Жанр: Драма
Новеллы
...переехал, но сколько я ни подглядывала, мне не
удалось посмотреть на тебя, и это еще больше возбудило мое любопытство.
Наконец, на третий день, я увидела тебя, и как же я была поражена, когда
ты оказался совсем другим, ничуть не похожим на образ "боженьки", созданный
моим детским воображением. Я грезила о добродушном старце в очках,
и вот явился ты - ты, точно такой, как сегодня, ты, не меняющийся,
на ком годы не оставляют следов! На тебе был восхитительный светлокоричневый
спортивный костюм, и ты своей удивительно легкой, юношеской походкой,
прыгая через две ступеньки, поднимался по лестнице. Шляпу ты держал
в руке" и я с неописуемым изумлением увидела твое юное оживленное лицо и
светлые волосы. Уверяю тебя - я прямо испугалась, до того меня потрясло,
что ты такой молодой, красивый, такой стройный и изящный. И разве не
странно: в этот первый миг я сразу ясно ощутила то, что и меня и всех
других всегда поражало в тебе, - твою двойственность: ты - пылкий, легкомысленный,
увлекающийся игрой и приключениями юноша и в то же время в
своем творчестве неумолимо строгий, верный долгу, бесконечно начитанный
и образованный человек. Я безотчетно поняла, как понимали все, что ты
живешь двойной жизнью: своей яркой, пестрой стороной она обращена к
внешнему миру, а другую, темную, знаешь только ты один; это глубочайшее
раздвоение, эту тайну твоего бытия я, тринадцатилетняя девочка, завороженная
тобой, ощутила с первого взгляда.
Понимаешь ли ты теперь любимый, каким чудом, какой заманчивой загадкой
стал для меня, полуребенка! Человек, перед которым преклонялись, потому
что он писал книги, потому что он был знаменит в чуждом мне большом
мире, вдруг оказался молодым, юношески веселым двадцатипятилетним щеголем!
Нужно ли говорить о том, что с этого дня в нашем доме, во всем моем
скудном детском мирке меня ничто больше не занимало, кроме тебя, что я
со всей настойчивостью, со всем цепким упорством тринадцатилетней девочки
думала только о тебе, о твоей жизни. Я изучала тебя, изучала твои
привычки, приходивших к тебе людей, и все это не только не утоляло моего
любопытства, но еще усиливало его, потому что двойственность твоя отчетливо
отражалась в разнородности твоих посетителей. Приходили молодые люди,
твои приятели, с которыми ты смеялся и шутил; приходили оборванные
студенты; а то подъезжали на автомобилях дамы; однажды явился директор
оперного театра, знаменитый дирижер, которого я только издали видела с
дирижерской палочкой в руках; бывали молоденькие девушки, еще ходившие в
коммерческую школу, которые смущались и спешили поскорее юркнуть в
дверь, - вообще много, очень много женщин. Я особенно над этим не задумывалась,
даже после того, как однажды утром, отправляясь в школу, увидела
уходившую от тебя даму под густой вуалью. Мне ведь было только тринадцать
лет, и я не знала, что страстное любопытство, с которым я подкарауливала
и подстерегала тебя, уже означало любовь.
Но я знаю, любимый, совершенно точно день и час, когда я всей душой и
навек отдалась тебе. Возвратившись с прогулки и моя школьная подруга,
болтая, стояли у подъезда, В это время подъехал автомобиль, и не успел
он остановиться, как ты, со свойственной тебе быстротой и гибкостью движений,
которые и сейчас еще пленяют меня, соскочил с подножки. Невольно
я бросилась к двери чтобы открыть ее для тебя, и мы чуть не столкнулись.
Ты взглянул на меня теплым мягким, обволакивающим взглядом и ласково
улыбнулся мне - да, именно ласково улыбнулся мне и негромко сказал дружеским
тоном: "Большое спасибо, фрейлейн".
