Жанр: Драма
Новеллы
...азу угадал в ней немку. Я заказал пива. Она пошла и принесла пиво,
и в ее походке еще яснее выражалось равнодушие, чем в тусклых глазах,
едва мерцавших изпод век, словно угасающие свечи. Совершенно машинально,
по обычаю подобных заведений, поставила она рядом с моим стаканом
второй для себя. Взгляд ее, когда она чокнулась со мной, лениво
скользнул мимо меня: я мог без помехи рассмотреть ее. Лицо у нее было в
сущности еще красивое, с правильными чертами, но, словно от душевного
измождения, огрубело и застыло, как маска; все в нем было дрябло; веки -
припухшие, волосы - обвисшие; одутловатые щеки, в пятнах дешевых румян,
уже спускались широкими складками ко рту. Платье тоже было накинуто небрежно,
голос - сиплый от табачного дыма и пива. Все говорило о том, что
передо мною человек смертельно усталый, продолжающий жить только по привычке,
ничего не чувствуя. Мне стало жутко, и, чтобы нарушить молчание,
я задал ей какой-то вопрос. Она ответила, не глядя на меня, равнодушно и
тупо, еле шевеля губами. Я чувствовал себя лишним. Хозяйка зевала, другая
девушка сидела в углу, поглядывая на меня, как будто ждала, что я ее
позову. Я рад был бы уйти, но не мог сдвинуться с места и тупо, словно
захмелевший матрос, сидел в затхлой, душной комнате прикованный к стулу
любопытством, - было что-то пугающее и непонятное в царившем здесь равнодушии.
И вдруг я вздрогнул, услышав резкий хохот сидевшей подле меня женщины.
В ту же минуту лампа замигала: по сквозняку я понял, что за моей
спиной приоткрылась дверь. - Опять пришел? - насмешливо и злобно крикнула
она по-немецки. - Опять уже бродишь вокруг дома, ты, сквалыга? Ну, да
уж входи, я тебе ничего не сделаю.
Я круто повернулся сначала к ней, так пронзительно крикнувшей эти
слова, точно пламя вырвалось из нее, а потом к входной двери. И еще не
успела она открыться, как я узнал пошатывающуюся фигуру, узнал смиренный
взгляд того самого человека, что стоял в подъезде, словно прилипнув к
дверям. Он робко, как нищий, держал шляпу в руке и дрожал от резких
слов, от смеха, который сотрясал грузную фигуру женщины и на который хозяйка
за стойкой отозвалась торопливым шепотом.
- Туда садись, к Франсуазе, - приказала женщина бедняге, когда он,
крадучись, опасливо ступил шаг вперед. - Видишь, у меня гость.
Она крикнула это по-немецки. Хозяйка и девушка громко рассмеялись,
хотя понять ничего не могли, но посетитель был им, по-видимому, знаком.
- Дай ему шампанского, Франсуаза! Принеси бутылку того, что подороже!
- со смехом крикнула она и опять обратилась к нему: - Если для тебя дорого,
оставайся на улице, скряга несчастный. Хотелось бы тебе, небось,
бесплатно глазеть на меня, я знаю, все тебе хочется иметь бесплатно.
Длинная фигура посетителя съежилась от этого злого смеха, спина согнулась,
лицо отворачивалось, словно хотело спрятаться, и рука, которая
взялась за бутылку, так сильно дрожала, что вино пролилось на стол. Он
силился поднять на женщину глаза, но не мог оторвать их от пола, и они
бесцельно блуждали по кафельным плиткам. Теперь только, при свете лампы,
я разглядел это истощенное, бледное, помятое лицо, влажные, жидкие волосы
на костистом черепе, дряблые и точно надломленные запястья - убожество,
лишенное силы, но все же не чуждое какой-то злости. Искривлено,
сдвинуто было в нем все и придавлено, и взгляд, который он вдруг метнул
и тотчас же опять отвел в испуге, вспыхнул злым огоньком.
