Лето в бадене
страница №6
...еувеличенные представления о собственных умственных способностях и талантах, ачерез несколько лет, когда он уже прошел каторгу и находился в ссылке - и даже
это их не остановило - Панаева, этого фигляра со свисающими вниз почему-то
всегда мокрыми усами, и компанию, - в "Современнике" появилась заметка о том,
что он, Достоевский, просит Некрасова печатать "Бедных людей" в золотой рамке, и
все это подавалось в комическом виде, тоже с издевкой, - самое же ужасное
заключалось в том, что в споре с кем-то из панаевцев, в запальчивости, почти
теряя сознание от бешенства, до которого его довели, он на самом деле выкрикнул
что-то насчет того, что по сравнению с тем, что печатается, так его могли бы и в
рамке напечатать, чтобы понятна была читателям разница между настоящим
литературным произведением и пошлостью, а заодно и некоторым писателям и
критикам не мешало бы это знать - он намекал на этого лоснящегося Тургенева,
первое время слушавшего его с выражением веселого удивления и даже наивного
изумления, точно ему впервые приходилось столкнуться со столь оригинальным
суждением, - это выражение неподдельного участия приглашало куда-то дальше и
дальше - хотелось еще больше изумить этого немножко наивного барина, увлечь его
своими идеями, а заодно подогреть и себя самолюбивыми мечтами - все дальше и
дальше, вглубь самого себя, раскрывая себя до конца, потому что мысленно он уже
видел себя парящим где-то высоко вместе с Тургеневым, со своим закадычным другом
и, к тому же, столь почитаемым, что слава этого молодого, но уже знаменитого
писателя становилась и его славой, а слава его, Достоевского, еще начинающего,
но уже известного литератора, распростра-нялась на Тургенева, и оба они, озаряя
друг друга своей славой, обмениваясь ею, взаимно купаясь в ее лучах, парили над
всеми, и эти все восхищались их необыкновенной дружбой, эдаким необы-чайным,
неслыханным до этих пор слиянием сердец, пока Тургенев не стал вдруг подставлять
ему ножку, такую, на первый взгляд, невинную, что, казалось, он делал это
случайно, ненароком, или даже по ошибке, - однако Достоевскому с каждым разом
становилось все очевиднее, что он просто попадал в хитро сплетенный лабиринт,
попадал в невидимо расставленные сети и беспо-мощно бился в них, пытаясь
вырваться оттуда, - он вдруг видел себя сидящим на стуле перед этим высокомерным
барином, ерзая, пытаясь встать, опираясь руками на колени, но тело не слушалось
его, - он продолжал сидеть, то бледнея, то покрываясь краской, а вокруг все
смеялись - над ним! над его дружбой! - и Тургенев, его кумир, небрежно
облокотившись на спинку кресла, приставив к глазам холодно поблескивающий
лорнет, тоже смеялся с остальными, чуть поглаживая рукой свою холеную бороду, -
его намек в споре с кем-то из панаевцев относился также к Некрасову и даже к
Белинскому, которые на литературных вечерах вдруг почему-то стали играть в
преферанс - эдакое тупоумное занятие, - усаживаясь за стоящий где-то в стороне,
возле ниши, ломберный столик, словно его, Достоевского, и не существовало, - он
нарочно, по несколько раз за вечер подходил к ним, заглядывая в карты, так что
он уже сам понимал, что это становится неприлично, покашливал, но они даже не
поднимали головы, словно его вовсе и не существовало, - однажды, находясь в
гостях у Белинского, он даже напросился к нему и к Некрасову в партнеры, но они,
как только он стал усаживаться, поднялись и отошли в противопо-ложный конец
гостиной, где затеялся какой-то оживленный разговор об очередной пассии княгини
Волконской и даже образовался небольшой кружок, - он сидел, стискивая ладони до
хруста и боли в пальцах, зажав их между коленями, почти опираясь грудью на
