Жанр: Драма
Сокровища на земле
...истов, дескать, тебе с ними работать;
тут же как с цепи сорвался. Олег ожидал определенной реакции, но не такой резкой — не дал
ни одного аргумента привести, не выслушал, не расспросил: такое чувство, будто уже знал,
что произошло в Горно-Алтайске.
Врученная им папка с секретными материалами нового света не проливала на проблему
Манораи, ибо содержалась там строго дозированная информация, подготовленная кем-то и
совсем недавно (печать компьютерная), но даже она полностью меняла представление о геологической
структуре района. Потому Иван Крутой и заставил готовить новое обоснование.
С подобными
двойными бухгалтериями
сталкиваться приходилось не раз: по территории
бывшего СССР геология десятков районов была засекречена и умышленно искажена для
общего пользования. Ничего особенного, такое даже в Африке проделывают. Приложенная
геологическая карта впадины и трех куцых разрезов хоть и абстрактно, однако же вполне
прилично отображала область древних разломов и вулканической деятельности, ну и метров
до пятнадцати аллювиальных отложений — то есть рыхлятины, на которой живут люди, растут
лес, трава, картошка. Полезных ископаемых, кроме песка, щебня, глины и небольших
залежей пемзы, никаких. В общем, таких пустых недр на земле предостаточно.
Однако при этом Зимогора смущали два обстоятельства: зачем и кому понадобилось
устраивать двойную геологическую бухгалтерию (скрывать-то от супостата нечего!) и за каким
чертом, начиная с восемнадцатого года, в Манорайской котловине работало в разное
время аж четырнадцать секретных экспедиций, и двенадцать из них — геологические. И если
раскинуть по годам, то получалась любопытная вещь: при каждом приходящем к власти в
России, начиная от Ленина и кончая Горбачевым, примерно через полгода с начала правления
в Горный Алтай засылалась экспедиция. Но или никто словом не обмолвился, или исполнитель,
готовивший эти материалы, умышленно скрыл, с какой целью рыскали там геологи
и дважды — археологи и фольклористы.
Получалось, что нынешний президент решил не отстать и тоже отметиться в Манорае с
помощью опорной скважины глубиной в семьсот метров.
Таких там еще не бурили…
Ответ на столь сложную загадку вырисовывался сам собой и был прост: каждый раз
появлялся какой-нибудь Мамонт и не давал достичь результата. Но тогда зачем американцы
и иже с ними хотят повесить спутник над котловиной? Им-то что нужно?..
Он не успел все толком осмыслить, потому что, как и предполагал, Иван Крутой отошел
от царского гнева и сам пригласил Зимогора в кабинет.
— Ну, ознакомился? — мирно спросил он, кивнув на папку. — Вопросы еще есть?
— Есть! — с готовностью сказал Олег. — Зачем заказчику эта скважина?
— О, Создатель! — театрально вскинул руки Аквилонов. — Каких тупиц я держу на
работе! Кому деньги плачу?
— Это принципиально, Иван Васильевич.
— А ты не понял?
— Потому что тупой.
Начальник экспедиции вылез из-за гигантского, с зеленым сукном, стола, подражая
Сталину, пососал пустую трубку (давно не курил) и вздохнул:
— Добро, скажу… Только если где, во сне или наяву… лично язык отрежу. Я знаю, ты
себе там нафантазировал, а все просто, как две копейки. Окружение президента настойчиво
советует построить в Манорайской котловине специальную курортно-лечебную профилактическую
резиденцию. Думал, Генштаб расщедрился и отпустил астрономическую сумму?..
Ты же был там, видел: микроклимат, древний кедровник, великолепный воздух и какая-то
там особенная энергетика. То ли омолаживает организм, то ли продляет жизнь… Они же все
сразу хотят жить вечно. Вернее, не они — их окружение этого желает.
— Ну, полная липа и бред! — возмутился Зимогор, что делать в кабинете Ивана Крутого
категорически запрещалось. — Там же космическая мусорная свалка! Все давно загажено
остатками ракетного топлива. Отгоревшие ступени валятся!..
— Э, брат, запретят падать ступеням, сделают химчистку, дезактивацию, — не среагировал,
однако же не упустил из виду тон главного геолога. — Загонят химвойска, срежут
грунт, вылижут территорию. Это не проблема. Главное тут — энергия!.. Хотя я лично в эти
закидоны не верю.
