Лето в бадене
...яя проза
Пастернака, то есть "Охранная грамота", а не "Доктор Живаго". Он любил Цветаеву.
Он почитал Рильке, отчасти потому, что Цветаева и Пастернак ему поклонялись.
Вообще же за-падных писателей он читал немного и только в переводе. Из того, что
Цыпкину удалось прочесть, самое сильное впечатление произвел Кафка, том которого
был выпущен в Советском Союзе в середине 1960-х годов. Поразительные
предложения, которыми написан роман - всецело его собственное изобретение.
Михаил Цыпкин рассказывает, что его отец был чрезвычайно внимателен к частностям
и безукоризненно аккуратен. Объясняя, почему он стал патологоанатомом и
категорически не согласился быть лечащим врачом, Елена Цыпкина замечает, что
"его всегда интересовала смерть". Вероятно, только такой страдающий от
навязчивостей ипохондрик, одержимый мыслями о смерти, и мог изобрести
предложение, которое добивается свободы столь необычным путем. В предложе-ниях
Цыпкина - идеальное воплощение эмоционального накала и всеобъемлющего спектра
его тем. Если относительно небольшая книга написана длинными предложениями, это
значит, что все рассчитано, все взаимосвязано, все подвижно в страстном
проявлении писательского упорства.
Помимо рассказа о великом Достоевском, роман Цыпкина - превосходное путешествие
по русской действительности. Советское прошлое от Большого террора 1930-х до
паломничества автора в конце 1970-х, воспринимается так, словно все это - в
порядке вещей, как ни странно звучит подобное заявление. Книга буквально
пульсирует историей. Кроме того, "Лето в Бадене" - вдохновенный и волнующий
рассказ о русской литературе и русских писателях. В романе есть Пушкин, Тургенев
(в сцене резкой ссоры с Достоевским), а кроме того, великие фигуры нравственного
противостояния и литературы XX века - Цветаева, Солженицын, Сахаров,
Боннер.
Закрыв "Лето в Бадене", переводишь дух и чувствуешь себя потрясенным, но
окрепшим и - главное - благодарным литературе за то, что она таит в себе и какие
чувства она способна вызвать. Леонид Цыпкин написал не очень длинную книгу, но
его путешествие оказалось длиной в жизнь.
Июль 2001 г.
ЛЕТО В БАДЕНЕ
Роман
Посвящается Кларе Михайловне Розенталь
"И кто знает... может быть, что и вся-то цель на земле, к которой человечество
стремится, только и заключается в одной... беспрерывности процесса достижения,
иначе сказать - в самой жизни, а не собственно в цели..."
Ф. Достоевский. "Записки из подполья"
"И как назойливы, как дерзки ваши выходки, и в то же время как вы боитесь!"
Ф. Достоевский. "Записки из подполья"
Поезд был дневной, но была зима, самый разгар ее - конец декабря, кроме того,
поезд шел в сторону Ленинграда - на север, поэтому за окнами быстро стало
темнеть, - яркими огнями вспыхивали лишь уносившиеся назад, словно брошенные
чьей-то невидимой рукой подмосковные станции - дачные платформы, занесенные
снегом, с чередой мелькающих фонарей, сливающихся в одну огненную ленту, -
станции проносились с глухим грохотом, словно поезд шел по мосту, - грохот
смягчался двойными рамами, почти герметизирующими вагон, с мутными полузамерзшими
стеклами, но огни станций все равно пробивались сквозь стекла и чертили
огненную линию, а там, дальше, угадывались необозримые снежные пространства, и
вагон сильно качало из стороны в сторону - бортовая качка - особенно ближе к
тамбуру, и, когда за окнами стало совсем темно и осталась лишь смутная белизна
снега, а подмосковные дачи кончились, и в окне вместе со мной побежало отражение
вагона со всеми его лампами-плафонами и сидящими пассажирами, я достал из
чемодана, находившегося надо мной в сетке, книгу, начатую мною уже в Москве и
специально взятую мною в дорогу в Ленинград, и открыл ее в том месте, где она
была заложена закладкой с китайскими иероглифами и каким-то изящным восточным
рисунком, - книгу эту я взял у своей тетки, обладательницы большой библиотеки, и
в глубине души не собирался отдавать ее обратно - я отдал ее в переплет, потому
что она была очень ветхая, почти рассыпалась - переплетчик подрезал страницы
так, что они все стали ровными, одна в одну, и заключил ее в плотную обложку, на
которую наклеил первую, заглавную страницу книги с названием, - это был дневник
Анны Григорьевны Достоевской, вышедший в каком-то мыслимом еще в то время
либеральном издательстве - не то "Вехи", не то "Новая жизнь", не то что-то еще в
этом роде - с указанием дат по новому и старому стилю, со словами и целыми
фразами на немецком или французском языке без перевода, с обязательной
приставкой "М-me" (мадам), употребляемой с гимназической прилежностью, -
расшифровка ее стенографических записей, которые она вела в первое лето после
своего замужества, заграницей.