- Не обращайте на него внимания, - сказала мне женщина по-французски
и взяла меня за локоть, точно хотела силой повернуть к себе. - У меня с
ним старые счеты, не со вчерашнего дня. - И опять крикнула ему, оскалив
зубы, точно для укуса: - Подслушивай, подслушивай старая ехидина! Хочешь
знать, что я говорю? Говорю, что скорее в море кинусь, чем к тебе пойду.
Снова рассмеялись хозяйка и другая девушка, тупо осклабившись; очевидно,
это была для них обычная забава, повседневное развлечение. Но мне
стало жутко, когда я увидел, как Франсуаза подсела к нему и с напускной
нежностью начала приставать с любезностями, от которых он содрогался в
ужасе, не решаясь их отвергнуть; страх охватывал меня каждый раз, как
его блуждающий взгляд униженно и подобострастно останавливался на мне. И
ужас вселяла в меня женщина, сидевшая рядом со мной, очнувшаяся вдруг от
спячки и искрившаяся такой злобой, что у нее дрожали руки. Я бросил
деньги на стол и хотел уйти, но она их не взяла.
- Если он мешает тебе, я его выгоню вон, собаку. Он должен слушаться.
Выпей-ка еще стакан со мною. Иди сюда.
Она прижалась ко мне в неожиданном страстном порыве, разумеется наигранном,
только чтобы помучить того. Она все косилась в его сторону, и
мне противно было видеть, как он вздрагивал, точно от прикосновения раскаленного
железа. Не обращая на нее внимания, я следил только за ним и с
трепетом видел, как в нем росло что-то вроде ярости, гнева, желания и
зависти, и как он сразу весь съеживался, чуть только она поворачивала к
нему голову. Она все крепче прижималась ко мне, я чувствовал, как она
дрожит, наслаждаясь жестокой игрой, и меня жуть брала от ее накрашенного,
пахнувшего дешевой пудрой лица, от запаха ее дряблого тела. Чтобы
отодвинуться от нее, я достал сигару, и не успел я поискать глазами
спички, как она уже властно крикнула ему: - Дай закурить!
Я испугался еще больше, чем он, столь гнусного требования его услуг и
порывисто схватился за карман в поисках спичек; но, подхлестнутый ее
словами, как бичом, он уже подошел ко мне своею кривой, шаткой поступью
и быстро, словно боясь обжечься, если дотронется до стола, положил на
него свою зажигалку. На мгновение наши взгляды скрестились: бесконечный
стыд прочел я в его глазах и яростное ожесточение. И этот порабощенный
взгляд поразил во мне мужчину, брата. Я почувствовал, до какого унижения
довела его женщина, и устыдился вместе с ним.
- Очень вам благодарен, - сказал я по-немецки (она встрепенулась), -
напрасно побеспокоились. - И я подал ему руку. Долгое колебание, потом я
ощутил влажные, костлявые пальцы и вдруг - судорожное, признательное пожатие.
На секунду его глаза блеснули, встретив мой взгляд, потом опять
скрылись под опущенными веками. Назло женщине я хотел попросить его присесть
к нам, и, должно быть, рука моя уже поднялась для приглашающего
жеста, потому что она торопливо прикрикнула на него: - Ступай в свой
угол и не мешай нам!
