
ток крови, мысленно соразмеряя со своим током и как бы определял их общий накал. И сейчас
соразмерил и определил, что накал этот опять совпадает, ибо он сам давно шелестит, как
таракан, от внутреннего, печального ворчания; и у него самого нет той прежней широты и
размаха.
Одновременно многое оставалось знакомым: по толпе, как и в прежние времена, шныряли
вербовщики — два крепких молодых парня в длиннополых пальто и белых рубашках с
галстуками, останавливали пассажиров, заговаривали, и если кто-то шел на контакт, проявлял
интерес, отводили в сторону, беседовали уже конкретнее, и улавливаемые обрывки их
фраз тоже были знакомыми — сулили хорошие деньги, отличные условия. И академик радовался,
что жизнь в Арктике продолжается, несмотря ни на что, пусть теперь выглядит подругому,
течет немного иначе, однако же вот летают еще куда-то люди! Правда, видимость
обилия народа создавалась из-за ремонта половины здания, но такие знакомые теснота, простота
отношений — подходи и заговаривай с любым человеком, как со своим… Ничего не
изменилось и в радостном кличе, когда один за другим начали открывать дальние заполярные
аэропорты и объявлять посадки, зазвучали в ушах такие знакомые названия: Тикси,
Диксон, Чокурдах, Анадырь…
Ради любопытства Насадный оттянул край зеленой сети, за которой скрылась Дара, заглянул
в полуосвещенную часть аэровокзала — натуральный евроремонт! И настоящие
джунгли из вечнозеленых растений в пластмассовых кадках. Правда, не такой высоты и размаха,
с которыми академик намеревался засадить Купол в Астроблеме, но все-таки. И судя
по представительству компании в аэропорту, можно предположить, что эти братья Беленькие
наворочали в купленном городе будущего…
Но не возмутилась хозяйская рачительная душа академика; он знал, для чего вколачиваются
такие деньги, зачем облагораживаются внутренности старого, ветшающего здания.
Таймырские алмазы стоили того. Уже здесь, на пороге города будущего, всякий уезжающий
туда должен был ощутить, руками пощупать иной, почти нереальный мир. Там, за зеленой
сеткой, наверное, было уютно и хорошо в облицованных пластиком под черный мрамор стенах,
под подвесными потолками, на полу, покрытом пробкой в клетку, как шахматная доска,
и в кущах пальм и магнолий.
Безумство, блеск и нищета. Божий дар и яичница…
Тараканы доползали до разграничительного барьера, утыкались в сеть и вдруг шарахались
назад, словно от кипятка…
Это было совсем новое явление для Арктики — штопать старье золотыми нитками, наводить
внешний глянец, когда на рулежных дорожках аэродрома ямы и колдобины от морозного
выветривания, едва заляпанные самодельным асфальтом…
Глупая щедрость или щедрая глупость… К вечеру пассажиров разгребли, рассовали по
самолетам, и аэровокзал постепенно опустел. Святослав Людвигович сел на банкетку у стойки
буфета — наконец-то места освободились — заказал ужин на двоих — олений язык и
коньяк. Рыночный сервис дошел и до здешних мест, обслуживала теперь не вечная теткабуфетчица
в песцовой шапке, наливавшая ровно сорок девять граммов без всякой мерки, а
настоящий бармен — молодой человек в белой рубашке.
Дара пришла, когда академик доедал и допивал вторую порцию.
— Сейчас закажу еще! — он позвал бармена, ощущая резкий прилив радости. — Так
долго ждал!.. И чувствовал себя неуютно.
— Ничего не нужно, — по-прежнему холодно сказала она. — Если ты сыт, идем в зал
ожидания. Там полно свободных мест.
Они нашли два не совсем растерзанных кресла в дальнем углу у окна и сели. Дара вытянула
ноги и незаметным движением расстегнула молнии на сапогах: она устала, но не показывала
виду.
— Мне пришлось купить вертолет, — положила голову на спинку кресла. — Сейчас
механики ставят дополнительные баки… Вылетаем, как только закончат работу.
Он постепенно переставал чему-либо удивляться — если можно купить город, почему
бы не купить вертолет?
— Надеюсь, вместе с пилотом? — в шутку спросил Насадный, разогретый коньяком и
ее возвращением.