Достоевские выехали из Петербурга в середине апреля 1867 года и уже на следующее
утро были в Вильне. В гостинице им то и дело попадались на лестнице жидочки,
навязывающие свои услуги и даже бежавшие за пролеткой, в которой ехали Анна
Григорьевна и Федор Михайлович, чтобы продать им янтарные мундштуки, пока те не
прогнали их, а вечером на старых узких улицах можно было увидеть тех же жидочков
с пейсами, которые прогуливали своих жидовочек. А еще через день или два они
прибыли в Берлин, а потом в Дрезден, и начались поиски квартиры, потому что
немцы, в особенности же немки, всякие фрейлины - владелицы пансионов или просто
меблированных комнат, драли немилосердно с приехавших русских, плохо кормили,
официанты обманывали на мелочах, и не только официанты, да и вообще немцы были
народ бестолковый, потому что не могли объяснить Феде, как пройти на ту или
другую улицу, и обязательно показы-вали в противоположную сторону - уж не
нарочно ли? Впрочем, жидочков Анна Григорьевна заприметила еще раньше - во время
своего первого прихода к Феде в дом Олонкина, где он писал "Преступление и
наказание", и дом этот, по позднейшему свидетельству Анны Григорьевны, сразу же
ей напомнил дом, в котором жил Раскольников, а жидочки среди прочих снующих
жильцов тоже повстречались на лестнице. (Впрочем, справедливости ради, надо
заметить, что в "Воспоми-наниях", написанных Анной Григорьевной незадолго до
революции, может быть, даже уже после знакомства с Леонидом Гроссманом, о
жидочках на лестнице не упоминается). На фотографии, вклеенной в "Дневник", у
Анны Григорьевны, тогда еще совсем молодой, было лицо не то фанатички, не то
святоши, с тяжеловатым взглядом исподлобья. А Федя уже был в летах, небольшого
роста, коротконогий, так что, казалось, если он встанет со стула, на котором он
сидел, то окажется лишь немного выше ростом, с лицом русского простолюдина, и по
всему было видно, что он любил фотографироваться и усердно молиться. Так отчего
же я с таким трепетом (я не боюсь этого слова) носился с "Дневником" по всей
Москве, пока не нашел переплетчика, жадно перелистывал в транспорте ветхие
страницы, выискивая глазами такие места в книге, которые я, казалось, уже
предвидел, а потом, получив у переплетчика книгу, которая сразу стала увесистой,
положил ее на свой письменный стол, не убирая ее оттуда ни днем, ни ночью, как
Библию? Отчего ехал сейчас в Петербург - да, не в Ленинград, а в Петербург, по
улицам которого ходил этот ко-ротконогий, невысокий (как, впрочем, наверное, и
большинство жителей прошлого века) человек с лицом церковного сторожа или
отставного солдата? Отчего читал эту книгу сейчас, в вагоне, под неверным,
мерцающим светом ламп, который то разгорался, то почти гас в зависимости от
скорости движения поезда и работы дизелей, под хлопанье дверей тамбура, куда то
и дело входили и откуда выходили курящие и некурящие со стаканчиками в руках,
чтобы напоить детей, или помыть фрукты, или просто в туалет, дверь которого
хлопала вслед за дверью тамбура, под хлопанье и стук всех этих дверей, под
бортовую качку, то и дело уводившую текст куда-то в сторону, вдыхая запах угля и
паровозов, которых давно уже нигде не было, только почему-то запах этот
оставался? Они поселились в комнате у М-mе Zimmermann, высокой сухощавой
швейцарки, но еще в первый день приезда, остановившись в гостинице на
центральной площади, сразу же пошли в галерею, - перед зданием Пушкинского музея
в Москве выстроилась огромная очередь, пускали порциями, и вот где-то на