ломберный столик, - неужели это был тот Некрасов, который явился к нему тогда,
поздно ночью или рано утром? - на улице было светло, потому что стояли белые
ночи, - явился к нему, весь запыхавшийся, словно он бежал всю дорогу от своей
квартиры до Графского переулка, где жил Достоевский, - явился, держа рукопись
"Бедных людей" за спиной, словно подарок, и неужели это был тот же Белинский,
который, прочтя рукопись, принял его у себя в кабинете в этой же квартире, в
неурочный час и, посадив напротив себя, возле огромного, заваленного бумагами
письменного стола, пытался держаться менторского тона, но это не давалось ему, и
он, вскочив из-за стола, принялся быстро ходить по кабинету и горячо говорить и
жестикулировать, и вся эта горячность и восторженность, переходившая в
ликование, относилась к нему, Достоевскому, и к его роману? - часом позже он
стоял на Невском возле дома, где жил Белинский, на углу Фонтанки, глядя на синее
небо, на прохожих, на снующие экипажи, и все происшедшее с ним казалось ему
неестественным, потому что о таком он не смел даже мечтать, и все это более
походило на сон - через несколько дней о нем заговорил весь литературный
Петербург, и даже нелитературный, - Белинский представлял его всем знакомым, как
некую знаменитость, как подают к концу званого обеда пикантное блюдо, - мелькали
почтительно склонившиеся перед ним седые головы петербургских именитостей с
бакенбардами и с орденами в петлицах, женские взгляды, о которых он не смел
мечтать, устремля-лись на него с интересом, кокетливо, подобострастно, в
гостиных затихал говор, когда он входил туда, - неужели это были те же Белинский
и Некрасов, теперь так равнодушно отошедшие от карточного стола, когда он сел за
него, напрашиваясь к ним в партнеры, только бы напомнить им о себе, надеясь хотя
бы своим присутствием, хотя бы тем, что он мешает им, вымолить у них хотя бы
несколько лестных слов о "Двойнике", ну хотя бы намек, пусть даже и не лестный,
пусть критику, но только не это ледяное молчание! - ах, с каким интересом они
обсуждали сейчас в противоположном углу гостиной, в окружении этих нескольких
бездарностей, ставших теперь модными в петербургских салонах, с каким интересом
обсуждали они светские сплетни о княгине Волконской - они, эти, с позволения
сказать, передовые умы, литераторы! - он одиноко сидел за ломберным столиком,
все ниже склоняясь и прижимаясь грудью к его твердому краю, так что ему
становилось трудно дышать, и каждый удар сердца отдавался у него в ушах,
заглушая оживлен-ный шум голосов, доносившихся теперь из центра гостиной, куда
переместился весь кружок, еще больней сжимая ладони между коленями, и, несмотря
на горевшие ярко свечи в хрустальных люстрах, все лица присутствующих на вечере
казались ему серыми, - он встал, но вместо того, чтобы пройти в прихожую и,
небрежно накинув на себя пальто, покинуть этот дом на Невском, возле которого он
еще не так давно стоял, не осмеливаясь верить в сбывшуюся свою мечту, вместо
этого он, словно мелкая рыбешка, привлекаемая невидимыми химическими веществами
к пасти морского чудовища, направился к этому кружку, протискиваясь между
гостями, жадно заглядывая в глаза Белинского и Некрасова, которые, конечно, уже
находились в центре внимания кружка, став его средоточием, пытался плоско
острить, вымаливая их взгляды, вступал с кем-то в спор, горячась, крича и в то
же время понимая, что говорит нелепости, и, полностью теряя надежду, принимался
поддакивать, но никто не слушал его - морской гигант плыл, не желая даже проглотить
мелкую рыбешку, брезгуя ею, до того она была мелка и непривлекательна, -
короткая, полуденная тень, отбрасываемая его чуть согнувшейся и устремленной