Она не ответила, опустила веки, и академик замолк, помня, что в такие минуты нельзя
отвлекать. Он знал, что Дара не спит, не дремлет, а находится в некоем самоуглубленном,
отвлеченном от мира состоянии, вроде медитации; он не хотел даже вникать в то, что с ней
происходит, сознавая, что все равно не сможет объяснить себе природу ее существования.
Пока Насадный воспринимал спутницу как явление аномального характера, закрытое для
понимания: есть же на свете вещи, не подвластные разуму, например, пророческие сны, египетский
сфинкс или тот же забытый сад, где он жил в эвакуации. И нет смысла проникать в
тайную их суть, дабы не исчезло очарование жизнью. Он сидел рядом и вспоминал, как
впервые увидел Дару в этом порту, и коньячное тепло, разбегаясь по крови, обращалось в
жар. Ему хотелось погладить ее руку, безвольно лежащую на колене, однако, боясь вывести
спутницу из
медитации
, он делал это мысленно и все равно ощущал прикосновение. При
этом пальцы Дары чуть подрагивали и глубже вжимались в пушистый мех норковой шубки,
как бы если он гладил руку на самом деле. Увлеченный этой необычной и притягательной
игрой, он перевел взгляд на лицо и так же мысленно провел ладонью от виска вниз по
щеке — она отозвалась и сделала движение, словно хотела прильнуть к его руке. Плотно
сжатые губы ее порозовели и чуть приоткрылись — точно так же, как когда она шила Насадному
амулет.
И вдруг ее шея расслабилась, голова склонилась чуть набок и вниз, отчего высокая соболья
шапка соскользнула с волос и свалилась академику на руки. Состояние
медитации
перешло в сон, причем такой глубокий, что она ничего не почувствовала, когда Святослав
Людвигович попытался надеть шапку. И тогда, с оглядкой, по-воровски, он прикоснулся к ее
руке, взял пальчики в ладонь и ощутил легкое жжение и покалывание, исходящее от них. В
это время из-за зеленой сетки, как из джунглей, вышел человек в белой униформе — то ли
охранник, то ли какой-то чин — медленно прошелся по залу, метнув несколько раз взгляд в
их сторону, сказал что-то бармену и так же степенно уплыл за свой занавес. В тот час в аэропорту
Латанги было на редкость пусто: за спиной, ближе к буфету, сидели две долганки в
малицах, в углу спал волосатый бродяжка да бармен убирал столики. И теперь академик боялся,
что посадят какой-нибудь транзитный борт, навалит народу и исчезнет это удивительное,
чарующее состояние возле спящей женщины.
Как раз произошло то, чего боялся: через несколько минут после того, как униформист
из райских кущ
Белого братства
исчез за сеткой, громко хлопнула дверь и в зале очутился
типичный загулявший северянин в дохе нараспашку, унтах и шапке, болтающейся за спиной
на завязках. Шаркающей походкой он выбрел на середину зала, обвел его мутным взглядом
и громко спросил бармена:
— Эй, виночерпий! А русских телок сегодня нема? Талабайки засуетились, засмеялись,
и лишь сейчас академик понял, что проституция докатилась и до этих суровых просторов.
— Нема, — отозвался бармен, убирая стойку. — Возьми этих олениц…
— Да не хочу я! Надоели! — загрохотал клиент. — От них псиной несет!
Насадный осторожно встал и, мягко ступая, подошел к северянину.
— Сбавь на полтона, приятель, — посоветовал тихо. Тот отступил назад, смерил взглядом
академика.
— Тебе чего, мужик? Вали отсюда!
Открыв принцип действия
Разряда
, он одновременно открыл природу человеческой
ярости и гнева: душа ему представлялась перепускной камерой, куда поступал невидимый
летучий газ возмущенных чувств, смешивался там с энергией физической силы, и когда сознание
обращалось в электрическую искру, происходил взрыв.
Сейчас он опасался разбудить Дару и старался остудить голову.
— Рот закрой! Женщину разбудишь.
— Чего? — северянин глянул в глубь зала и заметил разбросанные по спинке кресла
волосы Дары. — Твоя баба? Сдай на пару часов?
