Лето в бадене
страница №7
...дел перед собой лицо Тургенева со свойственным этомулицу выражением наигранного изумления - нет, тогда в гостинице, он заставил-таки
это лицо изменить свое привычное выражение - глаза Тургенева следили за ним
сквозь лорнет с выражением пристального внимания, настороженности и даже
затаенного страха, словно обладатель этого лорнета боялся, что его сейчас укусит
бешеная собака, - эта мысль так понравилась ему, что он даже улыбнулся, - в
комнатах было прохладно, темно и даже тихо - мастеровые из кузницы, наверное,
обедали, а пронзительно кричавшие всю ночь и утро дети заснули, - на секунду ему
захотелось сбросить с себя свой тяжелый сюртук и прилечь, но Анна Григорьевна
открыла окна и ставни, которые она всегда тщательно запирала, когда они
выходили, потому что она боялась воров, пожара и грозы, вместе с запахом
цветущей акации и ярким солнцем в комнаты проникали звуки улицы - цоканье копыт
по клинкеру, отрывистые громкие фразы, которыми обменивались женщины во дворе,
грохот телег, на которых развозили не то воду, не то пиво, - нет, сейчас он не
мог позволить себе этого, он должен был идти - принужда-емая его требовательным
взглядом, Анна Григорьевна со вздохом достала мешочек и вынула оттуда несколько
золотых монет - дрожащей от нетерпения рукой он засунул их в жилетный карман,
хотя у него был кошелек, но так было быстрее, главное же удобнее во время игры,
поскольку он никогда не знал, сколько еще у него оставалось, и поэтому мог
ставить свободнее, не отвлекаясь мыслями об остатке и, следовательно, не
производя ненужных вычислений, мешавших игре, - он шел чуть подавшись вперед,
тень его скользила сзади него, потому что солнце светило теперь спереди, - он
ежедневно, по нескольку раз, курсировал между домом и вокзалом, отклоняясь от
своего маршрута, только чтобы забежать на почту, но деньги от Каткова не
приходили, или в лавку или на рынок, чтобы купить фрукты и цветы для Анны
Григорьевны на пути с вокзала, когда он бывал в выигрыше, - в общем, он шел в
гору, несмотря на запахи духов, исходившие от каких-то дамочек, случайных
посетительниц, ставивших по одной монете, а также несмотря на жидов и полячков,
мельтешивших перед глазами, - он шел в гору, хотя иногда и спотыкался или вдруг
неожиданно спускался, каждый раз думая, что это конец, но оказывалось, что это
был только холмик на подъеме, ведущем к вершине, которая медленно, но неуклонно
приближалась, - иногда он даже видел ее сквозь прорывы облаков - покрытая
нетронутыми снегами, она серебрилась в лучах солнца, а иногда даже отсвечивала
золотом, - все они оставались внизу - Тургенев, Гончаров, Панаев, Некрасов -
взявшись за руки, они водили какой-то жалкий хоровод у подножья горы, окутанные
смрадным туманом низины, суетящиеся, снедаемые пустым тщеславием, - задрав вверх
головы, они с завистью смотрели на него, поднимающегося к недосягаемой
вершине, - им было незнакомо это всеохватывающее чувство раскрепощения, которое
испытывал он, равно как неведома им была та страсть, которая заставляла его
идти, - он обязан, он должен был преступить, - подходя к зданию вокзала, он стал
ступать более мелкими шагами, чтобы количество шагов, сделанных им от дома,
составило 1457 - такая цифра, по прежним его подсчетам, была наиболее удачная -
в эти разы он всегда выигрывал, - в общем удивительного тут ничего не было -
последней цифрой была семерка, и сумма цифр составляла семнадцать - опять
семерка, - было что-то в этой цифре особое - резко нечетное, ни на что не
делящееся, кроме себя самой, причем не только в чистом виде, но и в большинстве
двузначных чисел - 17, 37, 47, 57, 67 и т. д. - особая это была цифра, - последний
шаг перед ступенями, ведущими в дверь вокзала, ему пришлось сделать совсем
маленьким - даже не шаг, а какой-то шажочек получился, но все же в конечном
счете цифра была его - 1457! - пройдя широкий вестибюль с фонтаном, вокруг
которого стояло несколько оживленно беседовавших французов, он поднялся по