вперед фигурой, следовала сбоку от него, скользя по серому клинкеру мостовой, -
тень была короткой оттого, что солнце стояло высоко, почти в самом зените, да
еще в разгаре лета, так что удивительно было, что фигура человека и деревья и
дома могли при таком стоянии солнца вообще отбрасывать какую-либо тень, - Анна
Григорьевна шла рядом с ним, но чуть позади, так что ее тень скользила вслед за
его тенью и, хотя была такой же короткой, как и его, но какой-то более изящной,
несмотря на то, что будущие Миша или Сонечка должны же были, в конце концов,
изменить ее фигуру, - иногда его тень накладывалась на ее тень, когда он чуть
замедлял шаг или когда она начинала идти чуть побыстрее, иногда же тени их
скрещивались - впрочем, это могло только так казаться, потому что противоречило
самым простым законам физики, - раз или два он видел здесь, в Бадене, мимоходом,
Тургенева и Гончарова, - Гончаров тоже бывал у Панаевых, но в те годы они так и
не познакомились, а познакомились уже после ссылки, - у Гончарова, такого же
вялого и одутловатого барина, как и его Обломов, за которого ему платили 400
рублей с листа, в то время как ему, Достоевскому, при его нужде платили всего
100 рублей, были какие-то тухлые глаза, как у вареной рыбы, и весь он был
пропитан запахом канцелярии, хотя при его доходах мог бы не работать, но,
наверное, скупость брала свое, что, впрочем, не мешало ему останавливаться в
"Европе", лучшем отеле Бадена, - здесь же стоял и Тургенев вместе со своим
Литвиновым из "Дыма" - этим бесплотным героем бесплотного романа, в котором
тужился Потугин, этот вредный болтун, поносящий Россию и ломающий шапку перед
последним немецким бюргером и посещающий Литвинова в этой первоклассной
гостинице, куда их с Анной Григорьевной не пустили бы даже в вестибюль, так они
были бедно одеты, и сюда же, в эту гостиницу, к Литвино-ву, тайно приходила
госпожа Ротмирова, красавица Ирина, жена генерала, - опустив вуаль, она
неслышными шагами входила к нему в номер, а потом он так же тайно пробирался к
ней в номер, тоже в фешенебельную гостиницу, лестница которой была устлана
коврами, и куда их с Анной Григорьевной тоже, вероятно, не пустили бы, и все это
происходило под аккомпанемент потугин-ских рассуждений о том, что России давно
пора бы уже провалиться куда-нибудь в тар-та-ра-ры и что если бы это произошло,
то никто бы даже этого и не заметил, - первый раз он увидел Тургенева неподалеку
от здания вокзала - Тургенев шел с какой-то дамой по аллее, чуть склонив свою
крупную голову, небрежно поигрывая лорнетом на золотой цепочке, слушая даму
только из учтивости, и встречные прогуливающиеся замедляли шаг, а потом
оглядывались, чтобы посмотреть еще раз на этого знаменитого писателя, -
Достоевский тоже чуть замедлил шаг, как-то механически, даже сам того не
осознавая, потом хотел метнуться в сторону, но было уже поздно - Тургенев
заметил его, - лицо его выразило наигранно-радостное удивление, словно встреча с
Достоевским была для него чрезвычайным сюрпризом, как будто он никак не ожидал
увидеть его среди этой праздно шатающейся, расфранченной публики на этом
европейском курорте, при его-то образе мыслей, хотя Тургенев отлично знал, зачем
он здесь - его игра не была ни для кого секретом, - Тургенев был одет в легкий
светлосерый костюм, и его дама была тоже в чем-то легком и дорогом - "Какими
судьбами, батенька?" - спросил он его своим высоким женским голосом, так не
вязавшимся с его представительной фигурой, - приостановившись, он приподнял
легкую белую шляпу, так что показалась вся его знаменитая львиная грива, теперь
седеющая и поэтому, как утверждали его поклонники и, в особенности, поклонницы,