площадке между этажами висела "Сикстинская мадонна", а под нею стоял
милиционер, - много лет спустя в этом же музее показывали "Джоконду" Леонардо,
за двойным пуленепробиваемым стеклом, специально освещенным, - очередь из
"блатных", выгибаясь, подходила к картине, вернее, к бронированному стеклу, за
которым, словно набальзамированный труп в саркофаге, помещалась картина с
мадонной и пейзажем позади, и улыбка мадонны была действительно загадочной, а,
может быть, это было просто внушено бытующей характеристикой, и рядом с картиной
тоже стоял милиционер и, деликатно подгоняя очередь, потому что считалось, что
она состоит из специалистов или особо приглашенных лиц, говорил: "Прощайтесь,
прощайтесь", - возле картины люди старались подзадержаться, а потом, завернув
обратно, влившись в уходящую петлю очереди, шли, продол-жая оглядываться на
картину, выламывая себе шею, повернув голову почти на сто восемьдесят
градусов, - Сикстинская же мадонна висела в простенке между окнами, так что свет
был боковой, а день к тому же пасмурный, - картина была подернута какой-то
дымкой. Мадонна плыла в облаках, которые казались воздушным подолом ее платья, а
может быть, просто сливались с ним, - а где-то внизу слева, подобострастно глядя
на Мадонну, выступал апостол с шестью пальцами на руке - я сам подсчитал,
действительно их было шесть, - фотография этой картины, подаренная Достоевскому
ко дню его рождения через много лет после поездки в Дрезден, уже совсем
незадолго до его смерти, потому что считалось, что это его любимая картина, хотя
любимой его картиной была, возможно, картина "Мертвый Христос" Гольбейнамладшего,
так вот, фотография "Мадонны" Рафаэля, обрамленная деревянной рамкой,
висит над кожаным диваном, на котором умер Достоевский, в музее Достоевского в
Ленинграде - воздушная Мадон-на держит наискосок, в полусидячем положении, так
же воздушно запеленатого младенца, словно кормит его грудью, как это делают
цыганки, при всех, но выражение ее лица только какое-то неуловимое, как и у
Джоконды, - и такая же фотография, только поменьше и, наверное, похуже,
поскольку она была уже сделана в наше время, стоит, словно нарочито небрежно
оставленная там, за стеклом книжных полок у моей тетки. Достоевские ходили в
галерею каждый день, как в Кисловодске ходят в курзал, чтобы выпить нарзан, или
встретиться, или просто постоять, наблюдая за публикой, а потом шли обедать -
нужно было выбрать ресторан подешевле, и где хорошо кормят, и где кельнеры
меньше обманывают - они постоянно обманывали Достоевских на два или три
зильбергроша, потому что все немцы решительно были мошенники, - однажды после
очередного посещения галереи они пошли обедать на Брюллеву террасу, живописно
раскинувшуюся над Эльбой, - они уже раньше заприметили кельнера, которого
прозвали "дипломатом", потому что он был похож на дипломата, и, кроме того, в
прошлый раз они поймали его на том, что за чашку кофе он брал вдвое больше - 5
зильбергрошей вместо двух, но они его обхитрили - вместо чаевых 5 зильбергрошей
Анна Григорьевна подсунула ему монету в 2 зильбергроша, которую он же дал им
сдачи вместо положенных 5 зильбергрошей, - на сей раз они сильно проголодались,
особенно Федя, а "дипломат" вместо того, чтобы подойти к ним, усиленно занимался
каким-то саксонским офицером, который пришел позже них, - у офицера был красный
мясистый нос и желтоватые глаза, и по всему видно было, что он любит выпить, -
Федя позвал кельнера, однако, тот с невозмутимым видом продолжал обслуживать