— Как вы считаете, Ленин хотел жить вечно? А Сталин? Андропов с Черненко? Все
хотели! Но чьей экспедиции позволили довести дело до конца? Кто-нибудь построил там резиденцию?
А почему не построил?! — он уже не мог сдержаться и сделал вторую ошибку: не
будучи еще начальником экспедиции, заговорил тоном Ивана Крутого.
Тот лишь скрипнул зубами и налился багровой тяжестью. Постучал себя в грудь большим
пальцем.
— Я сделаю разведку. Я, Аквилонов! Мы с тобой пробурим скважину, проведем горные
работы и дадим материалы для строительства! Мне вот такой, с прибором, положить на
генсеков и президентов, но я сделаю! Мы сделаем!..
И тут Зимогор совершил третью, если не смертельную, то непоправимую ошибку: когда
Иван Крутой заболевал какой-то идеей, ее эпидемия должна была охватить всю экспедицию
до последней поломойки.
— Вы пробурите, — презирая язык свой, сказал он. — Вы проведете горные работы…
На освобождение от должности и перевод в производственный отдел потребовалось
одиннадцать секунд…
Он никогда не был на празднике Радения, да и быть не мог, поскольку случался он один
раз в сорок лет и в исключительных случаях проводился вне срока — для усмирения войны.
Иначе он назывался праздником Радости Мира, часто упоминаемым в Весте, и был грандиозным
по масштабам, когда гои всего мира брали друг друга за руки и совершали действо,
никогда не считавшееся таинством, ибо не от кого было таить Вещество. В легендах, мифах
и фольклоре сохранились предания о Радении, да и некоторые фрагменты и атавизмы
самого праздника сохранились в виде хороводов, или карагодов, а более всего было живо интуитивное
и страстное желание изгоев держаться за руки друг друга. Самым простейшим
чудом Радения, которое бы потрясло всякого современного человека, было воскрешение
усопшего, а суть таких Веществ, как Радость, когда хоровод на сутки и более останавливал
движение солнца по небосклону, все время удерживая его в зените, вообще было вне сознания.
Теперь же Радение считалось сакральным праздником, и поучаствовать в нем было
великим счастьем, может быть, таким же благом, как найденный путь к соли Знаний. Заканчивался
он восхождением к Огню по лабиринту, сквозь который гоев проводил
Водящий — мальчик, выбираемый Святогором.
И это была единственная возможность позреть на владычного Старца.
Однако Мамонт ждал праздника более потому, что Радеть собирались все Валькирии,
где бы они ни находились.
В Манорае он поселился с Дарой в давно заброшенной людьми деревне, которых стояло
по котловине около десятка, с тех пор как власти вывезли отсюда все население из-за падающих
с неба отработанных ступеней ракет. Дом был старый, за сотню лет, и срублен из
толстенных кедровых бревен на лиственничном основании, и все здесь оставалось первозданным
и нетронутым, вплоть до икон в переднем углу. Говорят, людей выселили в одночасье,
запретив взять самые необходимые вещи, поскольку считалось, что все уже здесь отравлено
ядовитым ракетным топливом. Переселенцам из Манораи построили один большой
поселок за ее пределами, купили скот и домашние вещи, якобы для того, чтобы не распространять
губительную заразу. На самом деле власти освобождали пространство, зная,
что в недрах котловины находится пока не достижимая соль Вечности.
Коммунистическим вождям тоже хотелось бессмертия…
Еще не вкусив праздника. Мамонт жил здесь с огромным, неуемным ощущением радости:
здесь все казалось родным, давно обжитым, притягательным и ни при чем было непроходящее
чувство ностальгии после существования в чужом космосе Южного полушария.
Радение началось для него много раньше самого праздника, и он не в силах был представить
себе, что же будет, когда он соединит свои руки с другими, одна из которых будет
рукою Валькирии.
Но оставшийся в Югославии Арчеладзе сильно осложнил дело: Мамонту пришлось самому
вытаскивать керн с Таймырского полуострова, и когда ящики с ним оказались в пяти
верстах от буровой партии, расположенной на борту кратера, стало ясно, что совершить
подмену просто так не удастся: Дара не сможет прикрыть, отвести глаза трем десяткам
человек, которые хоть и были изгоями, однако жизнь в Манорае если не открыла еще их
зрение, то чувства были распахнуты настежь. Соль Вечности разъедала на них коросту
беспамятства, и молодая кожа под ней жадно впитывала все, что отторгалось раньше.