особенно благородная, - "Познакомьтесь", - сказал он, обращаясь по-французски к
даме, - "Господин э-э, - он сделал небольшую паузу, словно не мог сразу
вспомнить имени, - господин Достоевский, бывший инженер, а ныне петербургский
литератор", - узкая рука в тонкой перчатке небрежно протяну-лась к нему - он
попытался принять эту руку и сказать что-то светское, кажется насчет погоды или
еще чего-то, но руки, пахнущей какими-то особыми, утренними духами, уже не было
- Тургенев и его спутница уже уплыли куда-то, а он стоял все на том же месте, в
своем черном не по сезону костюме, держа в руках черную шляпу, словно Трусоцкий
из "Вечного мужа", - Тургенев никогда не упускал случая, чтобы назвать его
инженером или, в крайнем случае, бывшим инжене-ром, подчеркивая тем самым как бы
искусственную причастность Достоевского к литературному миру, в котором по праву
царил он, Тургенев, а Достоевский был только выскочкой, parvenus, - после
возвращения из ссылки они несколько раз виделись и даже как будто заново сошлись
- участвовали в одном или двух благотворительных спектаклях, обменивались
письмами - Достоевский пытался привлечь Тургенева в свой журнал "Время", который
издавал вместе с братом, - в нескольких письмах, написанных за границу к
Тургеневу, он просил его немедленно прислать "Призраки" для своего журнала, но
выходило как-то так, что он не просил его, а умолял, да еще как-то судорожно, и
тут же в письме объяснял ему, что он хотел бы его видеть, или что прошлое их
свидание не все разъяснило им обоим, надо бы еще объясниться и свидеться, и все
это он писал по нескольку раз в одном и том же письме, но опять же как-то
судорожно, навязываясь в друзья, понимая это и оттого еще больше навязываясь, -
в первое время после возобновления их знакомства Тургенев был как-то осторожен с
ним, может быть, жалел его, но потом сквозь эту осторожность снова стало
проглядывать наигранное изумление, приглашавшее собеседника к полному раскрытию,
и хотя расставляемые капканы и подставляемые ножки не были столь откровенными,
как во времена панаевского кружка, приходилось все время быть начеку и даже
спотыкаться - он чувствовал себя в роли канатоходца, который мог в любую минуту
сорваться и полететь вниз, - с каждым разом канат, по которому он ходил,
оказывался все менее надежным, и порой он еле удерживал равновесие, балансируя с
помощью вытянутых рук, - взгляд, полный наигранного интереса и поддельного
участия, торопил его - скорее, скорее - проделать все "па" до того, как он
сорвется и полетит в бездну, - только бы услышать этот лживо-искренний смех,
заслужить хотя бы некоторую взаимную откровенность, ради этого можно было
отплясывать канкан, даже уже сорвавшись, летя вниз, проделывая в воздухе
пируэты, - приставив к глазам холодно поблескивающий лорнет, Тургенев
снисходительно-пристально следил за ним, сидя напротив него в своем просторном
гостиничном номере с белой, инкрустированной золотом мебелью, с расписанным
потолком и огромными окнами, задрапированными в малиновый бархат, - пришедшему
удалось обойти обер-кельнера, который накануне бесцеремонно загородил ему
дорогу, заявив, что барина нет дома, - на этот раз, как бы невзначай
прогуливаясь мимо стеклянной двери гостиницы, он выбрал момент, когда оберкельнер
отлучился куда-то из вестибюля, и быстро прошел в дверь, а оттуда, не
оглядываясь, словно ему могли выстрелить в спину, почти пробежал до широкой
мраморной лестницы, устланной ковром, а затем вверх по ней, словно его
преследовала стая гончих, и уже несколько спокойнее, стараясь обрести должное
достоинство, по коридору, минуя множество белых дверей с золотистыми
вензелями, - "Ах, да это вы!" - говорил Тургенев своим высоким женским голосом,