офицера, который заправлял накрахмаленную салфетку за тугой воротник кителя, -
"дипломат" явно мстил им за прошлый раз - Федя постучал ножом по столу -
"дипломат" наконец подошел к ним, но только так, мимоходом, и сказал, что он и
так слышит и незачем стучать, - Федя заказал еще курицу и телячьи котлеты -
через некоторое время "дипломат" принес только одну порцию курицы, а на вопрос
Феди: "Что это значит?" - подчеркнуто вежливо ответил, что они заказыва-ли
только одну порцию, а потом то же самое повторилось с телячьими котлетами, - в
соседней зале четыре лакея играли в карты, а в зале, где они обедали, было всего
несколько посетителей, - очевидно, кельнер ошибался нарочно - лицо Феди
покрылось красными пятнами - он стал громко говорить жене, что если бы он был
здесь один, то он бы показал им, и даже закричал на нее, как будто она была
виновата в том, что они пошли сюда вдвоем, - приподняв нож и вилку, он нарочно
бросил их, так что они со звоном упали, чуть не разбив тарелку, - на них уже
посмат-ривали - они вышли не оглядываясь, - уходя, Федя бросил на стол целый
талер вместо 23 зильбергрошей, которые им полагалось уплатить, и хлопнул дверью,
так что задрожали стекла, - они шли по аллее, обсаженной каштанами, он -
впереди, решительной походкой, она - сзади, еле поспевая за ним, - если бы не
она, он бы довел дело до конца и настоял бы на своем, а теперь он уходит,
оплеванный этим мерзавцем-лакеем, потому что все лакеи мерзавцы, - они воплощение
самых низменных свойств человеческой натуры, но во всех нас сидят задатки
этого проклято-го лакейства, - разве сам он не заглядывал угодливо в глаза этому
мерзавцу плац-майору, когда тот пьяный, с красным носом и со своим желтым рысьим
взглядом - ага - вот кого давеча напомнил ему саксонский офицер! - когда он
пьяный, в сопровождении караульных, ворвался в барак и, увидев арестанта в серочерной
одежде с желтым тузом на спине лежащим на нарах, потому что арестанту в
этот день нездоровилось и он не мог выйти на работу, заорал во всю мочь своей
здоровенной глотки: "Встать! Подойти ко мне!" - этим арестантом был он, человек,
идущий сейчас по каштановой аллее прочь от этого ресторана и от этой террасы,
живописно раскинувшейся над Эльбой, - он и тогда, в остроге, видел все это со
стороны, словно это происходило во сне или не с ним, а с кем-то другим, -
однажды он присутствовал в кордегардии на экзекуции - наказуемый лежал
неподвижно под ударами розог, оставлявших кровавые следы на его спине и ягодице,
и так же молча тот встал, аккуратно застегнул свою арестантскую одежду и ушел,
не удостоив даже взглядом Кривцова, который стоял тут же рядом, - удастся ли ему
так же смолчать и с достоинством уйти из кордегардии? - он вскочил с нар,
лихорадочно оправляя на себе трясущимися руками свою серо-черную куртку, пошел к
Кривцову, стоявшему в дверях барака, - он шел, опустив голову, - нет, не шел, а
почти бежал, и это само по себе было уже унизительно, а подойдя к плац-майору,
посмотрел на него, не твердо и жестко, а с мольбой в глазах - он почувствовал
это по одному тому, как хищно расширились зрачки Кривцова - зрачки его желтых,
рысьих глаз - они были рысьими не только потому, что походили на глаза рыси, но
и потому, что рыскали, выискивая очередную жертву, - он и тогда, стоя перед ним,
подумал про это, и ему тогда же странным показалось, что он в такую минуту может
думать об этом - впрочем, какое здесь было лакейство?! - это был страх, самый
обыкновенный страх, но разве не страх рождает лакейство? - Анна Григорьевна
