Лето в бадене
страница №3
...ыдержал и сошел - лицо плац-майора, появившееся теперь в широком окне залы,нагло улыбалось, а его рука, толстая и мясистая, ухарски и победоносно
разглаживала усы, а в окна кордегардии заглядывали какие-то люди - близкие
знакомые наказуемого и женщины - и взгляды их полны были сострадания и участия,
а он лежал на столе со спущенными штанами, и караульный методично хлестал его, -
он резко освободился от руки Анны Григорьевны - она решительными шагами, опустив
голову, вышла в соседний зал - стул не должен был оставаться пустым, это было
неестественно - пустой стул, - он быстро направился к центру залы, и вот уже
ноги его снова погрузились во что-то мягкое, сквозь которое ощущались пружины -
теперь он будет здесь стоять столько, сколько он захочет, он должен перебороть в
себе это низкое чувство перед лакеем, неужели он не сможет преступить через эту
черту? - в зале притихли, словно перед поднятием занавеса, - лицо плац-майора,
появившееся теперь снова на месте картины, было наглым и подмигивающим, -
размахнувшись, он наотмашь ударил его ладонью по щеке, и оно исчезло,
провалилось куда-то, наверное, с самим плац-майором, который лежал на полу возле
отполированного стола - арестант, которого он только что пытался наказать, стоял
в торжеству-ющей позе, наступив ногой на живот плац-майора, а зрители,
заглядывавшие в окна, шумно рукоплескали ему, и женщины, в особенности те, с
которыми он был близок, смотрели на него восторженно и посылали ему воздушные
поцелуи, - он сошел со стула, не торопясь, не соскочил, а именно сошел и
медленно направился в соседнюю залу - в двери он столкнулся со служителем,
который, видимо, отлучался куда-то, и лакей почтительно уступил ему дорогу, а
ночью, когда он пришел к Ане прощаться, они снова поплыли вместе, ритмично
выкидывая руки, одновременно поднимая головы из воды, чтобы вдохнуть воздух, и
течение не сносило его - они плыли к удалявшемуся горизонту, в неведомую синюю
даль, а потом он снова целовал ее - темный треугольник вершиною был обращен
вниз, и вершина эта всегда казалась ему недоступной, словно вершина высочайшей
горы, тонувшей где-то в облаках, хотя та вершина, к которой стремился он, была
обращена вниз, - впрочем, скорей, это было дно вулканического кратера - в этой
вершине и в этом недосягаемом дне крьшась страшная и сладкая разгадка чего-то
такого, чего он не мог ни назвать, ни даже представить себе, и потом всю жизнь,
даже в письмах к ней, он без конца стремился приблизиться к этой вершинекратеру,
но она оставалась недоступной, - выстоял ли он давеча на стуле в зале,
где висела Мадонна, столько, сколько он хотел? - ведь служитель отсутствовал,
когда он во второй раз стоял на стуле, и поэтому нельзя было утверждать, что он
выстоял вопреки воле служителя, хотя решил же он про себя, что будет стоять,
пока не выведут, - пусть бы вывели его - служитель и даже, может быть,
полицейский потащили бы его через всю залу на глазах у всех и у Ани, и все
покатилось бы вниз, под гору, быстрей и быстрей, и тогда он бы уже не поднялся с
отполированного стола, на котором его наказывали, и лицо плац-майора нависало бы
над ним синюшно-красным шаром, словно брюхо напившегося кровью комара, и вся
жизнь его превратилась бы в сладкую пытку, потому что от такого унижения уже
только дух могло захватывать, но не произошло ни того, ни другого - он сошел,
хотя и по собственной воле, но не дождавшись служителя, и в то же время не довел
дело до скандала - запретная вершина треуго-льника, прячущаяся в облаках и в то
же время уходящая в земные недра, может быть, к самому центру земли, где
постоянно кипит лава, вершина эта оставалась недоступной - Аня нежно гладила его
по лицу, но он, даже не сказав ей, как обычно: "Покойной ночи", - ушел к себе, а
через полчаса она проснулась от странного звука - не то хрипенья, не то