Они еще работали, еще всаживали нож в чувствительную земную плоть и не ведали, что
творили, но это уже было делом времени. Трижды они с Дарой входили под маскировочные
сети, чтобы осмотреться и сориентироваться, как заменить керн, и каждый раз на участке
возникал переполох. Караул поднимался в ружье и занимал окопы, отрытые за сетями,
буровики прекращали работу и садились курить, пока поисковая группа тщательно исследовала
территорию.
Манорая имела способность отсортировывать людей, и те, кто не выдержал ее испытания,
бежали отсюда на второй-третий день. Под сеткой остались лишь те, для кого
жизнь здесь была во благо.
После неудачных походов Дара стала ходить одна, несколько раз в день и обязательно
ночью. Она пыталась пробраться в кернохранилище, но цельнометаллический вагон без окон
был заперт, как сейф, и круглосуточно стояла охрана. В одиночку ей было не проникнуть
туда, и тем более не разобраться с керном. Ее заходы на буровую чаще оказывались удачными,
и хоть она не смогла посмотреть рабочий журнал, однако пересчитала количество
штанг бурового снаряда и примерно определила глубину скважины.
Каждый раз Дара возвращалась из такой разведки едва живой, и из последнего похода
Мамонт принес ее на руках, найдя под утро распластанной на земле. Входить под маскировку
и отводить глаза прозревающим в Манорае изгоям было все труднее, но, отлежавшись,
она снова шла под сети, отказываясь повиноваться ему. Дара и раньше отличалась
строптивостью характера, но здесь ее стремление исполнить свой урок казалось уже болезненным.
— Они могут в любой момент достать соль Вечности, — убеждала она скорее саму
себя, собираясь в очередной раз на участок. — Я должна… Я обязана не пропустить этого.
Мамонт считал излишнее ее рвение желанием остаться с ним, поскольку Стратиг
решил изменить ей урок и отослать на Таймыр.
А буровую следовало на самом деле все время держать под контролем, потому что
глубина скважины подходила к той отметке, за которой начинались породы, обладающие
свойствами манорайской соли, поскольку были насыщены ее излучением. И хуже всего, если
бы они добурилцсь до самой соли, а засечь этот факт становилось невозможно, поскольку в
том месте, где заложили скважину, был самый высокий естественный фон излучения, от
которого без специальной защиты разрушалась вообще или выходила из строя всякая электроника.
Конечно, можно было бы и близко не подпускать их даже к насыщенным вмещающим
породам, например, устроив аварию на дальних подступах, однако это никак не
вразумило бы кощеев. Просто отступят на полметра и начнут проходку новой скважины.
И так пока не достанут проектной глубины — горизонта, отбитого гравитационной разведкой:
по ее данным они знали, что в недрах находится неизвестное вещество, обладающее
огромным удельным весом. И оно-то как раз дает высокий фон излучения, от которого
странным образом гибнет всякий искусственный интеллект, будь то летарий, претерпевший
эволюцию от приматов, или компьютерная программа.
Они также знали, что в малых дозах излучение этого вещества полностью омолаживает
организм и, по сути, делает жизнь вечной, если через определенные промежутки времени
повторять курс. Однако при этом кощеям не был известен один очень важный факт:
вынутая из недр и лишенная естественной породной оболочки манорайская соль довольно
быстро таяла, как искусственно выращенные в космосе и легчайшие кристаллы КХ. Это
был своеобразный сверхконцентрат солнечной энергии, той самой, благодаря которой в
земных условиях происходит фотосинтез. Соль Вечности была известна с глубокой древности,
и память о ней сохранилась в виде
философского камня
, магического кристалла,
сказках о жар-птице или синей птице счастья.
Надо было подпустить их вплотную к горизонту, может быть, даже позволить прикоснуться
к нему, и тогда подменить керн. Буровики не должны ничего почувствовать, ибо
они уже полгода купаются в этой энергии и к ней адаптировались, а для кощеев полученный
вещественный материал будет убедительным — сами они для чистоты эксперимента никогда
не встанут за пульт управления буровым станком, зная, что их ожидает в Манорае.
Разве что профинансируют бурение еще одной скважины, на которую уже заготовлен аналогичный
керн с таймырской астроблемы.