догнала его и, продев свою руку в потертой перчатке под его локоть, виновато
заглянула ему в глаза - если бы не она, он показал бы этому лакею, он поставил
бы их всех на место! - он медленно перевел взгляд с ее лица на руку ее, лежавшую
у него на плече, - "По-моему, в таких перчатках не пристало ходить аккуратной
женщине", - медленно отчеканил он и снова перевел свой взгляд на ее лицо - губы
ее задрожали, а веки как-то странно вспухли, - она еще шла рядом с ним, но
только по инерции и еще потому, что ей казалось, что это относится не к ней, -
онне мог сказать такого ей - оставив его, она быстрым шагом, почти бегом
свернула в какую-то боковую аллею, тоже обсаженную каштанами, - на секунду
оглянувшись, она увидела сквозь листву и слезы его фигуру, по-прежнему
решительно шагавшую по аллее, - на нем был темно-серый, почти черный костюм,
купленный в Берлине, - ему даже в голову не пришло тогда сказать ей, чтобы она
купила себе новые перчатки, хотя эти уже разъезжались по швам, и она еще в
дороге, при нем, два раза зашивала их, - теперь он же ее еще и попрекал, хотя
деньги на их путешествие были получены от заклада вещей ее матери, - она шла по
улице, почти бежала, держась ближе к домам, опустив вуаль, чтобы не было видно
ее вспухшего от слез лица, а навстречу ей попадались добропорядоч-ные немцы в
котелках со своими немками, и лица у них были розовые и самодовольные, они вели
за ручку детей, чисто и аккуратно одетых, и им не нужно было думать, чем
расплачиваться за сегодняшний обед или ужин, и они не повышали голоса друг на
друга, а Федя давеча, в ресторане, закричал на нее. Она проскользнула через
дверь своего дома, стараясь остаться незамеченной, вошла в комнаты, сначала - в
большую, служившую им столовой, с развешанными по стенам олеографиями,
изображавшими то реку - наверное, Рейн - с отражающимися в ней деревьями, то
какие-то замки на вершине горы на фоне неестественно голубого неба, затем - во
вторую комнату, служившую им спальней, с двумя громоздкими кроватями и в третью,
маленькую - Федину - с письменным столом, на котором лежали аккуратно сложенные
листы белой бумаги и гильзы от папирос с просыпанным табаком, и вдруг поняла,
что она шла сюда с тайной надеждой, что он опередил ее и уже ждет ее дома, - она
решила пойти на почту, куда Федя часто заходил, но на почте его не оказалось, и
писем тоже не было, - она пошла снова домой - теперь-то он уж должен был прийти
- M-me Zimmermann, встретившаяся ей на лестнице, сказала, что Федя был, но ушел
куда-то, - она побежала на улицу и вдруг увидела его - он шел навстречу ей,
бледный, виновато и даже как-то заискивающе улыбаясь, - оказывается, он вернулся
на террасу, думая, что она вернулась туда для независимости, а потом пошел в
читальню искать ее, - они зашли на минуту домой, чтобы переодеться, потому что
собирался дождь, - когда они вышли, дождь лил в три ручья, но надо же было
пообедать, - они зашли в Hotel Victoria и спросили три блюда, которые обошлись
им в 2 талера и 10 зильбергрошей - цена страшная, потому что за котлету брали 12
зильбергрошей, ну где это видано! - но день был решительно несчастливый, - когда
они вышли из ресторана, было уже 8 часов вечера, темно, шел дождь, и она
раскрыла свой зонт, но не так, как это делают предусмотрительные немцы, и задела
какого-то немца, проходившего мимо, - Федя раскричался на нее, потому что ее
неловкость могла быть превратно истолкована этим немцем, и у нее снова вспухли
глаза, но, слава Богу, в темноте этого никто не видел, а потом они пошли домой
