Лето в бадене
страница №12
...не ступит ине примет у себя, тем более что эта женщина была близкой приятельницей первой
его жены, то есть племянницы Гилиного шефа, и не выходила буквально из их дома,
и сама вешалась ему на шею, а Роня (так звали первую жену племянника Гили)
ничего не замечала, и просто удивительно, как это она ничего не замечала, когда
все, буквально все видели, что эта женщина сама вешалась ему на шею, - в когдато
карих, а теперь выцветших добрых Гилиных глазах неожиданно вспыхивали злые
искорки, голос ее крепчал, менялись его интонация и лексика - она говорила: "Он
имел", "Она имела", - еще немного, и, казалось, Гиля взметнется и заговорит или
даже, скорее, закричит на идише, на котором когда-то говорили ее родители из-под
Киева, откуда она сама была родом, но интереснее всего она рассказывала о
Ленинградской блокаде, о том, как они ели кошек и собак, и как она променяла два
прекрасных Мозиных отреза на буханку хлеба, и как Мозя, уже почти не встававший
от слабости, прямо на глазах обрел силы, когда она накормила его этим хлебом и
еще двумя котлетами из конины, которые ей удалось получить в специальном
распределителе для ученых после того, как она целые сутки простояла в очереди, и
как по Невскому проспекту и по Кировскому мосту, по которым она ежедневно
проходила два раза, потому что институт, где она работала, находился на
Петроградской стороне, везли на салазках обледеневшие трупы, и как прямо на
глазах падали люди, тут же замерзая, и трупы их потом подбирали, или не
подбирали и, примерзнув к тротуару или мостовой, они оставались лежать до самой
весны, - впрочем, самые задушевные беседы происходили у нас обычно по вечерам,
уже после ужина, когда за окном чуть немного смеркалось, как перед дождем, но
темноты так и не наступало, потому что стояли белые ночи, и ненужные фонари
горели на улице до самого утра, всю ночь, о наступлении которой можно было
узнать лишь потому, что на улице затихали трамваи, однако, особенно уютными
беседы эти казались в долгие зимние вечера, когда рассвета не предвиделось, а за
окном мела метель, делая почти невидимыми уличные фонари, и где-то внизу, на
повороте, глухо скрежетали трамваи, и под потолком покачивался шелковый абажур,
на который едва падал свет от Гилиной настольной лампы, стоявшей на ее небольшом
письменном столе - старинном дамском столике с почерневшими от времени
инкрустациями, - я полулежал на Мозином диване, а Гиля сидела рядом и
рассказывала - подробно и гладко - у нее была отличная память на прошлое - о
том, как в свое еще время посадили ее первого шефа, известного химика, и как он
был сослан в спецлагерь, где работали нужные стране ученые, и как потом, уже
незадолго до войны, ему помог освободиться из лагеря Ромен Роллан, хлопотавший
за него чуть ли не у самого Сталина, и как потом этого шефа, известного химика,
через несколько месяцев посадили повторно, и он бесследно исчез, а потом она
переходила к рассказу о Мозиной посадке, о том, как его допрашивал следователь с
очень звучной еврейской фамилией, прославившийся своей жестокостью даже за
пределами Ленинграда, и о том, как Мозя вернулся домой поздно вечером и как она
оторопела, увидев его, и вместе с ней ее приятельница Эльза, жившая с ней весь
этот тяжелый период времени, пока Мозя сидел, - сейчас тоже были сумерки -
короткий зимний день заканчивался, потом мы обедали, и в комнату снова входила
Анна Дмитриевна с папироской во рту, принося и унося в дрожащих руках супницу,
сковородки, тарелки, и Гиля суетилась, помогая ей, так что она даже почти и не
обедала, но помощь ее оказывалась ненужной, - "Гильда Яковлевна, ну зачем же вы
отвлекаетесь от вашего гостя? - ведь вы так ждали его", - с добродушной иронией
говорила Анна Дмитриевна, укоризненно покачивая головой и, в то же время, бросая
преданный взгляд на Гилю, а к концу обеда в комнату вплыла не то Хая, не то Циля
Марковна, торжественно неся на блюде какой-то необыкновенный пирог с
необыкновенной начинкой, и, поставив его на белую мраморную доску старинного
буфета, в смущении ретирова-лась, - а вечером, когда утомившаяся от
хозяйственных волнений Гиля прилегла на бывший Мозин диванчик, я сказал ей, что
хочу пройтись немного, - "Что ты будешь есть на ужин?" - встрепенулась она, но
уже через несколько минут раздалось ее деликатное сопение с небольшими такими же
деликатными всхрапиками. На улице было морозно, под ногами скрипел снег, возле