широкой лестнице с безвкусными античными фигурами на второй этаж, - он начинал
всегда со средней самой большой залы - сердце его стучало, словно перед
свиданием, рукой он прощупывал сквозь ткань жилета монеты, чтобы убедиться, что
он не потерял их, - протолкавшись через толпу любопытных, окружавших стол, он
объявил, что ставит три золотых на impair, потому что это был нечет - теперь он
был спокоен - главное было протиснуться через толпу этих чужих и враждебных
людей, протиснуться так, чтобы никто не оскорбил его или чтобы не показалось,
что оскорбил, - не менее важным было начать игру, то есть заявить себя, - он
старался громко выкрикнуть ставку и условие - ему казалось, что в этот момент
взгляды всех сидевших и стоявших вокруг стола обращались на него и что все они
думали, что он играет из-за денег, то есть из-за нужды, и поэтому он старался
выкрикнуть как можно небрежнее и громче, но получалось слишком просительно или,
наоборот, вызывающе, так что опять-таки могли подумать, что у него какие-то
чрезвычайные, особые обстоятельства, заставляю-щие его играть, - теперь это было
позади, - он взял удар да еще на семерке - двойное везение и благоприятный
предвестник, - он выиграл три золотых и поставил шесть снова на impair, и снова
взял, теперь, правда, на девятке, - надо было переходить на manque, так как
passe выходил уже три раза подряд, - он поставил пять монет из выигранных
девяти, - он брал удар за ударом - на passe, на manque, на rouge и noir и даже
два раза на zero, - груда монет возвышалась перед ним, - кто-то услужливо
подставил ему стул, но он не садился, чтобы не изменить хода игры, да он,
пожалуй, и не осознал бы, что это стул и что он должен с ним делать, - все
кружилось вокруг него в каком-то бешеном вихре, он ничего не видел вокруг себя,
кроме груды монет, лежащей перед ним, и мечущегося шарика, попадающего в
загаданные им лунки, - он брал и брал, загребая руками выигранные монеты и
приобщая их к груде, отсвечивающей золотисто-красным светом, - вершина горы,
внезапно открывшаяся из-за облаков, которые остались где-то уже внизу, - он
находился теперь так высоко, что даже не видел земли, - все было покрыто белыми
облаками, и он ступал по ним, и - странно - они выдерживали его и даже поднимали
его к золотисто-красной нетронутой вершине, еще совсем недавно казавшейся
недосягаемой, - "Вы взяли мою монету, сударь, извольте отдать!" - услышал он
чей-то неприятный скрипучий голос, - столпившиеся вокруг стола игроки и
любопытные все еще вращались вокруг него, словно едущие на карусели, - кто-то
потянул его за рукав - господин, бритый, с плоским лицом и нафабренными усиками,
в упор глядел на него выпуклыми бесцветными глазами - он говорил по-французски,
но с каким-то неприятным акцентом - не то польским, не то немецким, - карусель
внезапно остановилась, хотя ехавшие на ней продолжали еще крениться вперед по
инерции - они застыли наподобие живой картинки, но взгляды их были устремлены на
него, и даже крупье, сидевшие по обе стороны стола, подняли свои бесстрастные
лица, - он вдруг осознал, что этот господин обращался к нему и что он каким-то
образом загреб монету этого незнакомого господина, но какое все это могло иметь
значение по сравнению с его полетом к открывшейся ему вершине, - он пробормотал
какое-то извинение и сказал, что это вышло по рассеянности, - все еще продолжая
по инерции плыть в облаках и не осознавая всего происходя-щего, - "А я так
думаю, что не по рассеянности", - отчеканил своим скрипучим голосом незнакомец,
все так же вызывающе глядя на него и выдыхая ему в лицо запах бифштекса и
красного вина, - на секунду ему показалось, что он уже давно предвидел все это,
и он с необыкновенной легкостью покатился с горы стремглав вниз, туда, где из
болотного тумана вырисовывались быстро приближающиеся знакомые фигуры, - они все
еще водили свой странный хоровод, но теперь он не был жалким - взявшись за руки,
они распевали какие-то куплеты, а в промежутках между куплетами выкрикивали