Тут меня вдруг охватило отвращение к ее хриплому, язвительному голосу,
к этому мерзкому мучительству. На что мне этот закопченный вертеп,
эта противная проститутка, этот слабоумный мужчина, этот чад от пива,
дыма и дешевых духов? Меня потянуло на воздух. Я сунул ей деньги, встал
и энергично высвободился из ее объятий, когда она попыталась удержать
меня. Мне претило участвовать в этом унижении человека, и мой решительный
отпор ясно ей показал, как мало меня прельщают ее ласки. Тогда в
ней вспыхнула злоба, она открыла было рот, но все же не решилась разразиться
бранью и вдруг, в порыве непритворной ненависти, повернулась к
нему. Он же, чуя недоброе, торопливо и словно подстегиваемый ее угрожающим
видом, выхватил из кармана дрожащими пальцами кошелек. Он явно боялся
остаться теперь с ней наедине и впопыхах не мог распутать узел кошелька,
- это был вязаный кошелек вышитый бисером, какие носят крестьяне
и мелкий люд. Легко было заметить, что он не привык быстро тратить
деньги, не в пример матросам, которые достают их пригоршнями из кармана
и швыряют на стол; он, видимо, знал счет деньгам и, прежде чем расстаться
с монетой, любил подержать ее в руке. - Как он дрожит за свои милые
денежки! Не идет дело? Погодика! - глумилась она и приблизилась на
шаг. Он отшатнулся, а она, при виде его испуга, сказала, пожав плечами и
с неописуемым омерзением во взгляде: - Я у тебя ничего не возьму, плевать
мне на твои деньги. Знаю, все они у тебя на счету, твои славные
деньжата, ни одного гроша лишнего не выпустишь. Но только, - она неожиданно
похлопала его по груди, - как бы кто не украл у тебя бумажки, зашитые
тут.
И вправду, как сердечный больной внезапно судорожно хватается за
сердце, так он прижал бледную и дрожащую руку к груди, невольно ощупывая
пальцами потайное местечко, и, успокоившись, опустил ее. - Скряга, -
выплюнула она. Но тут лицо мученика побагровело, он с размаху бросил кошелек
Франсуазе, - та сначала вскрикнула от испуга, а затем расхохоталась,
- и ринулся мимо нее к двери, точно спасаясь от пожара.
Женщина мгновение стояла выпрямившись, вся пылая злой яростью. Потом
опять вяло опустились веки, устало ссутулились плечи. Старой, утомленной
сделалась она в одну минуту. Какая-то растерянность мелькнула в ее
взгляде, остановившемся на мне. Как пьяная, со смутным чувством стыда
очнувшаяся от дурмана, стояла она передо мною. - На улице он будет хныкать,
оплакивая свои деньги, еще побежит чего доброго в полицию, скажет,
что мы его обобрали. А завтра опять явится. Но я ему все-таки не достанусь.
Всем, только не ему.
Она подошла к стойке, бросила на нее несколько монет и залпом выпила
рюмку водки. Злой огонь опять загорелся в ее глазах, но тускло, точно
сквозь слезы ярости и стыда. Отвращение к ней пересилило во мне жалость.
- До свиданья! - сказал я. Ответила только хозяйка. Женщина не оглянулась
и лишь засмеялась хрипло и насмешливо.
Улица, когда я вышел, была сплошною ночью и небом, сплошной душной
мглой в затуманенном, бесконечно далеком лунном свете. Жадно вдохнул я
теплый, но все же бодрящий воздух; страх и омерзение растворились в великом
изумлении перед тем, как многообразны судьбы людские, и снова я
ощутил, - это чувство способно радовать меня до слез, - что за каждым
окном неминуемо притаилась чья-нибудь судьба, каждая дверь вводит в какую-нибудь
драму; жизнь вездесуща и многогранна, и даже грязнейший уголок
ее так и кишит, словно блестящими навозными жуками, готовыми образами.
Забылось все гнусное в виденном мною, нервное напряжение перешло в
сладостную истому, и меня уже тянуло преобразить пережитое в приятных
сновидениях. Я невольно огляделся по сторонам, стараясь найти дорогу домой
в этом запутанном клубке переулков. Но тут - по-видимому, бесшумно
подкравшись ко мне, - какая-то тень выросла передо мною.
- Простите, - я сразу узнал этот смиренный голос, - но вы, кажется,
заблудились. Не разрешите ли... Не разрешите ли показать вам дорогу? Вы
где изволите жить?..
Я назвал свою гостиницу.
- Я провожу вас... если позволите, - тотчас же прибавил он униженным
тоном.