Судя по времени и по тому, что на буровой начались частые остановки из-за сбоев
электроники, цель была близка, но Мамонт еще не нашел надежного способа, как произвести
подмену. На самый крайний случай вариант был: собрать в Манораю несколько Дар, и
пока они отводят глаза разведчикам недр, вытащить вагон с керном из-под сетей, гденибудь
в укромном месте произвести замену и вкатить его обратно. Операция была рискованная,
могла занять несколько часов, и не исключался момент случайности: солдаты, как
самые чувствительные к соли Вечности, могли выйти из-под чар и поднять тревогу.
Накануне праздника Мамонт подготовил керн, запаял его точно в такой же пластик
и, загрузив машину, спрятал ее поблизости от участка. Он знал, что радеть в Манораю
съедутся многие Дары, и сразу после праздника можно провести операцию.
И вот когда на восходе солнца по курганам Звездной Раны запели жалейки, вплетаясь в
пение птиц, и когда с гор, оставив свои ночные костры, побежали радостные гои. Мамонт
тоже спустился со своей горы. Этот праздник отличался тем, что люди здесь находили
друг друга со скоростью мысли. Стоило лишь подумать о близком человеке, как глаз немедленно
выхватывал его из великого множества людей, и вмиг образовывалась незримая связующая
нить.
Обычно здесь Валькирии находили своих избранников…
Все их прошлые встречи доставались так трудно и были всегда такими краткими,
что эта, в Звездной Ране, казалось, будет чудесной и поистине праздничной. Радение длилось
целые сутки, от восхода до восхода, и в это время ни о чем не нужно было думать, потому
что хоровод, словно река, понесет всех к Радости Мира, и потому что в такие мгновения
всякий человек, будь он трижды изгой, способен лишь молиться, чтоб продлилось
очарование, или твердить: повинуюсь року!
Но пока что вокруг царила радость. Люди бросались друг к другу в объятия, слышался
смех, восклицания, проливались слезы счастья — все напоминало перрон вокзала, как если бы
переполненный прибывший поезд пришли встречать все родные и близкие пассажиров, и в
единый миг схлестнулись две волны людей, переполненных чувствами. Кто-то узнавал Мамонта,
и ему кричали:
— Здравствуй, Странник!
— Рад тебя видеть. Мамонт! Ты помнишь меня?
— Страннику — УРА!
Но все это проносилось мимо, поскольку взгляд не мог зацепиться ни за одно лицо. Он
бродил среди всеобщего ликования до тех пор, пока вокруг него не начал образовываться хоровод,
и вышло так, что он остался один в круге.
Мамонт никогда не видел сразу столько счастливых людей, и это счастье как особый
вид энергии утекало через сцепленные руки, бежало по огромному кругу и возвращалось многократно
усиленное. Казалось, действительно, включи сейчас в эту цепочку мертвого, он
мгновенно оживет, ибо не устоять смерти против жизнетворной и мощной волны открытой,
беззаботной радости. И захлестнутый ею человек переставал ощущать себя как личность;
казалось, душа, разум, плоть и воля — все растворилось в этом хороводе, разделилось
на всех поровну и сотни
я
стали неким единым и огромным
Я
, таким огромным,
что приблизилось небо и синий космос можно стало достать рукой.
И было все равно, куда, зачем и по какому таинственному пути бежит этот хоровод,
разомкнувшись и вытянувшись в цепочку, ведомую мальчиком — Водящим. Каждый ощущал
единственное желание: чтобы это движение не прекращалось, чтобы не разжимались руки.
В какой-то момент они утратил чувство земли под собой, и казалось, ноги просто двигаются
по воздуху, едва касаясь травы или воды, если внизу оказывалась река, и было одинаково
легко бежать в гору или с горы.
Когда хоровод, словно птичий косяк, потянул в глубь Манораи, Мамонт поднялся на
курган и сел на камень под старыми соснами.
— Такова участь всех Вещих Гоев, — услышал он. — Соль Знаний слишком горька,
чтоб ощущать земные радости.
Перед ним стояла обнаженная до пояса молодая женщина с летящими волосами,
словно только что отделившаяся от праздничного хоровода. Отличие от радеющей было
лишь в том, что на груди ее висел нож в чехле, осыпанном сверкающими камнями: являться
на праздник с оружием запрещалось…
Это была ведунья, хранительница огня — Очага Святогора, Вечная Дева. Когда-то их
называли Рожаницами…
Он потянулся взглядом туда, где еще мелькали счастливые лица людей, улетающих,
будто осенние журавли.