клокотанья, - засветив дрожащими руками свечу, она бросилась к постели мужа - он
лежал на самом краю ее, сгибаясь всем телом так, как будто хотел присесть, но
ему мешала невидимая веревка, которой он был привязан к кровати, с посиневшим
лицом, с пеной у рта, - она изо всей силы подтянула его к середине кровати,
чтобы он не упал, и, встав на колени, принялась вытирать полотенцем пену с его
губ и пот, катившийся с его лба, - теперь он лежал спокойно, с бледным, словно у
мертвеца, лицом, - невидимая веревка взяла свое - он так и не сумел сесть,
неужели это был ее муж? - этот человек с посиневшим лицом, пытающийся сесть в
кровати, преодолевая чье-то невидимое сопротивление, с вскипающей на губах
пеной, с жидковатой всклокоченной бородой, сбившейся куда-то набок, - неужели
это к нему нескольким более полугода назад она поднималась по узкой мрачной
лестнице с крутыми ступеньками, оправляя свою мантильку, с бьющимся от волнения
сердцем, заглушавшим стук ее каблучков, с прерывающимся от волнения дыханием, в
сотый раз заглядывая в свою сумку, куда она положила купленные только что в
Гостином дворе новенькие карандаши и пакетик почтовой бумаги (не потеряла ли она
их?), ловко опередив на час свою подругу по курсам, тоже лучшую ученицу, потому
что с того момента, как она узнала, что емунужна стенографистка, все вокруг нее
поплыло и закачалось, как на корабле во время шторма, - огромной волной снесло
все снасти и даже перила - оставалась только одна мачта, и все находившиеся на
палубе пытались добраться до этой мачты и обхватить ее руками, чтобы их тоже не
смыло в море, но ухватиться за эту мачту мог только один человек, и этим одним
человеком должна была стать она, - он встретил ее в прихожей, чуть наклонив
набок голову, словно рассма-тривал какое-то неведомое ему насекомое, а из другой
двери показался какой-то неопрятный молодой человек с брюзгливым выражением лица
- его пасынок, - молодой человек надменно и нагло улыбнулся, и потом, когда она
приходила, он снова так же улыбался и еле кивал ей, -а онпривел ее в небольшую
комнату с письменным столом, еще с каким-то круглым столиком, неско-лькими
стульями с выцветшей обивкой и, усадив ее за круглый столик, принялся ей
диктовать, - в этот день он больше не взглянул на нее, а ходил взад и вперед по
комнате и диктовал глухим неприятным голосом, и она боялась его переспросить,
потому что ей казалось, что он ее сейчас же отправит, но надо было удержаться,
схватиться за мачту прежде других, и она, теряя равновесие, падая, неуклонно
подвигалась к этой мачте - на третий или четвертый день работы она поймала на
себе его взгляд, живой и испытующий, и ей на секунду показалось, что он хочет
подойти к ней и сказать что-то или спросить, но она строго опустила глаза, с
преувеличенным интересом всматриваясь в только что сделанные ею стенографические
записи, - она почти уже ухватилась за мачту, но не следовало торопиться, чтобы
не потерять в последний момент равновесия, - с каждым разом он подходил к ней
все ближе и ближе - он шагал теперь не из угла в угол комна-ты, как в первые
разы, а вокруг нее, и круги эти с каждым разом становились все уже и уже - паук,
приближающийся к мухе, - и что-то сладко-запретное было в этом неизбежно
суживаю-щемся кружении и для него, и для нее, и захватывало дух, но она все так
же строго, теперь даже аскетически закрывала глаза, избегая его взглядов, но не
она ли ткала эту паутину, может быть, они оба вырабатывали ее? - нити паутины
провисали, и в иной момент, казалось, могли порваться, но этот иной момент было
только открывание двери кабинета с просовыванием головы пасынка, с его наглой,
надменной и обличающей ухмылкой, так что диктовавший переходил с кругов снова на
диагонали - из угла в угол - и старался не взглядывать на стенографистку, но это
было выше его сил, а она встречала появление пасынка тяжелым взглядом в упор