Мне опять стало жутко. Эти крадущиеся, призрачные шаги, почти неслышные
и все же неотступные, во мраке портового квартала, вытеснили мало-помалу
воспоминание о пережитом, заменив его каким-то безотчетным
смятением. Я чувствовал смиренное выражение его глаз, не видя их, замечал
подергивание губ; я знал, что он хочет со мной говорить, но не поощрял
и не останавливал его, подчиняясь овладевшему мной дурману, в котором
любопытство сочеталось с физической скованностью. Он несколько раз
кашлянул, я угадывал его подавляемые попытки заговорить, но какая-то
жестокость, таинственным образом передавшаяся мне от той женщины, тешилась
происходившей в нем борьбой между стыдом и душевным порывом: я не
приходил ему на помощь, предоставляя молчанию черной тучей тяготеть над
ними. И вразброд звучали наши шаги, его - скользящие, старческие, мои -
нарочито гулкие и энергичные, в стремлении уйти от этого грязного мира.
Все сильнее чувствовал я напряжение, возникшее между нами: истошным немым
криком было это молчание до отказа натянутой струны; но вот, наконец,
он нарушил его - с какой отчаянной робостью! - и заговорил:
- Вы были там... вы были... сударь... свидетелем очень странной сцены...
Простите... простите, что я к ней возвращаюсь, но она должна была
показаться вам очень странной... а я - очень смешным... Эта женщина...
она, видите ли...
Он опять запнулся. Что-то комом стояло у него в горле. Потом голос у
него упал до шепота, и он торопливо пролепетал: - Эта женщина... она моя
жена.
Я, вероятно, вздрогнул от удивления, потому что он
поспешил добавить, словно оправдываясь: - То есть... она была моей
женой... Лет пять тому назад... В Гессене, в Герацгейме, я оттуда родом...
Я не хотел бы, сударь, чтобы вы были о ней дурного мнения... Это,
может быть, моя вина, что она такая... Она такой не всегда была... Я...
я мучил ее. Я взял ее, хотя она была очень бедна, даже белья у нее не
было, ничего, решительно ничего... а я богат... то есть состоятелен...
не богат... или во всяком случае в ту пору у меня водились деньги... и
знаете ли, сударь, я, может быть, и вправду был - она права - бережлив...
но это все раньше, до несчастья, и я себя за это проклинаю... Но
и отец мой был бережлив, и мать, все... И мне каждый грош доставался с
большим трудом... а она была легкомысленна, любила красивые вещи... и
при этом была бедна, и я постоянно попрекал ее этим... Мне не следовало
так поступать, теперь я это знаю, сударь, потому что она горда, очень
горда... Вы не думайте, что она такая, какой притворяется... Это неправда,
и она сама себя этим мучает... только... только для того, чтобы меня
мучить... и... потому что... потому что ей стыдно... Может быть, она и
вправду стала дурной женщиной, но я... я этому не верю... потому что,
сударь, она была хорошая, очень хорошая.
Он вытер глаза и остановился, превозмогая волнение. Невольно я взглянул
на него, и вдруг он перестал казаться мне смешным, и даже это странное,
угодливое обращение "сударь", которым пользуются в Германии только
низшие сословия, не коробило меня больше. Лицо его говорило о том, каких
усилий ему стоит каждое слово, и когда он, пошатываясь, тяжело ступая,
пошел дальше, глаза его были устремлены на камни мостовой, как будто он
читал на них в неверном свете луны то, что так мучительно вырывалось из
его сдавленной гортани.
- Да, сударь, - сказал он, глубоко переводя дыхание и совсем другим,
низким голосом, исходившим как бы из сокровенных глубин его души, - она
была хорошая, добрая, добрая и ко мне, была очень благодарна за то, что
я избавил ее от нищеты... и я знал, что она благодарна... но... я хотел
это слышать... вновь и вновь... мне, было радостно слушать слова благодарности,
сударь, так бесконечно радостно воображать, что я лучше ее...