светофоров выстроились очереди из трамваев, фигуры людей, освещаемые фонарями и
снегом, толпились на трамвайных и автобусных остановках, двигались по тротуарам,
мужчины небольшими кучками стояли возле углового продовольственного магазина,
соображая на троих, а чуть подальше, немного отойдя от магазина, уже можно было
видеть фигуры людей с бледными испитыми лицами - прислонившись к стенам домов,
оставляя на своих спинах следы известки, они медленно и неотвратимо сползали на
тротуар, лежа там до тех пор, пока их не подбирали спецмашины с красным
крестом, - я шел по направлению к Невскому проспекту, который уже издалека
светился, как река во время карнавала, - в общем-то он и был рекой - Невский
проспект, вливающийся где-то вдалеке в Неву, - он был притоком ее, прямым и
широким, разделяющим весь Невский район города на две части: одну, некогда
аристократическую с ее бывшими Сергиевской, Надеждинской, Бассейной, Кирочной и
Воскресенским проспектом - с безупречными по своей прямоте и строгости зданиями,
с ее площадью Искусств, кажущейся ненатуральной вследствие непостижимых уму
пропорций обрамляющих ее ансамблей, с ее Марсовым полем, овеянным каким-то духом
скорби и торжественности, и примыкающим к нему Инженерным замком с его
остроконечными башнями и недоступными внутренними дворами и пристройками,
хранящими какую-то страшную тайну, с ее набережными Фонтанки и Мойки, чуть
изгибающимися и застроенными домами, большинство которых отмечено мемориальными
досками, с ее Спасом-на-крови, красно-золотистый купол которого открывается
вдруг с каких-то самых неожиданных мест, с ее бывшей Миллионной улицей,
обстроенной многоэтажными барс-кими особняками с лепными карнизами и зеркальными
окнами, этой предтечей или предвестни-ком Английской набережной, застроенной уже
не особняками, а дворцами, глядящимися в пугающе широкую, словно пролив, чуть
выпуклую Неву, и переходящей затем в Дворцовую набережную с Зимним дворцом -
бывшим Российским сердцем, анатомированным и превращен-ным в музейный
экспонат, - и другую часть, некогда демократическую, с улицами, не всегда
подчиняющимися ранжиру прямолинейности и порой сбивающимися даже на переулки или
тупики, пересекаемые узким, прихотливо петляющим Екатерининским каналом, - все
эти бывшие Большие, Средние и Малые Мещанские или Столярный переулок,
обстроенные четырех- и пятиэтажными доходными домами, - целый лабиринт улиц,
неожиданно упирающихся в ограду Екатерининского канала, лабиринт, усугубляемый
моим волнением, как бы не перепутать улицу или номер дома, которые должны были
попасть в объектив моего фотоаппарата, когда, подгоняе-мый нехваткой времени,
изменчивостью Ленинградской погоды или угрозой быть остановленным за съемку
непарадных объектов, я бродил по этим местам, фотографируя "дом Раскольникова"
или "дом старухи процентщицы" или "дом Сонечки" или дома, в которых жил их
автор, потому что именно здесь-то он и жил в самый темный и подпольный период
своей жизни, в первые годы после возвращения из ссылки (именно сюда, в угловой
дом на Екатерининском канале приходила к нему с низко опущенной вуалью женщина,
с которой он затем путешествовал в одной каюте, не смея к ней прикоснуться) до
появления Анны Григорьевны, которая пришла к нему в один из домов, расположенных
в этом путанном лабиринте улиц, пересекающихся каналом, опередив свою соперницу
по курсам, - взобравшись по узкой мрачной лестнице на второй этаж, она уселась
со скромно потупленным взглядом за круглый столик в его кабинете и принялась
строчить под его диктовку "Игрока", чувствуя на себе его взгляды, слушая его
шаги, его кружение вокруг нее, с замиранием сердца ощущая его приближение, пока
он сладко не ужалил ее, - когда я вышел на Невский, он являл собой вид зимнего
карнавала на реке: вдоль всего Невского в морозном тумане скользили сотни
красных, зеленых и оранжевых огней, многократно отражаясь на его ледовой,
серебристой поверхности, а по обе стороны проспекта на его широких берегахтротуарах
двигались толпы людей, подсвечиваемые пылающими витринами, то и дело
окутывае-мые клубами морозного пара, которые вырывались из распахиваемых дверей
магазинов и ресторанов, а над всем этим пылали и плясали разноцветные рекламы,
тоже иногда окутываемые морозным паром, клубы которого достигали их, - по
мановению светофоров скользящие по замерзшему проспекту огни на мгновение
останавливались, и тогда толпы, двигавшиеся по тротуарам, переливались по