Вот и все, любимый; но с той самой минуты, как я почувствовала на себе
твой мягкий, ласковый взгляд, я была твоя. Позже, и даже очень скоро,
я узнала, что ты даришь этот обнимающий, зовущий, обволакивающий и в то
же время раздевающий взгляд, взгляд прирожденного соблазнителя, каждой
женщине, которая проходит мимо тебя, каждой продавщице в лавке, каждой
горничной, которая открывает тебе дверь, - узнала, что этот взгляд не
зависит от твоей воли и не выражает никаких чувств, а лишь неизменно сам
собой становится теплым и ласковым, когда ты обращаешь его на женщин. Но
я, тринадцатилетний ребенок, этого не подозревала, - меня точно огнем
опалило. Я думала, что эта ласка только для меня, для меня одной, и в
этот миг во мне, подростке, проснулась женщина, и она навек стала твоей.
- Кто это? - спросила меня подруга. Я не могла ей сразу ответить. Я
не могла заставить себя произнести твое имя: в этот миг оно уже стало
для меня священным, стало моей тайной. - Просто один из жильцов нашего
дома, - неловко пробормотала я. - Почему же ты так покраснела? - с детской
жестокостью злорадно засмеялась подруга. И потому что она, издеваясь
надо мной, коснулась моей тайны, кровь еще горячее прилила к моим щекам.
От смущения я ответила грубостью и крикнула: - Дура набитая! - Я готова
была ее задушить, но она захохотала еще громче и насмешливее; наконец,
слезы бессильного гнева выступили у меня на глазах. Я повернулась к ней
спиной и убежала наверх.
С этого мгновения я полюбила тебя. Я знаю, женщины часто говорили тебе,
своему баловню, эти слова. Но поверь мне, никто не любил тебя с такой
рабской преданностью, с таким самоотвержением, как то существо, которым
я была и которым навсегда осталась для тебя, потому что ничто на
свете не может сравниться с потаенной любовью ребенка, такой непритязательной,
беззаветной, такой покорной, настороженной и пылкой, какой никогда
не бывает требовательная и - пусть бессознательно - домогающаяся
взаимности любовь взрослой женщины. Только одинокие дети могут всецело
затаить в себе свою страсть, другие выбалтывают свое чувство подругам,
притупляют его признаниями, - они часто слышали и читали о любви и знают,
что она неизбежный удел всех людей. Они тешатся ею, как игрушкой,
хвастают ею, как мальчишки своей первой выкуренной папиросой. Но я - у
меня не было никого, кому бы я могла довериться, никто не наставлял и не
предостерегал меня, я была неопытна и наивна; я ринулась в свою судьбу,
как в пропасть. Все, что во мне бродило, все, что зрело, я поверяла
только тебе, только образу моих грез; отец мой давно умер, от матери, с
ее постоянной озабоченностью бедной вдовы, живущей на пенсию, я была далека,
легкомысленные школьные подруги отталкивали меня, потому что они
беспечно играли тем, что было для меня высшей страстью, - и все то, что
обычно дробится и расщепляется в душе, все свои подавляемые, но нетерпеливо
пробивающиеся чувства устремились к тебе. Ты был для меня - как
объяснить тебе? - любое сравнение, взятое в отдельности, слишком узко -
ты был именно всем для меня, всей моей жизнью. Все существовало лишь постольку,
поскольку имело отношение к тебе, все в моей жизни лишь в том
случае приобретало смысл, если было связано с тобой. Ты изменил всю мою
жизнь. До тех пор равнодушная и посредственная ученица, я неожиданно
стала первой в классе; я читала сотни книг, читала до глубокой ночи, потому
что знала, что ты любишь книги; к удивлению матери, я вдруг начала
с неистовым усердием упражняться в игре на рояле, так как предполагала,
что ты любишь музыку. Я чистила и чинила свои платья, чтобы не попасться
тебе на глаза неряшливо одетой, и я ужасно страдала от четырехугольной
заплатки на моем школьном переднике, перешитом из старого платья матери.