— Я искал Валькирию…
— Она придет, — заверила Дева. — И у тебя еще будет праздник. А на этом пусть радеют
гои. Пусть испытают Радость Мира. Вещему Гою не пристало ликовать во время
фазы Паришу. Вернись на землю, Варга. Ты еще не исполнил своего урока.
— Да, помню! — он встал и будто в самом деле только что вернулся на землю, ощутив
ее твердь. — Передай Атенону, я исполню урок. Но путь Варги — не мой путь.
— Скажи ему сам. Я всего лишь поддерживаю огонь в его Очаге.
— Проведи меня к Святогору!
— Придет час, и Валькирия сама введет в Чертоги. А сейчас ступай, тебя ищет Дара…
Мамонт взглянул туда, где скрылся хоровод, и побрел по его следу.
Дара встретила его на альпийском лугу недалеко от маскировочных сетей.
— Сейчас на буровой никого нет, — сообщила она. — Все встали в хоровод, в том числе
и охрана. Остался один самый стойкий, но с ним-то я справлюсь… Пора! Другого случая
не будет!
Она всегда умела приводить его в чувство…
Мамонт не удивлялся тому, что секретный объект был брошен, как корабль в Бермудском
треугольнике: людей смыло незримой волной и все осталось открытым, вплоть до
сейфа, на земле валялось оружие, солдатское обмундирование, а на кухне доваривались щи в
котле и прела каша.
Начальник партии остался на участке лишь потому, что сам себя приковал наручниками
к железному колесу вагона, и теперь рвался, как подранок за улетевшим птичьим клином…
9
Пользуясь своей прежней популярностью, Сергей Опарин довольно быстро и без особых
хлопот учредил благотворительный фонд
Беловодье
и на первые пожертвования, сделанные
опять же по старой памяти
Мемориалом
и фондом помощи бывшим политзаключенным,
арендовал помещение и набрал небольшой штат. Подобные организации росли как
грибы, и на опаринскую вначале никто не обратил внимания, посчитав, что отлученный от
газет и телевидения журналист пытается создать свое дело и отыскал для этого подходящую
нишу — облагодетельствовать всех несчастных. А поскольку эта категория населения была
самой огромной, то помочь ей обрести счастье было невозможно в принципе. Однако же отмывать
грязные деньги — лучше формы не придумать (чем, собственно, и занимались многочисленные
фонды), и Сергея некоторое время никто не трогал. К тому же он с самого начала
создал некий закрытый отдел фонда, который бы занимался исследованиями самого Беловодья
и возможностями переселения туда в первую очередь своих любимых несчастных
фронтовиков и тружеников тыла. Об истинных замыслах какое-то время знали только работники
фонда, а официальная версия была более чем благородна — создание домов престарелых
по принципу, заимствованному у канадских духоборов: они собирали своих стариков в
одно место, обеспечивали их быт и развлечения, таким образом избавляя от тоски и одиночества.
Затея эта многим нравилась, особенно быстро разбогатевшим людям, которые круглыми
сутками занимались делом, бросая своих родителей на произвол судьбы, а потом выслушивая
их ворчание. Своим проектом ему удалось заинтересовать Госдуму, некоторых
клерков из Министерства социального обеспечения и банкиров, на счет потекли хоть и маленькие,
но деньги, машина закрутилась и появилось время заняться конкретно Беловодьем.
И в самый неподходящий момент его неожиданно пригласили в отдел по розыску иностранцев,
где он бывал не раз, узнавая о судьбе пропавшего Адольфа фон Шнакенбурга.
— Кажется, мы нашли вашего штандартенфюрера, — сообщили там. — Вы сможете
его опознать?
Сергей решил, что немец мертв и сейчас повезут в какой-нибудь столичный морг, однако
привезли его в спецприемник для лиц, не имеющих документов. Сначала фон Шнакенбурга
показали в камере, сквозь волчок, затем провели официальное опознание в кабинете.
Бывший эсэсовец, казалось, выглядел несколько моложе, чем четыре года назад, намного
бодрее, энергичней, а самое главное — источал полнейшее счастье. Он уже отлично говорил
по-русски, что и смущало милицию (не хотели признавать за иностранца), разговаривал весело
и радовался всякому пустяку. Опарина он узнал сразу же, и восторгу его не было предела.
— Сергей! Сережа, как я счастлив! — бросился обнимать, но был оттащен милиционерами.