мостам-переходам на противоположную сторону, - оказавшись на той стороне, я
вошел в какую-то боковую улицу, которая после разгула огней на Невском
показалась мне темной и тихой - только две цепочки фонарей уходили куда-то
вдаль, теряясь в черноте, - я посмотрел на табличку, висевшую на одном из
домов, - оказывается, я шел по улице Марата, бывшей Николаевской, - где-то
здесь, неподалеку от Невского, может быть, как раз именно там, где я сейчас
проходил, его нагнал какой-то подвыпивший простолюдин в тулупе и ударил кулаком
по шее - это было почти за два года до его смерти, и он возвращался домой после
своей обычной предвечерней прогулки - он упал, шапка его покатилась по
заснеженной мостовой, потому что был конец марта, на улицах еще лежал снег,
вокруг него собралась толпа, ему помогли подняться, на лице его была кровь, а
подоспевший городовой вместе с несколькими свидетелями отвел подвыпившего в
участок, - через несколько дней состоялся суд над обидчи-ком, который был
приговорен к штрафу в размере шестнадцати рублей, - присутствовавший на
разбирательстве пострадавший просил суд снизойти к обидчику и простить его - он
подождал обидчика возле двери и, когда тот выходил, сунул ему шестнадцать рублей
- в этот период времени он особенно много писал о славянском вопросе, напирая на
богоносное значение русского народа, призванного освободить Европу, - в основе
этого богоносного предназначения лежал, по его мнению, особый, неповторимый
склад русского национального ума и характера, что, между прочим, доказывалось
употреблением нецензурных слов, которые, произносимые на разный лад и с разными
оттенками, служили простолюдинам вовсе не для оскорбления или брани, а для
выражения тонкого, глубокого и даже целомудренного чувства, заложенного в душе
каждого истинно русского, - вдоль тротуара, по которому я шел, были наметены
сугробы, скрип шагов одиноких прохожих изредка нарушался шумом проезжавших
машин, поднимавших за собой поземку, - улица кончилась, но я шел наугад, ведомый
каким-то внутренним чутьем, - сначала налево, потом направо и снова прямо по
таким же тихим заснеженным улицам, обстроенным одинаковыми четырех- и
пятиэтажными доходными домами с тускло светящимися окнами и с глубокими, словно
колодец, черными подворотнями, - главное заключалось в том, чтобы в конечном
счете идти параллельно Лиговке, не сбиваясь с этого направления, - неожиданно я
почти уперся в темное приземистое двухэтажное здание с запертыми воротами, а
справа от меня возвышалась смутно белевшая громада собора с куполами, тонувшими
в черном небе, - передо мною был Кузнечный рынок, а справа и сзади -
Владимирская церковь, - я вышел совершенно точно к нужному месту, и сердце мое
даже провалилось от радости и еще от какого-то другого, смутного чувства - слева
от Кузнечного рынка, как раз через улицу, виднелся четырехэтажный с
полуподвалом, так что его можно было считать и пятиэтажным, серый угловой дом, в
темноте казавшийся черным, - угол дома, однако, был не острым, а срезанным, как
и во многих петербу-ргских угловых домах, и на этой срезанной угловой грани в
один ряд друг над другом помещались окна и балконы, а в низу ее находилась
дверь, к которой нужно было спускаться по ступенькам и которая вела в
расположенный в полуподвале вестибюль с гардеробом и с сидевшей за столиком
возле другой двери, ведущей на лестницу, женщиной - она продавала билеты, и
билеты эти вы оставляли у себя или себе на память, потому что их никто не
проверял, - кроме того, она предла-гала вам скромный проспект музея, на котором
унылым типографским клише воспроизводились портрет писателя и обстановка его
кабинета, сопровождаемые несколькими фразами и цитатой из Салтыкова-Щедрина, или
прямоугольный металлический значок, на котором было выгравировано его лицо с
выступающими лобными буграми, - прямо с лестницы был вход в большой зритель-ный
зал, в котором читались лекции, показывались кинофильмы или выступали актеры с
чтением его произведений, на втором же и третьем этажах в целой анфиладе комнат
с безукоризненно натертым паркетным полом, издающим слабый запах воска, словно в
церкви, размещалась литературно-мемориальная экспозиция - на столиках под
стеклом, на стенах, на стендах, неподвижных или вращающихся, были разложены и
развешаны фотокопии его писем, первые издания его произведений, портреты и
фотографии его, членов его семьи и его современников, вырезки из газет о