встречая гостя наивной, радостно-изумленной улыбкой, - он был одет в длинный
халат, отчего казался еще выше ростом, темная, густая, чуть седеющая борода,
знаменитая львиная грива, внимательный, приглашающий взгляд темно-серых глаз с
чуть зеленоватыми искорками, - "Много, много наслышан про вас и про ваш роман,
хотя сам еще не имел счастья прочесть", - сказал он, проводя гостя в просторный
кабинет с большим письменным столом, заваленным книгами и рукописями, и с
широким диваном, на котором лежали небрежно сложенный плед и подушки, - "Однако,
дайте же на вас поглядеть как следует", - Тургенев отошел на несколько шагов от
гостя, словно мастер, оценивающий свою картину, и на секунду поднес к глазам
лорнет на золотой цепочке, - "Ну, да вы теперь самый что ни на есть натуральный
литератор, с эдакой-то манишкой", - зеленоватые искорки, таившиеся на дне глаз,
ярко вспыхнули и тут же погасли - лицо его снова приняло выражение радости и
внимания - "Однако, усаживайтесь-ка поудобнее" - и он подвинул гостю стул, сам
же уселся в кресло, заложив ногу на ногу, чуть подрагивая узкой длинной туфлей,
расписанной на манер его турецкого халата, - эту манишку они выбрали с Анной
Григорьевной в Дрездене, она показалась им какой-то особенной, потому что была с
чуть закругленными уголками воротничка, и они решили, что это модно, и вчера
Анна Григорьевна долго отглаживала манишку - он сел, беспокойно оглядываясь по
сторонам, не зная куда положить шляпу, - неужели он пришел сюда, чтобы
выслушивать это? - разве затем он унижался перед обер-кельнером, чтобы сидеть
здесь жалким посетителем, даже скорей просителем, хотя он ничего не просил? -
еще секунда, и он, пожалуй, начнет отплясывать свой канкан - он находился сейчас
на краю пропасти, стоило сделать только шаг, и он сорвется и полетит в бездну, -
он все еще беспокойно оглядывался, - "Извините меня за некоторый беспорядок, -
сказал Тургенев, перехватив взгляд гостя, - или, как говорят немцы,
"Unordnung", - "А по-моему, так вы уже давно немец, так что вам нечего и
извиняться", - выпалил он невпопад, как всегда, когда хотел съязвить, но это
только еще больше раззадорило его - шаг к краю пропасти был сделан, - "И роман
ваш целиком немецкий..." - теперь он летел вниз, и возврат уже был невозможен -
лицо Тургенева странно передернулось, он откинулся в кресле и приставил к глазам
лорнет, словно щит, а пришедший, положив шляпу на стоявший между ними белый
инкрустированный золотом ломберный стол, весь как-то подался вперед, словно
фехтовальщик, вынимающий шпагу из ножен, - "Ваши слова я принимаю за похвалу, -
парировал Тургенев, - литература, которая дала Гете и Шиллера..." - но гость
сделал ответный выпад: "Вы никогда не знали и не понимали Россию, ваш Потугин,
этот жалкий семинарист..." - теперь Тургенев весь подался вперед - "Однако, Россия
располагает, видимо, весьма полезными средствами для воспитания квасного
патриотизма", - Тургенев, конечно, намекал на каторгу - это был удар ниже
пояса, - "Поезжайте в Париж и купите там телескоп, через него рассматривайте
Россию", - он где-то прочел недавно про телескоп, установленный в Париже, и
теперь выпалил это одним духом - Тургенев снова отклонился на спинку кресла,
закрывшись щитом-лорнетом, - они дрались на шпагах, сидя по обе стороны круглого
ломберного инкрустированного стола, нанося друг другу булавочные уколы, - этот
поединок вошел в историю русской литературы как ссора между Достоевским и
Тургеневым на почве идейных разногласий, касающихся отношений России и Запада, -
немногим более ста лет спустя споры между славянофилами и западниками, казалось
навсегда угасшие с приходом к власти рабочих и крестьян, возобновились с новой