— Спасибо тебе, дорогой! Ты открыл мне новый мир! Только сейчас, через пятьдесят
лет, я понял, какую непоправимую ошибку мы совершили! И я еду теперь в Германию, чтобы
найти виновных! Кто нас стравил и столкнул лбами! И найду их, будь уверен! Это говорю
я, помощник Рудольфа Гесса, штандартенфюрер СС!
На все замечания и просьбы замолчать он как-то непринужденно и беззлобно матерился
и продолжал свое.
После опознания Опарин попросил разрешения поговорить с немцем, и оперативник,
сопровождавший его, разрешил на радостях (отыскали фашиста!), однако предупредил:
— Экспертиза признала его невменяемым. Свихнулся эсэсовец, сдвинулся на любви к
России. Есть заключение…
В отделе по розыску Сергея все еще считали журналистом, делились подробностями, и
он не переубеждал милицию.
— А мне показалось, он просто счастлив.
— То есть как это счастлив? Сидит за решеткой, без паспорта, в чужой стране, но смеется
и радуется — неадекватное поведение!
И в этом Опарин не стал переубеждать. Поговорить с немцем можно было лишь в машине
(его перевозили в другой спецприемник, для иностранцев), так что Сергей сел вместе с
ним за решетку конвойного автомобиля. Фон Шнакенбург наконец-то обнял его, похлопал
по щеке, как это делал фюрер с мальчишками из
гитлерюгенда
.
— Я тебе так благодарен, Сергей! У тебя чистая душа, и ты настоящий русский человек!
— все еще торжествовал он и сыпал комплименты. — Настоящий, истинный ариец! Это
мы были свиньями и фашистами! Это мы присвоили себе право называться арийцами, совершенно
не понимая, что это значит. А ведь Гесс предупреждал — и я сам это слышал! —
не играйте с этим словом, нельзя манипулировать космическими понятиями в партийных целях,
даже если они благородны. Рудольф знал, что говорил, и я в этом убедился!..
— Где вы были все это время? — спросил Опарин, чтобы прервать словесный поток.
— О, где я был, Сережа! — запел от восторга штандартенфюрер. — Если у нас есть немного
времени, я расскажу!..
— Всего, полчаса, — предупредил он.
— Успею!.. Я должен открыть тебе тайну Третьего рейха, — смеясь, зашептал
немец. — С сорок третьего года я возглавлял группу
Абендвайс
, которая подчинялась непосредственно
Гессу.
— Это я знаю…
— Но ты не знаешь, чем мы занимались на вашей территории! Мы искали Шамбалу.
Конечно же, тебе известно, что это. В России все знают и называют ее Беловодье.
— Вы были там? — Сергею стало жарко.
— О да! Да! — засмеялся он. — Но все по порядку!
Абендвайс
существовал десять
лет, и все десять лет наша разведка рыскала по_ Тибету и Гималаям, по Индии, Непалу и Китаю,
пока следы не привели на Алтай. Сначала на Монгольский Алтай…
— На Алтай?
— Разумеется!.. И только в сорок втором году мой предшественник, Курт Кински, вышел
на Шамбалу. Она проходила под кодовым названием
Белый Вечер
—
Абендвайс
.
Но первая же группа разведчиков, заброшенная через Монголию, исчезла без следа, — смеясь,
он постучал себя в грудь. — Как и я! Как и я пропал!.. Бедного Курта отправили на Восточный
фронт, а Гесс взял из госпиталя меня. Я занимался Востоком, имел образование…
— Вы считаете, Шамбала, Беловодье… это на Алтае? — не выдержал Опарин.
— Я не считаю, Сергей! Я это знаю! Я — Адольф фон Шнакенбург! — снова похлопал
по щеке. — Мои две экспедиции, две специально подготовленные группы тоже исчезли, растворились!
Ха-ха! Рудольф сильно был раздосадован, но меня не ругал и не посылал на
фронт. Он сказал: мы делаем ошибку, мы все время повторяем какую-то одну ошибку и проигрываем.
И сказал замечательную фразу, за что получил мое глубокое уважение!
Нам не
светит Белый Вечер
!
— У меня есть данные, то, что вы называете Шамбалой, находится на Таймырском полуострове,
— чувствуя внезапное недомогание, неуверенно проговорил Опарин. — Аргументированные
данные.
— Сережа, поверь старому фашисту! — непринужденно веселился
штандартенфюрер. — Опытному исследователю многих аномальных явлений.
Абендвайс
на Алтае! Да, я забыл сказать сразу! Там я встретил Клемма и Тринка! О, какая
...Закладка в соц.сетях