петербургских событиях того времени, представленные в виде больших фотокопий
виды Петербурга и Омской крепости, а также Флоренции, Рима и Женевы - мест его
заграничных путешествий, иллюстрации к его роману, фотографии сцен из его
произведений, игравшихся в театрах, и множество еще других документов, - почти
церковная тишина стояла в помещениях музея, нарушаемая лишь благоговейным
шепотом двух-трех парочек, забредших сюда, или шелестом листков записной книжки,
в которую усердно заносил что-то одинокий юноша с прыщами на лице, да еще сухим
потрескиванием ламп дневного света, которые предуп-редительно включали пожилые
женщины-смотрительницы, когда кто-нибудь из посетителей оказывался в том месте,
которое требовало освещения, на минуту оторвавшись от своего вязанья, - впрочем,
иногда тишина музея нарушалась неожиданно громким голосом, уверенно объясняв-шим
что-то, - это приближалась группа школьников с экскурсоводом - группа строго
следовала предназначенной схеме осмотра, указка экскурсовода то быстро скользила
по экспонатам, предста-вляющим второстепенный интерес, то подолгу задерживалась
на предметах, имеющих с точки зрения экскурсовода серьезное познавательное
значение, - школьники, стоявшие подальше от экскурсовода, дергали друг друга за
рукав, оглядывались по сторонам и хихикали, - экскурсо-воды спускались обычно с
третьего этажа, где помещались научная часть и дирекция, - директ-риса, молодая
еще женщина, с звучным татарским именем и фамилией известного генерала, чьей
женой она была, красивая, с кругловатым лицом и удлиненными блестящими черными
глазами, была постоянно занята в своем кабинете с какими-то представителями
бюрократических ведомств, иногда ошеломляя их каким-нибудь метафизическим
вопросом, который она задавала им, или неожиданно вдруг заговаривая с ними о
состоянии своего здоровья, а рядом, в научной части, сотрудники музея, молодые
люди и женщины с интеллигентными лицами, невольно внушающими мысль об их
еврейском происхождении, оживленно делились последними литературными сплетнями
или названивали кому-то по телефону, а потом один из звонивших под дружный хохот
остальных рассказывал, как один известный актер (кстати, тоже с еврейской
фамилией), подви-завшийся на чтении рассказов Достоевского и часто выступавший в
зрительном зале музея, лежал полдня в ванне, в то время как его жена отвечала,
что его нет дома, - кто-то из сотрудников посоветовал позвонить и спросить, не
утонул ли он еще, - оттого все так дружно смеялись, а потом вдруг неожиданно
входила директриса, и они рассказывали ей эту же историю, и по всему было видно,
что ей хотелось смеяться вместе с ними, но она напускала на себя строгий вид и у
кого-то что-то спрашивала по делу - ей отвечали, но как-то не всерьез и даже
заводили с ней какой-то разговор на ее любимые метафизические темы, но так,
полушутя, в виде каких-то отдель-ных замечаний или фраз, которые хорошо были
известны всем как ее конек, и она с напускной строгостью отмахивалась от них, но
в конце концов не выдерживала и смеялась вместе с ними, и тут же на третьем
этаже, если полуподвал считать за этаж, помещалась его квартира - в прихо-жей на
специальной подставке стоял зонт с большой загнутой на конце деревянной ручкой и
слегка выцветшим черным брезентом - предполагалось, что с этим зонтом он выходил
на прогулку, а на вешалке висела какая-то очень старая шляпа с большими полями -
неужели его? - в первой комнате, кажется гостиной, стояли какие-то старинные
шкафы с книгами и два или три небольших дамских столика с потемневшей
инкрустацией и низенькой оградой - что-то вроде Гилиного столика, - на одном из
них лежал листок бумажки, вырванный из тетради, с несколькими фразами,
написанными неуклюжим детским почерком, и с подписью "Люба", на стенах висели
семейные фотографии Анны Григорьевны - одной и с детьми - Любой и сыном Федей, -
на одной из фотографий, сделанных вскоре после смерти отца, одиннадцатилетняя
Люба выглядит взрослой, вполне сформировавшейся девушкой, что особенно
подчеркивается ее распущенными волосами и длинным платьем, прикрывающим ее
сапоги, - через несколько лет после смерти отца она разошлась с матерью и
поселилась отдельно, устроив у себя что-то вроде салона, где она вела весьма
своевольный образ жизни, так что Анна Григорьевна, увидев однажды, как выносили
из церкви девичий гробик, воскликнула даже: "Ах, зачем это не мою дочь выносят!"