силой - человек с жестким и проницательным взглядом и двумя горестными
морщинами, прорезающими его лоб, доставленный в сопровожде-нии охраны в аэропорт
Франкфурта-на-Майне, города по улицам которого проездом в Баден бродили супруги
Достоевские, - человек этот, прибывший за границу в качестве вечного гостя и
поселившийся за океаном в одном из Северных штатов, природа которого лишь
отдаленно напоминала ему снега и леса его родины, отчего родина эта
представлялась ему намного более прекрасной, чем она была в действительности или
могла бы быть, - человек этот подхватил, словно жезл эстафеты, рукоятку меча,
которым более ста лет назад сражался гость Тургенева, и теперь ожесточенно
размахивал им, рассекая воздух, кося направо и налево, - он стоял на высоком
снежном сугробе, возле своего участка с коттеджем, огороженного колючей
проволокой, - он стоял почему-то без шапки, словно на кладбище, и ветер развевал
его гладкие, прямые волосы, поседевшие и поредевшие, а борода его, тоже
поседевшая, заиндевела на морозе и с нее свисали сосульки - впрочем, кажется, он
рассекал только воздух - соотечественники его мирно спали или смотрели по
телевизору международный хоккей, болея за родную команду, подкрепляя свой
патриотизм стопками и стаканчиками, крича: "Саша, давай!" - с наливающимися
пунцом лицами, ударяя от восторга или от досады своими негнущимися ладонями то
свои колени, то колени соседа, а потом, захмелев, смотрели программу "Время", в
которой, между прочим, человека, стоявшего на снежном сугробе и размахивающего
мечом, называли отщепенцем и подонком - толкая локтем в бок соседа, они
спрашивали друг друга: "Коля, а Коля, ты не знаешь, чего они его не расстреляли,
а?" - по утрам же, перехватив в киоске пива, они покупали "Звездочку" и
"Комсомолочку", как они нежно называли их, и, не торопясь, любовно разглаживая
газету на коленях, ехали на работу - на стройку или на завод, где они тоже
обсуждали перипетии вчерашней хоккейной баталии, а в перерыве, или даже не
дожидаясь его, снова поддавали, - человек, подхвативший по эстафете меч из рук
Достоевского, ожесточенно размахивал им, обвиняя Запад в непонимании России и
путей ее дальнейшего развития, которое целиком должно основываться на
национальном духе, - он, а также единомышленники его скрещивали оружие с теми,
кто придерживался иной точки зрения на Россию и ее будущее - среди них особенно
выделялся человек с жидкими сероватыми волосами, с неприметным взглядом серых
глаз и мягкими чертами лица - неопределенность выражения лица и глаз этого
человека с лихвой возмещалась энергичным лицом его жены, темноволосой и
темноглазой женщины с резкими линиями подбородка и уверенной осанкой, - это она
вложила ему в руку меч, и когда он выпадал из его руки, она снова подавала ему
меч и даже зажимала его руку в своей, чтобы меч не выпал, и направляла движение
его руки, как это делают иногда с ребенком, когда обучают его письму, - оба они
стояли на крепостном валу старинного русского города, где они вынуждены были
проживать, позади них золотились купола и белели только что отреставрированные
башни древних церквей и соборов с абсидами и закомарами, но взоры их были
устремлены на Запад, - взгляд же человека, стоящего на снежном сугробе на
противоположном конце земного шара, был устремлен на Восток, к его родине, -
один из парадоксов истории, который, впрочем, не был парадоксом, потому что был
заранее продуман, - мужчина и женщина, стоявшие на крепостном валу, держали не
меч, а древко флага, - его огромное белое полотнище, спускавшееся до самой
земли, колебалось на ветру, и на нем поочередно возникали надписи - то черные,
то красные, то желтые - призывающие, предупреждающие, требующие, - они стояли,