а ведь я знал, знал, что я хуже... Я отдал бы все свои деньги за то,
чтобы это постоянно слышать... А она была очень горда и не хотела повторять,
когда заметила, что я требую ее благодарности... Поэтому... только
поэтому, сударь, заставлял я ее всегда просить... никогда не давал добровольно...
Мне приятно было, что из-за каждого платья, из-за каждой
ленты ей приходилось попрошайничать... Три года я ее мучил, и все
сильнее... Но я это делал, сударь, только потому, что любил ее... Мне
нравилось, что она горда, и все же в моем безумии я всегда хотел сломить
ее гордость... и когда она что-нибудь просила, я сердился... Но это было,
сударь, притворством... для меня была блаженством каждая возможность
ее унизить, потому что... потому что я и сам не знал, как люблю ее...
Он опять умолк. Шел он, сильно пошатываясь. Обо мне он, по-видимому,
совсем забыл. Говорил бессознательно, как во сне, и голос его становился
все громче.
- Это... это я понял тогда лишь... в тот злосчастный день... когда я
отказал ей в деньгах для ее матери, в совсем ничтожной сумме... то есть
я уже приготовил их, но хотел, чтобы она пришла еще раз... еще раз попросила...
Так что я говорил?.. да, тогда я это понял, когда вернулся домой,
а ее не было, только записка на столе... "Оставайся при своих проклятых
деньгах, мне больше ничего не надо от тебя"... вот что было написано,
больше ничего... Сударь, я три дня и три ночи безумствовал. Велел
обыскать лес и реку, переплатил уйму денег полиции... бегал по всем соседям,
но они только смеялись и глумились... Никаких следов не удалось
найти, никаких... Наконец, мне сказали, в соседней деревне, что видели
ее... в поезде с каким-то солдатом... она уехала в Берлин... В тот же
день и я туда поехал... бросил свое дело... потерял много тысяч... меня
обокрали мои работники, мой управляющий, все, все... Но, клянусь вам,
сударь, мне было все равно... Я прожил неделю в Берлине, прежде чем разыскал
ее в этом людском водовороте... и пошел к ней... - Он замолчал и
тяжело перевел дыхание.
- Сударь, клянусь вам... ни слова упрека не сказал ей... я плакал...
стоял на коленях... предлагал ей деньги... все свое состояние, пусть
распоряжается им, потому что тогда я уже знал... знал, что не могу жить
без нее... Я люблю каждый волосок ее... ее рот, ее тело, все, все... и
ведь это я, один я столкнул ее... Она побледнела как смерть, когда я неожиданно
вошел... я подкупил ее хозяйку, сводню, гадкую, низкую женщину...
Она была как мел бледна... Выслушала меня. Сударь, мне кажется,
она... да, она почти обрадовалась, увидев меня... Но когда я заговорил о
деньгах... а ведь сделал я это только для того, чтобы показать ей, что
больше не думаю о них... то она плюнула... а потом... так как я все еще
не хотел уходить... позвала своего любовника, они надо мной издевались...
Но я, сударь, все равно ходил туда каждый день. Жильцы того дома
рассказали мне все, я узнал, что этот негодяй ее бросил, что она в нужде,
и тогда я пошел еще раз к ней... еще раз, сударь, но она накинулась
на меня и разорвала деньги, которые я украдкой положил на стол, а когда
я все-таки опять пришел, ее уже не было... Чего только не делал я, сударь,
чтобы разыскать ее снова! Целый год, клянусь вам, я не жил, я
только выслеживал ее, нанимал агентов, пока не узнал, наконец, что она
за морем, в Аргентине... в одном... в одном дурном доме... - Он умолк
задыхаясь. Последние слова он едва прохрипел. Потом опять заговорил,
глухо, с трудом.
- Я очень испугался... сперва... но потом подумал, что по моей,
только по моей вине она до этого дошла... И я знал, как сильно должна
она, бедная, страдать... потому что она горда, прежде всего горда... Я
пошел к своему поверенному, тот написал в консульство и послал деньги...
не указав от кого... лишь бы только она вернулась. Мне телеграфировали,
что все удалось... я знал, на каком пароходе... и поджидал его в Амстердаме...