рядом, не разговаривая друг с другом, словно чужие, - а дома, за чаем, они снова
побранились, хотя дальше уже было некуда, а потом она спросила его что-то насчет
его предпола-гаемого отъезда в Homburg, и он снова раскричался на нее, и она в
ответ тоже что-то закричала и ушла в спальню, а он заперся в кабинете, но ночью
пришел к ней прощаться, - он приходил каждую ночь прощаться к ней, в особенности
же после ссор и размолвок, так что в слово "проща-ться" вполне можно было
вложить и иной смысл, - он нежно будил ее, и гладил, и целовал, потому что она
была его, и в его силах было сделать ее несчастной или счастливой, и это
сознание своей полной власти над молодой неопытной женщиной, с которой он мог бы
сделать все, что ему заблагорассудится, походило, наверное, на то чувство,
которое я испытываю к маленьким гладким собачкам, которые уже при одной только
протянутой к ним руке, даже для ласки, начинают пугливо и заискивающе вилять
хвостом, прижиматься к земле и дрожать мелкой дрожью, - он обнимал ее, целовал в
грудь, и начиналось плавание - они плыли большими стежками, выбрасы-вая
одновременно руки из воды, одновременно набирая воздух в легкие, все дальше от
берега, к синей выпуклости моря, но почти каждый раз он попадал в какое-то
встречное течение, которое относило его в сторону и даже чуть назад, - он не
поспевал за нею, а она продолжала все так же ритмично выбрасывать руки и
терялась где-то вдали, и ему казалось, что он уже не плывет, а только
барахтается в воде, пытаясь достать ногами дна, и это течение, относившее его в
сторону и не дававшее ему плыть вместе с ней, странным образом обращалось в
желтые глаза плац-майора с хищно расширившимися зрачками, в поспешность, с
которой он расстегивал свою арестантскую одежду, чтобы лечь на отполированный
сотнями тел низкий дубовый стол, стоявший посредине кордегардии, в стоны,
которые он не смог сдержать, когда на его тело обрушились удары розог, как будто
через его мышцы и кости протягивали раскаленную проволоку, в судорожные корчи,
которые начались у него после экзекуции, в насмешливые или сострадательные
взгляды присут-ствовавших при этом, в брезгливую улыбку плац-майора, когда он
велел вызвать врача и, круто повернувшись на каблуках, вышел из кордегардии, и
точно такое же возникало у него с другими женщинами, потому что все они, так же
как и Аня, незримо присутствовали на экзекуции - заглядывали в зарешеченные окна
кордегардии, в дверь, пытались зайти, чтобы заступиться за него, но их не
пускали, - все они были свидетелями его унижения, и он ненавидел их за это,
потому что это не позволяло ему испытывать всей полноты ощущений, а сегодня ко
всему этому примешивались еще наглый взгляд лакея, издевавшегося над ними, и
лицо саксонского офицера, напоминавшее лицо плац-майора. Он давно уже заприметил
в зале галереи, где висела Сикстинская Мадонна, мягкий с изогнутой спинкой стул,
стоявший как-то отдельно от других стульев, на которые присаживались посетители
галереи, чтобы отдохнуть или полюбоваться картиной, - на него почему-то никто не
садился - может быть, он предназначался для служителя, а, может быть,
представлял собой какую-то историческую ценность - и, когда он в первый раз
подумал о том, чтобы сделать это, холод пробежал по его спине, настолько это
казалось неосуществимым и дерзким. Проходя мимо стула, он примеривался и раз
даже чуть уже не занес ногу, но в зале было много народа, и служитель в
форменной куртке со скучающим видом подпирал стену. А может быть, как раз и