вытянув вперед и чуть вверх руки, удерживающие древко флага, чем-то напоминая
собой скульптурную группу, установленную перед входом на ВДНХ, символизирующую
собой диктатуру рабочего класса и крестьянства и одновременно производство
студии "Мосфильм", - бронзовый рабочий с выпуклыми мышцами, словно из
анатомического атласа, и колхозница в косынке, простирающие вперед и вверх две
руки, сходящиеся вместе, чтобы удержать пудовые серп и молот, - чьи-то
невидимые, но страшные и неумолимые руки пытались стянуть с крепостного вала
человека с невыразительными чертами лица и смуглую энергичную женщину, но они
продолжали размахи-вать полотнищем, на котором, словно на световой рекламе,
поочередно вспыхивали разноцветные надписи, - рука мужчины была бледная, с
набухшими в локтевом сгибе венами, сердце его работало с перебоями, и ему часто
делали инъекции, - соотечественники ненавидели его еще больше, чем того,
другого, окопавшегося теперь на другом конце земли, и считали его евреем, - до
своего вынужденного переезда в старинный русский город он разъезжал по всей
стране, требовал чего-то, прорывая милицейские кордоны, подталкиваемый своей
женой, разворачивая с ее помощью в самых неожиданных местах и в самый
неожиданный момент этот огромный белый флаг с попеременно меняющимися призывами,
собирая вокруг себя кучки иностранцев, разгова-ривающих на непонятном,
подозрительном языке и обвешанных фото- и кинокамерами, с помощью которых они,
наверное, уже отсняли все шлюзы на канале Москва-Волга, а также все столичные
вокзалы и очереди за апельсинами или за мясом, чтобы потом использовать все это
в военных целях и рассказывать небылицы о нашей стране, - "Руки - прочь!" -
хотели выкрикнуть им соотечественники, стоявшие в очередях или дежурившие возле
билетных касс в ожидании их открытия, но они не знали, можно ли это сделать,
потому что указания на этот счет никакого не было, и они молчали, и это
молчание, неприязненное и враждебное, преподносилось человеком, размахивающим
флагом и прорывающим кордоны, как молчание порабощенных, и об этом же вопила
пара десятков других, так же размахивающих флагами, только помельче, - они
появлялись тоже неожиданно и тоже в самых неожиданных местах и разворачивали
свои жалкие флажки, собирая вокруг себя иностранцев, которым они передавали
государственные тайны - они торговали родиной, - наверное, все они были
патлатыми с длинными носами - пусть бы ехали к себе и там бы размахивали своими
флагами во главе с этим, самым главным, у которого жена носила нерусскую
фамилию, да и сам он был таким же, а вообще сослать бы их куда Макар телят не
гонял, или еще лучше в расход вывести, шантрапу эту длинноносую, а заодно и всех
их единоплеменников, так что человек, окопавшийся на другом конце земли,
напрасно суетился и размахивал своей шпагой - страна его без его помощи и
подсказки развивалась в нужном ей направлении, на основе своего национального
духа, - тени супругов Достоевских, скользившие по клинкеру, удлинялись, когда
они подходили к дому, потому что расстояние между каштановой аллеей, где Федя
сидел на скамейке в ожидании Анны Григорьевны, и их домом было порядочное,
солнце жгло спину сквозь желтый берлинский сюртук, - на следующий день после
посещения гостиницы, утром, когда они еще только собирались пить чай, Marie
принесла им визитную карточку из плотного глянцевого картона с каллиграфически
выведенной слишком знакомой фамилией - конечно, столь ранний час был выбран
Тургеневым нарочито, из одной лишь оскорбительной вежливости, потому что, кто же
в такой час делает визиты? - уж не отплясывал ли он тогда перед ним в гостинице
канкан? - на минуту он уви...