Приехал за три дня, так я горел нетерпением... Наконец, он прибыл...
какое это было счастье, когда дым показался на горизонте, я думал,
у меня не хватит сил дождаться... так медленно, медленно он причаливал,
и потом пассажиры начали спускаться по сходням, и, наконец, она,
она... Я ее не сразу узнал... Она была другая... накрашенная... и уже
такая... такая, какою вы ее видели... И когда она меня заметила, она вся
помертвела... два матроса подхватили ее, иначе она упала бы в воду...
Чуть только она ступила на берег, я подошел к ней... Я не говорил ничего...
спазма сдавила горло... Она тоже ничего не говорила... и не смотрела
на меня... Носильщик пошел вперед с вещами, мы шли и шли... Вдруг
она остановилась и сказала... сударь, как она это сказала... так мучительно
больно мне сделалось, так печально это прозвучало... "Ты все еще
согласен, чтобы я была твоей женой? Еще и теперь?.." Я взял ее за руку...
Она вздрогнула, но не сказала ничего. Но я чувствовал, что теперь
все опять хорошо... Сударь, как счастлив я был! Я плясал вокруг нее, как
ребенок, когда мы вошли в комнату, я упал к ее ногам... Говорил глупости,
должно быть... потому что она улыбалась сквозь слезы и ласкала меня...
очень робко, разумеется... но, сударь... Я бегал по лестнице вниз,
вверх, заказал обед в ресторане при гостинице... наш свадебный обед...
помог ей одеться... и мы сошли вниз, ели, пили, веселились. Она была весела,
как ребенок, такая сердечная, добрая, и говорила о нашем доме... и
как мы теперь опять заживем... но тут... - Голос его вдруг сорвался, и
он сделал рукою движение, словно хотел кого-то сокрушить. - Там был один
официант... скверный, низкий человек... он подумал, что я пьян, потому
что я безумствовал и плясал... и валился со стула от смеха... а ведь я
только был счастлив... так счастлив!.. И вот... когда я заплатил, он дал
мне на двадцать франков меньше сдачи... Я на него накричал и потребовал
остальное... Он смутился и положил золотую монету на стол... И тут...
она вдруг громко расхохоталась...
Я смотрел на нее, но это было другое лицо... оно сразу стало насмешливым
и злым... "Какой ты все еще дотошный... даже в день нашей
свадьбы!" - сказала она так холодно, резко... с жалостью... Я испугался,
проклинал свою мелочность... старался опять развеселиться... Но ее веселье
исчезло... умерло... Она потребовала отдельную комнату... чего бы
я не сделал для нее... и я лежал ночью один и все думал, что бы ей купить
на другое утро... как бы ее задарить... показать ей, что я не
скуп... что для нее мне ничего не жалко... И рано утром пошел и купил ей
браслет, и когда я вернулся... комната была пуста... совсем, как в тот
раз. И я знал, на столе должна быть записка... Я убежал, я молился богу,
чтобы это было не так... но... но... записка все-таки лежала на столе...
И я прочел...
Он замялся. Я невольно остановился и посмотрел на него. Он понурил
голову. Потом хрипло прошептал: - Я прочел: "Оставь меня в покое. Ты мне
противен..."
Мы уже подошли к гавани, и вдруг в тишину ворвалось шумное дыхание
надвигавшегося прибоя. С горящими глазами, точно большие черные звери,
стояли там корабли, одни вблизи, другие подальше; откуда-то доносилась
песня. Все было неразличимо, и все же многое чувствовалось - тяжелый сон
и тревожные грезы приморского города. Рядом с собою я видел тень моего
спутника, она дергалась у меня под ногами, то растекаясь, то сжимаясь в
неверном тусклом свете фонарей. У меня не было слов ни в утешение, ни
для вопроса, но молчание его липло ко мне, давило своей тяжестью. Вдруг
он схватил меня за руку.