Академик не удержал искру — врубил по челюсти так, что захрустели собственные
пальцы, и пьяный жлоб упал навзничь, задрав ноги. Бармен встал в стойку, из джунглей выглянул
униформист, а долганские ночные бабочки сложили крылышки и замерли.
— Еще раз вякнешь — пасть порву! — шепотом пригрозил Насадный на понятном северянину
языке.
— Ну, бля, мужик!.. Труба! — тот встал на ноги, в руке щелкнул выкидной нож. —
Мочить буду!
В этот миг Насадный вспомнил об автомате, но сумка была слишком далеко — попробовал
оторвать ближайшее кресло: северянин надвигался совершенно трезво, мягко и играющее
лезвие ножа в руке напоминало змеиный стреляющий язык. Академику вспомнился
Кошкин и чеченец, зарезанный в этом зале…
Но вдруг этот неотвратимый таран замер, будто остановленный невидимым ударом в
лоб, мгновенно ослаб, выронил нож и повалился на колени. Искаженное гримасой ужаса лицо
его застыло в маску, покрылось испариной, трясущиеся руки лапали грязный пол. Извиваясь,
с утробным булькающим звуком, он пополз задом к входной двери, и тогда академик
оглянулся…
За его спиной чуть поодаль стояла Дара с рукой, поднятой на уровень лица. Она была
прекрасна, грозна и источала какой-то льдистый и одновременно обжигающий свет, от которого
в глазах наворачивались слезы.
Северянин уполз за дверь, впустив облако пара: на улице морозило…
— Прости, я заснула, — неожиданно виноватым тоном произнесла Дара. — Почему-то
расслабилась…
— Это я сделал, — признался академик и подняв нож, закрыл лезвие. — Возьму на память…
— Что — сделал?..
— Усыпил тебя, — улыбнулся он, смаргивая слезы. — Ты не спала трое суток…
Тон ее мгновенно изменился, пахнуло холодом.
— Больше не смей. Я не могу оставить тебя без прикрытия. Видишь, что получилось?
— Что же, теперь мне все время сидеть за твоей спиной? Под твоей крышей?
— Ты пока еще беззащитен.
— Но почему? — он пошевелил разбитыми пальцами, сжал кулак.
— Потому что Странник, — отрезала Дара. — А все странники беззащитны и уязвимы…
Но ты станешь Варгой. Я вижу твою судьбу!
12
В тот момент, когда охранник Конырева вручил ему ключи и документы, Зимогор не
оценил замысла богатенького приятеля и не почувствовал, что значит конь для мужчины. Но
когда вечером, приняв дела старшего инженера, подошел к своему дому и увидел вишневую
девятку
, вдруг услышал ржание горячего жеребца. Два часа кряду он гонял машину по московским
улицам, часто нарушая правила и совсем забыв, что нет при себе удостоверения
водителя.
И удовлетворенный, расчувствовавшийся, полетел в офис к Славке. Тот сидел за своим
столом и разговаривал с молодым негром: на заправках Конырева работали исключительно
африканцы, набранные из Института имени Патриса Лумумбы или просто с улицы. С одной
стороны, он выглядел абсолютным противником расизма, с другой выражал его крайнюю
степень.
— Пусть черные обслуживают белых, — говорил Шейх, когда ему задавали специфические
вопросы. — Я не хочу унижать русских рабским трудом.
В то время русские просто ходили безработными и голодали…
Конырев мгновенно выгнал негра из кабинета, кивнул в его сторону.
— Неплохой пацан. Хотел купить заправку. А деньги, стервец, заработал на наркоте и
сутенерстве. Черными девками торговал и героином. Как ты считаешь, продать ему? Или
нет?
— Спасибо за тачку. — сказал Олег. — От души.
— Ага, оценил! Значит, с работы пнули?
— Не совсем… Едва удержался.
— А что ты за нее держишься?
— Если бы уволили совсем, отрезали бы путь в Манораю. А я хочу туда.
— Может, тебе заправку продать? Одна продажная есть… В рассрочку?
— Слава, я белый человек…
— Так слушай, белый человек, — президентское кресло застонало под Славкой. — Никак
из головы не выходит… Вспомнил я одну цыпочку из архива Министерства геологии.