исподлобья, может быть, тогда он у нее впервые и появился, этот взгляд, которым
она смотрит с фотографии на первой странице "Дневника", - в конце концов, вся
эта паутинная возня кончилась тем, чем должна была кончиться: он сладко ужалил
свою жертву, а она ухватилась за мачту и прижалась к ней всем телом, чтобы ее не
смыло и чтобы никто другой не смог за нее ухватиться. Он рассказал ей все: и про
каторгу, и про падучую, и про безденежье (о котором она и так догадывалась). И
про договор со Стелловским, согласно которому он должен был представить новый
роман не позднее тридцатого числа этого месяца - в противном случае все права на
издание его произведений переходили к Стелловскому, - он сидел за круглым
столиком напротив нее и угощал ее чаем с кренделями, которые он сам выбрал в
кондитерской на Вознесенском проспекте - сладости он любил покупать сам, и здесь
в Дрездене, возвращаясь с почты или из галереи, он накупал всякие лакомства,
которые она любила, и, кроме того, ягоды и фрукты - из окна она видела, как он
приближался к дому, нагруженный покупками, неся в обеих руках свертки, - она
ждала его возле двери - он любил, чтобы она выходила ему навстречу и принимала
покупки из его рук, и сердился, если она чуть запаздывала, - в петербургской
квартире, сидя за круглым столиком напротив нее, он сам наливал ей чай и
надтреснутым голосом рассказывал ей о себе - она уже не опускала глаз, а
смотрела на него прямо, в упор, и этот взгляд исподлобья в упор казался ему
ясным и кротким, и, наверное, таким он и был, этот взгляд, - иногда он теребил
свою бороду, а когда он вставал и шел на кухню, чтобы принести еще чаю, ноги его
как-то странно передвига-лись, почти не сгибаясь в коленях, как будто они еще
были связаны цепями, а потом он стал ездить к ним домой на Пески, и маменька ее
суетилась, накрывая на стол, и еще они как-то поехали вместе на пролетке - он
подвозил ее куда-то - и когда на каком-то людном перекрестке кучер осадил
лошадей, она по инерции наклонилась вперед, и, хотя ясно было, что она не
упадет, он придержал ее за талию, даже на секунду обнял, и она вспыхнула, и
потом, уже после свадьбы, они поехали в Москву и остановились в гостинице Дюссо,
в небольшом номере на третьем этаже, откуда были видны заснеженные колокольни и
купола московских церквей, а внизу - засыпан-ные снегом улицы с наезженными от
саней колеями, из гостиницы каждый почти день они отправлялись на санях,
укрывшись теплым меховым пологом, к его сестре, жившей на Старой Басманной, по
дороге они останавливались возле Меншиковой башни, а затем возле церкви Успенья
Богородицы на Покровке, они выходили на несколько минут, чтобы обойти церковь
вокруг, - она была в Москве в первый раз, и он показывал ей все так, как хозяин
дома показы-вает свои вещи, которыми он гордится, - когда выйдя из саней, они
направлялись к церкви, он на минутку останавливался, снимал шапку и крестился,
кланяясь, и она тоже крестилась и кланялась, а в квартире у его сестры она
ловила на себе неприязненные взгляды домочадцев, потому что они мыслили женить
Федю на какой-то своей родственнице, и это не получилось, она отвечала им
взглядами исподлобья, но, когда Федя уходил в соседнюю комнату или оживленно
беседовал с барышнями, ей начинало казаться, что мачта, за которую она теперь
уже прочно держалась, настолько прочно, что даже уже забыла, что она держится за
нее - мачта эта вдруг начинала выскальзывать из ее рук, и она, опустив глаза,
делала вид, что оправляет оборки на своем платье, но пальцы ее, помимо ее воли,
комкали материю, и она чуть приподнималась на стуле, снова поправляя кринолин, а
в гостиничном номере, когда в коридоре все затихало, он, так же как и здесь, в
Дрездене, приходил к ней прощаться, и они принимались плавать, выбрасывая из
воды руки, и заплывали так далеко, что очертания берега терялись, а в Петербурге
снова начались неприязненные взгляды пасынка и жены его покойного брата, Эмилии