- а еще через несколько лет Любовь Федоровна уехала за границу, где уже совсем
погрузилась в богему, чему отчасти способствовала ее глубокая душевная
неуравновешенность, даже, может быть, психический недуг, - все же в промежутках
между своими очередными приступами меланхолии ей удалось написать воспоминания
об отце, к которым достоеведы относятся не слишком серьезно, считая многие
представленные ею факты неубедительными, а рассуждения - легковесными и
необъективными, - в частности, ее попытка причислить Достоевского к норманнам
рассматривается просто как какая-то маниакальная навязчивость - особенно
старается в этом направлении Горнфельд, написавший предисловие к книге Любови
Федоровны: малейшее сомнение в принадлежности Достоевского к русской нации
Горнфельд воспринимает как величайшее святотатство, почти как личное
оскорбление, - сын же, Федя, смахивал на этой фотографии на старательного, но
туповатого гимназистика, с какой-то вырожденческой формой черепа, являвшего
собой как бы злую карикатуру на череп своего отца, - потом шла еще какая-то
комната, возможно, принадлежавшая Анне Григорьевне, - тоже с фотографиями, даже
с какими-то картинами на стенах и небольшим рабочим столиком, дальше - еще
какая-то комната, проходная, малозаметная, и, наконец, его кабинет с письменным
столом, на котором лежали книги и рукописи, а также папиросные гильзы и коробка
из-под табака, и стояли две оплывшие свечи, чернильный прибор и календарь,
раскрытый на дате его смерти, а рядом с письменным столом стояла этажерка с
книгами, которая, согласно версии Анны Григорьевны, изложенной ею в
"Воспоминаниях", сыграла роковую роль в открывшемся у него легочном
кровотечении, когда он ночью сдвинул ее, чтобы достать закатившуюся за нее
вставку с пером*, - кровотечение это, быстро прекратившееся, возникло, однако, с
новой силой на следующий день (*В Ленинграде до сих пор ручку, которой пишут,
называют вставкой. - Примеч. авт.)после того, как, по рассказам Анны
Григорьевны, Федора Михайловича сильно раздражил один из его частых посетителей,
человек очень хороший, но отчаянный спорщик, - в своих "Воспомина-ниях" Анна
Григорьевна обходит, однако, молчанием визит в этот день Фединой любимой сестры,
Веры Михайловны, приехавшей из Москвы специально по делу о наследстве, - это
была та самая сестра, которая жила когда-то на Старой Басманной в Межевом
институте и семью которой они с Федей посетили на Масленице вскоре после их
женитьбы, когда они приехали в Москву, остановившись в номере гостиницы Дюссо,
откуда открывался вид на заснеженные купола московских церквей и запорошенную
снегом улицу с мчащимися по ней санями и экипажами, запряженными тройками
лошадей, - взяв одну из таких троек, закрывшись меховым пологом, они поехали
через всю Москву, останавливаясь возле церквей, которые Федя, хорошо знавший
Москву, показывал ей с видом хозяина дома, - выйдя из саней, он кланялся и,
снимая шапку, крестился на церковь, и она крестилась и кланялась вслед за ним, а
потом в гостиной у Веры Михайловны она стоически выдерживала недружелюбные
взгляды хозяйки и всей ее родни, которые прочили Феде в жены какую-то
родственницу, - она встречала эти взгляды и насмешки в упор, глядя исподлобья, с
подчеркнуто равнодушным видом разглаживая тесемки на своей юбке, - но пальцы ее
дрожали против ее воли и мяли материю, - она чувствовала, что спасительная
мачта, за которую она ухватилась, чтобы ее не смыло в море, готова ускользнуть
из ее рук, - она выдержала все эти взгляды и язвительные намеки и еще крепче
прижалась к мачте, но никогда не могла забыть этой первой встречи с его
московской родней, которая была вполне под стать его петербургским родственникам
- этому Паше с его наглой ухмылочкой и Эмилии Федоровне, жене тогда уже
покойного его брата Михаила, с ее маленькими колющими угольными глазками, - оба
они с самого начала неприязненно отнеслись к Анне Григорьевне, рассматривая ее
как некую помеху, считая, что Федя обязан всю жизнь помогать им, хотя у Эмилии
Федоровны были взрослые дети, которые вполне могли содержать ее, а Паша был