- Но я не уеду отсюда без нее... Много месяцев я ее разыскивал... Она
меня терзает, но я не отступлюсь... Умоляю вас, сударь, поговорите с
ней... Она должна быть моею, скажите ей это... меня она не слушает... Я
больше не могу так жить... Я не могу больше видеть, как мужчины ходят к
ней... и ждать перед домом, когда они выйдут... пьяные... Вся улица уже
знает меня... надо мной смеются, потому что я стою и жду... это меня
сводит с ума, и всетаки я каждый вечер опять прихожу... Сударь, умоляю
вас... поговорите с ней... Я вас не знаю, но сделайте это ради господа
бога... поговорите с ней...
Я невольно сделал движение, пытаясь вырвать руку. Мне было страшно.
Но когда он почувствовал, что я отстраняюсь от его горя, он вдруг упал
посреди улицы на колени и обхватил мои ноги.
- Заклинаю вас, сударь... Вы должны с ней поговорить... Должны...
иначе... иначе случится несчастье... Я истратил все свои деньги, разыскивая
ее, и здесь я ее не оставлю... живой не оставлю... Я купил себе
нож... У меня, сударь, есть нож... Я ее не оставлю тут... живой... Я не
вынесу этого... Поговорите с ней, сударь...
Он в исступлении корчился передо мной. В конце улицы показались двое
полицейских. Я силой заставил его встать. С минуту он оторопело смотрел
на меня, потом сказал совсем чужим голосом, сухо и деловито:
- Сверните по этой улице налево. Там ваша гостиница. - Еще раз уставился
он на меня глазами, в которых зрачки словно расплавились в какой-то
ужасающей белой пустоте. Потом он исчез.
Я плотнее закутался в плащ. Меня знобило. Только усталость чувствовал
я, дурман, непроницаемый и черный, точно я спал на ходу. Я хотел собраться
с мыслями и все обдумать, но всякий раз во мне поднималась и уносила
меня эта черная волна утомления. Я добрел до гостиницы, свалился на
кровать и заснул, тупо, как животное.
Наутро я уж не знал, что в этом происшествии было явью, что сном, и
безотчетно противился тому, чтобы в этом разобраться. Проснулся я поздно,
чужой в чужом городе, и пошел осматривать церковь, которая, как мне
сказали, славилась древней мозаикой. Но глаза мои не воспринимали того,
что видели, все явственнее вставала в памяти встреча минувшей ночи, и
меня непреодолимо потянуло в тот переулок, к тому дому. Но эти своеобразные
улицы живут только по ночам, днем на них серые холодные маски,
под которыми узнать их может только посвященный. Я не нашел этого переулка.
Усталый и раздосадованный, вернулся я домой, преследуемый видениями
не то бреда, не то действительности.
Поезд мой уходил в девять часов вечера. С сожалением покидал я город.
Носильщик взвалил на плечи мой багаж и, шагая впереди меня, понес его к
вокзалу. И вдруг на одном перекрестке что-то словно кольнуло меня, и я
круто остановился: я узнал поперечную улицу, ведшую к тому дому, велел
подождать носильщику, который сначала не понял, но тут же ухмыльнулся с
наглой фамильярностью, и пошел взглянуть на место происшествия.
Было темно, темно, как накануне, и в тусклом свете луны поблескивала
застекленная дверь того дома. Я хотел подойти ближе, но вдруг что-то зашевелилось
во мраке. С испугом узнал я того, вчерашнего; он сидел на пороге
и знаками подзывал меня. Мне стало страшно, я повернулся и быстро
зашагал прочь, из малодушной боязни, как бы не ввязаться в какую-нибудь
историю и не опоздать на поезд.
Но дойдя до перекрестка, прежде чем свернуть за угол, я еще раз оглянулся.
И увидел, как человек, сидевший на пороге, вскочил, бросился к
двери и порывисто распахнул ее; что-то блестящее было зажато в его руке:
я издали не мог разглядеть, золото или лезвие ножа так предательски
блеснуло
...Закладка в соц.сетях