какие-то слова, и слова эти относились к нему, но он не мог разобрать их смысла,
хотя, судя по всему, слова эти содержали насмешку, и кто-то еще участвовал в
хороводе - лиц их он не мог еще разглядеть, но одно, кажется, уже вырисовывалось
- багровое с рысьими глазами, а также лица каких-то женщин - не тех ли, которые
заглядывали через зарешеченное окно кордегардии? - он снова пробормотал что-то
невнятное и даже, кажется, попытался вручить незнакомцу монету, но его уже не
было - он увидел только удаляющуюся его спину, где-то далеко, уже за пределами
кольца игроков и любопытных, окружавших стол, - "Подлец", - сказал он, потому
что, наверное, в подобных случаях следовало так сказать, но он произнес это
слово по-русски да еще как-то тихо и невнятно, словно адресуя это к себе, -
заложив руки за спину, незнакомец победно удалялся, мерно чеканя каждый свой
шаг, словно уходящий командор, - странная тишина воцарилась в игорной зале -
впрочем, это уже был конец ее, - желтый свет хрустальной люстры с трудом
пробивался через табачный дым, и углы залы тонули в полумраке, - внезапно,
словно он вынул вату из ушей, он услышал голоса, кашель, - оказалось, люди
двигались, говорили, крупье выкрикивали результа-ты, игроки - ставки и
условия, - он поставил на passe и взял, но это уже было похоже на бег человека,
получившего смертельное ранение - следующий удар он проиграл, еще один проиграл,
поставил на zero, и груда его монет сразу уменьшилась почти вдвое, - он
продолжал свое падение - лицо Тургенева, увеличившееся теперь до необыкновенных
размеров, выражало наигранное удивление и сочувствие, и его крупная фигура
выделялась среди остальных ведущих хоровод, сопровождая его комическими
припевками, остальные тоже лихо приплясывали и подпевали, - дневной свет удивил
его, когда он вышел на улицу? - он думал, что давно уже ночь, - отцы семейства с
женами возвращались из церкви или после прогулки, ведя за руки детей, по улице
ехали экипажи и кареты, дорогу ему перебежала черная кошка, и по привычке, из
суеверия, он остановился, но потом разглядел, что это была болонка, и, кроме
того, хуже, чем было, уже не могло быть, - "Подлец"! - сказал он незнакомцу пофранцузски
и ударил его наотмашь по лицу, плоскому, чем-то похожему на корыто, с
плоскими оттопыренными ушами, так что руке его стало больно, - незнакомец
пошатнулся и стал медленно оседать на пол - играющие и любопытные расступились,
чтобы дать ему место на полу, а затем собрались вокруг него, а остальные бросились
к ударившему и стали его выводить из залы, но он в захватывающем дух
исступлении расшвырял их всех и, подойдя к игорному столу, сорвал весь банк на
zero - он был на самой вершине горы и оттуда, сколько хватало глаз, виднелись
необозримые пространства с игрушеч-ными городами и темно-зелеными лесами,
казавшимися с такой высоты зарослями низкорослого кустарника, а еще дальше
виднелось безбрежное синее море, сливающееся с таким же синим небом, - еще лучше
было ударить его по лицу перчаткой и как ни в чем не бывало продолжать игру,
спокойно объявляя ставки, словно ничего не произошло, или вызвать его на дуэль -
ранним утром в окрестностях Бадена, где-нибудь в ущелье за Старым замком, они
сходились с расстояния двадцати шагов - он целил незнакомцу прямо в грудь и в
последний момент, перед тем как выстрелить в него, великодушно прощал ему, и
незнакомец падал на колени и целовал ему ноги, а он поднимал его с земли -
человек в черном костюме, без шляпы, которую он позабыл в гардеро-бе, шел по
Lichtentaler Allee, не замечая встречных, жестикулируя и иногда произнося что-то
вслух, - теплый летний ветер, дувший откуда-то из Шварцвальдов или Тюрингенов,
слегка развевал его редеющие волосы, отчего его знаменитые лобные бугры казались
еще более выпуклыми - поезд стоял на станции Бологое, второй и последней
остановке сидячего поезда по маршруту Москва-Ленинград. Захлопали двери тамбура,