просто лентяем, не желавшим работать и только компрометировавшим Федю, которому
каждый раз приходилось краснеть за своего пасынка, когда он пристраивал его в
какую-нибудь должность - и Федя помогал ему - сначала еще до отъезда за границу,
когда Паша и Эмилия Федоровна буквально физически не отпускали их, загораживая
им выход из комнаты и требуя денег, заставив Федю снести в заклад свое
единственное пальто, и только благодаря ее ангелу-маменьке, давшей деньги его
пасынку и невестке и снабдившей деньгами ее и Федю, им удалось вырваться тогда
из Петербурга и сохранить семью, затем - после их возвращения из-за границы,
когда все их имущество описали за долги его покойного брата по табачной
фабрике, - Федя уплатил тогда десять тысяч по векселям, часть которых оказалась
подложными, вследствие чего с позором прогорело его издательское дело, тоже
начатое совместно с братом, и сам Федя чуть было не угодил в долговую тюрьму -
тут, правда, сама она уже взяла дело в свои руки и стала расправляться с этими
кредиторами-пиявками, - впрочем, и тут не обошлось без финансовой помощи ее
маменьки, - кроме Эмилии Федоровны и Паши каждый месяц приходилось платить по
пятидесяти рублей Фединому брату Николаю, больному и спившемуся, - впрочем, Федя
вообще никому не отказы-вал в деньгах - он подавал каждому нищему, иногда одному
и тому же по несколько раз в день, так что однажды в Старой Руссе Анна
Григорьевна, обвязав платком себя и детей, встала с ними на пути, где обычно
проходил Федя, - "Милый барин, - сказала она, когда Федя поравнялся с ними, - у
меня больной муж и двое детей", - и Федя тотчас подал своей жене милостыню - она
весело расхохоталась, а он пришел в бешенство, усмотрев в этом нечто
кощунственное, - "Это то же, - выкрикивал он, когда они все вместе пошли по
направлению к дому, - то же, что поло-жить нищему в протянутую руку камень,
только здесь наоборот, но дело не в этом, это глумление над лучшими
человеческими чувствами, понимаешь ты?" - так что на них даже уже оглядыва-лись,
но Анна Григорьевна нисколько не чувствовала себя виноватой, потому что в
последние годы Федя просто расточительствовал со своими подаяниями, почти
навязываясь, так что над ним посмеивались сами же пользующиеся его подаянием, -
было в этом что-то неестественное, надрывное, словно он замаливал какие-то свои
прежние грехи или пытался заглушить в себе какое-то противоположное чувство,
может быть, даже инстинкт, - оборачивалось же все это каким-то юродством, -
главное же, он раздавал направо и налево, нисколько не заботясь о том, что Анне
Григорьевне еле хватало на содержание дома, и оставались еще невыплаченными
долги, и Анне Григорьевне, открывшей книжную торговлю, приходилось до поздней
ночи клеить и надписывать конверты для рассылки заказчикам и сверять счета, и
одновременно вести хозяйство, и у них были дети, которым нужно было что-то
оставить после себя, - единственным проблеском во всем этом, как бы светлым
пятном, маячившим в конце длинного темного коридора, было нас-ледство его
московской тетки Куманиной, по которому Феде в числе остальной родни полагалась
часть Рязанского имения в пятьсот десятин с прекрасным строевым лесом, и хотя
Федю как будто мало заботило это, Анна Григорьевна объяснила ему, что это
единственное надежное обеспечение их будущего и, главное, будущего их детей, и
он неожиданно для себя вдруг сам понял, что так оно и есть, и даже иногда видел
себя почти помещиком, показывающим свое родовое имение друзьям и знакомым, или
даже воображал себя каким-нибудь земским или хозяйственным деятелем, хотя сами
по себе такие мысли были суетными, и он старался подавить в себе этот соблазн, -
в это-то время как раз и стало известно, что его любимая сестра Вера Михайловна,
проживавшая в Москве, собралась с особой миссией в Петербург: просить Федю
отказаться от своей доли в наследстве тетки Куманиной в пользу сестер, и когда
Анна Григорьевна услышала это, светлое пятно, маячившее где-то в конце длинного
темного коридора, померкло, а когда Федя стал говорить что-то про своих милых
сестер, в особе...