следовало сделать это при всех и при служителе особо, потому что именно
служитель должен был воспротивиться этому. Когда он подходил к стулу, сердце его
проваливалось куда-то, и он задерживался только на секунду, словно раздумывал, с
какой стороны обойти этот стул, а затем проходил дальше и с преувеличенным
интересом вглядывался в Мадонну. Но в эту ночь, когда Аня уплыла так далеко от
него, и он барахтался где-то возле берега и не мог достать дна, - в эту ночь он
твердо положил себе сделать это. Когда утром они, как обычно, вошли в галерею,
он сразу же пошел в зал, где висела Сикстинская Мадонна, сердце его стучало,
отдаваясь в ушах, - перед картиной толпилось много народа, некоторые стояли или
сидели чуть поодаль со зрительными трубами - через них лучше было видно, так как
взгляд не расплывался, а сосредоточивался на картине, - в первый момент он не
увидел стула, и по тому, как перестало биться и трепыхать его сердце, он понял,
что внутренне обрадовался этому. Но оказалось, что стул был просто загорожен
людьми, служитель тоже находился в зале, при полной форме, в ливрее с золочеными
пуговицами - Федя решительными шагами пошел к стулу, даже как-то расталкивая
посетителей, - Анна Григорьевна, зашедшая в зал вместе с ним, стояла где-то в
стороне и даже, кажется, взяла зрительную трубу - он ступил ногой на стул,
закрыв глаза, или, может быть, просто он ничего не видел в этот момент, потом
стал другой ногой - башмаки его ушли вглубь мягкого сиденья - поверх голов
присутствующих картина была видна особенно хорошо - плывущая в облаках Мадонна с
младенцем на руках и благоговейно глядящий на нее снизу вверх апостол, а вверху
ангелы, - в общем-то он для этого и встал, потому что нужно же было придумать
какое-то объяснение для этого лакея, когда он будет пытаться стащить его со
стула, - "Федя, ты с ума сошел!" - Анна Григорьевна стояла рядом с ним,
испуганно глядя на него снизу вверх, и даже осторожно потянула его за рукав - он
возвышался теперь над всеми посетителями - все они были пигмеями, и таким же
пигмеем был служитель, устремившийся к нему - на том месте, где только что
висела картина, появилось лицо плац-майора с бычьей шеей и массивным
подбородком, подпертым тугим воротничком мундира, он улыбнулся застенчиво и даже
как-то заискивающе, и это уже была не одна его физиономия, а вся фигура, почемуто
тщедушная и кланяющаяся, а там, где только что стояли посетители, на месте их
голов было море, - и они с женой плыли по этому морю в синеватую даль, ритмично
выбрасывая руки, одновременно вдыхая воздух, все дальше и дальше удаляясь от
берега, а плац-майор почти совсем исчез, только где-то вдалеке маячила его
жалкая согбенная фигура - фигура нищего, просящего подаяние, - "Господин, у нас
запрещено становиться на стулья", - сказал служитель и строго посмотрел на
хорошо одетого человека, стоявшего на стуле, - служитель подвинулся вперед и
приподнял руку, словно предлагая ее для опоры стоявшему на стуле, - он сошел,
почти спрыгнул со стула, оттолкнув руку служителя, и увидел в углу залы Анну
Григорьев-ну - за это время она успела отойти туда и теперь делала вид, что
упорно рассматривает картину в трубу, но руки ее, державшие трубу, дрожали, -
"Ради Бога, уйдем отсюда", - сказала она охрипшим от волнения голосом, когда он
подошел к ней, - посетители оглядывались на них и перешептывались о чем-то, -
взяв его под руку, она повлекла его к двери, ведущей в другую залу, - он должен
был выстоять на стуле до конца, несмотря на замечание лакея, а он все-таки не
в
...Закладка в соц.сетях