Правда, ей сейчас уже лет тридцать, но была прелесть!.. Позвонил и заказал на твое имя обширную
справку по Манорайской впадине. Поедешь завтра и возьмешь. Можешь вместе с
Наташкой.
— Мне с тобой никогда не рассчитаться, — буркнул Зимогор. — Ты всех так цепляешь
на крюк?
— И еще. Этот твой космический мусорщик оригинальная личность, но дитя советской
системы. — Шейх достал ежедневник и стал читать. — Закончил Высшую комсомольскую
школу, работал секретарем на плавбазе рыбфлота в Мурманске. За попытку перехода финской
границы получил три года. После отсидки под чужой фамилией поступил на географический
факультет, однако отчислили с пятого курса, когда вскрылся обман. Через год задержан
на территории Китая за незаконный переход, пять лет исправлялся на рисовых полях,
затем был передан советской стороне и еще два года рубил лес в Коми. Остался там на жительство,
работал в леспромхозе и добивался выезда в Монголию, но не получил. Потом оказался
в Свердловске, там женился на еврейке и выехал с ней в Израиль как диссидент. Получил
израильский паспорт, обокрал жену и ее родственников и морским путем отправился в
Индию, но по пути был схвачен Интерполом, возвращен в землю обетованную, где его разоблачили
и отправили на девять лет рыть оросительные каналы на оккупированных землях.
Оттуда с помощью палестинцев бежал в Иран, а потом через воюющий с советскими войсками
Афганистан снова хотел пробраться на китайскую территорию Тибета, но попал в
плен к моджахедам и был случайно отбит нашими солдатами. Вернули в Россию, незаконно
продержали два года под следствием, после чего дали паспорт на настоящее имя и выпустили
на свободу. Он женился и уехал на Алтай, по месту жительства своей супружницы.
Конырев прочитал все это чуть ли не на одном дыхании, отвалился в кресле и отпыхиваясь,
добавил:
— Я менял города, я менял имена!..
— Явный неудачник и бессребреник, — определил Зимогор. — Которых ты терпеть не
можешь.
— Да, и это правда, не могу, — подтвердил Шейх. — Их воспели и подняли, бессребреник
стал объектом для подражания. В результате навязали нации нищенскую психологию…
Но твой знакомый мусорщик, наоборот, весьма преуспел, если учитывать одну маленькую
деталь. Еще в комсомольской школе стал сотрудником внешней разведки. И в наших
лагерях не сидел, а проходил специальную подготовку или вообще выполнял особые
поручения партии и правительства.
— А в китайских?
— В китайских сомнительно. Но в израильской по полной программе, причем год — в
специальных кандалах! — с удовольствием сообщил Конырев. — За дерзкое поведение: постоянно
обижал охрану!
— Чем же он занимался в разведке?
— А вот этого не знает даже Эксперт, который знает все!
— И почему они его на Тибет не пустили? — чуть невпопад спросил Зимогор.
— Кто сказал — не пустили? — засмеялся Конырев. — Скорее всего, бывал он там, и
много раз. Но это пока скрывают от моего улыбчивого Эксперта. Но завтра он поедет к директору
и все узнает.
— К какому директору?
— Разумеется, службы разведки!
— Он что, работает у .тебя, этот бывший министр? — невесело усмехнулся Зимогор. —
Вроде бы и не африканец…
— Нет, не работает. Но финансисты очень любят деньги.
— Ты ему платишь?
Шейх вылез из кресла, как медведь из берлоги, и только не зарычал:
— Кому я только не плачу…
В тот вечер Зимогор успел заехать к матери в Перово. Она была на пенсии, но все еще
работала врачом на станции
скорой помощи
. Отец же всю жизнь просидел за баранкой,
последние лет десять дальнобойщиком, развозил дефицит — подшипники по автомобильным
заводам. Однажды его КамАЗ обнаружили на проселке неподалеку от трассы в Горьковской
области, груз и водитель бесследно исчезли, и мать до сих пор не знала, жена она
или давно вдова. Горе это не забывалось и все время жило в доме вместе с матерью. И было
у нее еще одно — никак не могла женить Олега, однако с этой бедой вроде бы уже свыклась,
и на семейных праздниках, когда собиралась родня и непременно начинала обсуждать эту
тему, мать с
...Закладка в соц.сетях