Федоровны, сухонькой дамы, с колющими угольного цвета глазами, и все они хотели
отобрать его у нее, и в квартире у них то и дело стали появляться кредиторы,
полные и самодовольные купчики с толстыми золотыми кольцами на толстых коротких
пальцах, с брелоками на тяжелой золотой цепочке, свисавшей из жилетного
кармана, - все они требовали уплаты долга за прогоревшую табачную фабрику его
брата и за прежнюю редакцию братьев, и он вел с ними какие-то бесконечные
переговоры, а потом явился квартальный надзиратель в фуражке с голубым околышем
и, прищелкнув каблуками, объявил, что завтра будут описывать их имущество, и
тогда она поехала к маменьке, и маменька, перекрестив ее и поцеловав в обе щеки,
сказала, что заложит свои фамильные вещи, - они временно откупились от
кредиторов и от описания имущества и выехали из Петербурга за границу, подальше
от всего этого кошмара, от неприязненных взглядов, от пасынка, от кредиторов, и
когда они сели в вагон, ей казалось, что теперь начинается новая для них
жизнь, - он по-прежнему лежал, хотя уже не пытался сесть, дыхание его еще было
неспокой-ным, прерывистым, и воздух с шипением вырывался сквозь его стиснутые
зубы, превращаясь на губах в пену, где-то там, внутри его горла что-то клокотало
и булькало, как будто он набрал воды и полоскал ею горло, - она все так же
стояла на коленях, вытирая полотенцем пену и пот, дотрагиваясь до его лба,
который теперь, как и все лицо, стал бледным, вглядываясь в его глаза - они были
открыты, и взгляд их был устремлен на нее, но он не узнавал ее, а на стене
отбрасыва-емая колеблющимся светом свечи плясала тень от его взлохмаченной
бороды, похожая на фигуру какого-то косматого чудовища, - ей вдруг стало
страшно, и она бросилась к двери, чтобы позвать M-me Zimmermann или хотя бы
служанку, или вызвать врача, но он тихо и раздельно позвал ее, и она снова уже
стояла возле него на коленях, смотрела ему в глаза, гладила его лоб, а он,
отыскав ее другую руку, притянул ее к себе и прижал к губам, - через тринадцать
с половиной лет он точно так же притянул к своим губам ее руку, после того как
она прочла ему загаданное им в Евангелии место, и попросил пригласить к нему
детей, чтобы попрощаться, - он лежал тогда в своей петербургской квартире на
кожаном диване со спинкой под фотографией Сикстинской Мадонны, подаренной ему ко
дню рождения, - почти таким запечатлел его Крамской - голова его чуть тонет в
приподнятой подушке, но только чуть-чуть, так что от головы его радиально в виде
лучей расходятся морщины, образовавшиеся на подушке, глаза закрыты, выражение
лица строгое и вместе с тем умиротворенное, как это бывает почти у всех мертвых,
и длинная, почему-то темная борода из завивающихся в виде колец волос - точно
такую же бороду я вижу почти каждое утро в троллейбусе - она принадлежит
старику, бодро садящемуся в троллейбус на остановке возле двухэтажного чистого
особняка, окна которого всегда занавешены и на котором висит доска с надписью:
"Совет по делам религии при Совете Министров СССР" - старик держится прямо, в
руке у него толстая суковатая палка, а на голове старомодная фуражка, вроде тех,
что носили когда-то лавочники или просто мещане, - наверное, она с тех пор у
него и сохранилась, одежда на нем тоже какая-то старомодная, что-то вроде
косоворотки, поверх которой надет пиджак, - все поношенное, но чистое и
аккуратное, - усевшись, он кладет обе руки на верхний конец своей палки - одну
руку на другую - и руки его тоже хорошо ухоженные и крупные, выражение лица его
строгое и постное, борода чуть задрана вперед - я почему-то стараюсь не
попадаться ему на глаза и исподтишка рассматриваю его - он выходит вместе со
мной, на той же остановке, но идет не к метро, а дальше - идет быстро, обгоняя
меня, и поворачивая за угол, направляется к церкви, где через несколько минут
должна начаться утренняя служба.