какие-то молодые парни и солдаты, впуская внутрь клубы морозного пара, выскочили
из вагона без пальто и побежали по заснеженной платформе к единственному
торгующему киоску, освещенному керосиновой лампой, в котором продавались пирожки
местного изделия и бутылки пива, напоминающие по цвету концентрированную мочу со
слегка вспенившейся поверхностью, - в пути окна вагона покрылись сплошной
пеленой не то льда, не то снега, но сквозь этот серовато-белый покров, словно
сквозь закрытые веки, просвечи-вали огни станции и тени бегущих людей, - где-то
на северо-западе, в ста с лишним километрах отсюда, под двойным покровом ночи и
льда, лежало озеро Ильмень, треугольное или многоуго-льное, как все озера,
потому что в каждый угол озера вливается какая-нибудь река, с раскинув-шимся на
холме у его северного берега старинным Новгородом с его колокольнями и церквями
X или XI века, строенными сурово и прочно, с высокими, узкими окнами,
напоминающими бойницы, с золотистыми куполами, увенчанными ажурными
восьмиконечными крестами, символизирующими православие, - по голубой поверхности
озера, в которой отражались легкие белые облака, не торопясь, плыл колесный
пароход, взбивая пальцами своих колес воду, брызги которой попадали на палубу,
куда вышли супруги Достоевские с двумя детьми, чтобы полюбо-ваться прекрасным
летним утром. Глядя на удаляющиеся купола новгородских соборов, Федор Михайлович
поклонился в их сторону и перекрестился, усердно кладя свои трехперстия, так что
на костюме его, несколько обвисшем на сузившихся за последнее время плечах,
остались вмятины, а следом за ним аккуратно и тоже с поклоном перекрестилась
Анна Григорьевна, одетая в черный дорожный платок, а потом оба они перекрестили
своих детей, Любочку и Феденьку, своих дорогих деточек, как они оба неизменно
называли их в письмах, потому что Сонечка, которую в Бадене носила под сердцем
Анна Григорьевна, вскоре после своего рождения в Женеве там же и умерла, -
пароход под названием "Витязь", которое было выведено золотой вязью на
полукружии, покрывавшем колеса, пересек озеро Ильмень и, дойдя до его южного
берега, вошел в устье речки Ловати, впадающей в озеро, и стал медленно
подниматься вверх по течению, сначала - Ловати, затем - впадающей в нее Полести
и, наконец, - Перерытицы, следуя извилистому руслу рек, осторожно обходя мели,
предупреждающе гудя встречным баржам, - вдали показались колоко-льни и церкви
Старой Руссы, и Достоевские снова несколько раз перекрестились и поклонились и
перекрестили детей, - на Соборной площади, недалеко от церкви Воскресения стоял
домик Грушеньки Меньшовой* со сладким изгибом пальчика на ноге и с таким же
сладким голосом, Грушеньки, оставленной женихом-поручиком и состоявшей в большой
дружбе с Анной Григо-рьевной, принимавшей участие в ее сердечных делах, так что
Федор Михайлович иногда даже завидовал Анне Григорьевне, - той самой Грушеньки,
которая в романе была опозорена офице-ром в ранней своей молодости, затем взята
под покровительство богатого купца-сластолюбца и из дома которой в ночь
страшного убийства пробирался огородами и задами Дмитрий Карамазов к дому отца
своего, Федора Павловича, - в этом доме, стоявшем на углу двух улиц, с большим
участком, огороженным высоким забором, и банькой, жили Достоевские, каждое лето
приезжав-шие сюда из Петербурга, а иногда и зимой - глухой переулок позади дома
зарос чертополохом и крапивой, и под этим чертополохом Достоевский нашел личинку
бабочки или, правильнее, кокон с загадочным нутром, издающим сладковатоприторный
запах начинающегося тлена, - возмож-но, что он даже принес свою добычу
домой, - комнаты его были разгорожены и перегорожены, так что в доме его было
множество закоулков, антресолей, лестниц и всяких укромных и потайных
местечек, - под этим же чертополохом Федор Павлович Карамазов нашел Лизавету
Смердящую в одной посконной рубахе, - было что-то сладко-уничижительное в том,
что Достоевский назвал его своим именем - Федор. - в комнатах старика
Карамазова,