Я боялась, что ты заметишь эту заплатку и станешь меня презирать, поэтому,
взбегая по лестнице, я всегда прижимала к левому боку сумку с книгами
и тряслась от страха, как бы ты все-таки не увидел этого изъяна. Но
как смешон был мой страх - ведь ты никогда, почти никогда на меня не
смотрел!
И все же: я весь день только и делала, что ждала тебя, подглядывала
за тобою. В нашей двери был круглый, в медной оправе, глазок, сквозь который
можно было видеть твою дверь. Это отверстие - нет, не смейся, любимый,
даже теперь, даже теперь я не стыжусь проведенных возле него часов!
- было моим окном в мир; там, в ледяной прихожей, боясь, как бы не
догадалась мать, я просиживала в засаде, с книгой в руках, целые вечера.
Я была словно натянутая струна, начинавшая дрожать при твоем приближении.
Я никогда не оставляла тебя; неотступно, с напряженным вниманием
следила за тобой, но для тебя это было так же незаметно, как напряжение
пружины часов, которые ты носишь в кармане и которые во мраке терпеливо
отсчитывают и отмеряют твои дни и сопровождают тебя на твоих путях неслышным
биением сердца, а мы лишь в одну из миллионов отстукиваемых ими
секунд бросаешь на них беглый взгляд. Я знала о тебе все, знала все твои
привычки, все твои галстуки, все костюмы; я знала и скоро научилась различать
всех твоих знакомых, я делила их на тех, кто мне нравился, и на
тех, кого ненавидела; с тринадцати до шестнадцати лет я жила только тобой.
Ах, сколько я делала глупостей! Я целовала ручку двери, к которой
прикасалась твоя рука, я подобрала окурок сигары, который ты бросил,
прежде чем войти к себе, и он был для меня священен, потому что к нему
прикасались твои губы. По вечерам я сотни раз под каким-нибудь предлогом
выбегала на улицу, чтобы посмотреть, в какой комнате горит у тебя свет,
и сильнее ощутить твое незримое присутствие. А во время твоих отлучек, -
у меня сердце сжималось от страха каждый раз, когда я видела славного
Иоганна спускающимся вниз с твоим желтым чемоданом, - моя жизнь на долгие
недели замирала и теряла всякий смысл. Угрюмая, скучающая, злая,
слонялась я по дому, в вечном страхе, как бы мать по моим заплаканным
глазам не заметила моего отчаяния.
Я знаю: все, что я тебе рассказываю, - смешные ребячливые выходки.
Мне следовало бы стыдиться их, но я не стыжусь, потому что никогда моя
любовь к тебе не была чище и пламеннее, чем в то далекое время детских
восторгов. Целыми часами, целыми днями могла бы я рассказывать тебе, как
я тогда жила тобой, почти не знавшим моего лица, потому что при встречах
на лестнице я, страшась твоего обжигающего взгляда, опускала голову и
мчалась мимо, словно человек, бросающийся в воду, чтобы спастись от огня.
Целыми часами, целыми днями могла бы я рассказывать тебе о тех давно
забытых тобой годах, могла бы развернуть перед тобой полный календарь
твоей жизни; но я не хочу докучать тебе, не хочу тебя мучить. Я только
еще расскажу тебе о самом радостном событии моего детства, и, прошу тебя,
не смейся надо мной, потому что как оно ни ничтожно - для меня, ребенка,
это было бесконечным счастьем. Случилось это, вероятное один из
воскресных дней; ты был в отъезде, и твой слуга втаскивал через открытую
дверь квартиры только что выколоченные им тяжелые ковры. Старику было
трудно, и я, внезапно расхрабрившись, подошла к нему и спросила, не могу
ли я ему помочь? Он удивился, но не отверг мою помощь, и таким образом я
увидела - если бы только я могла выразить, с каким почтением, с каким
благоговейным трепетом! - увидела внутренность твоей квартиры, твой мир,
твой письменный стол, за которым ты работал, на нем цветы в синей хрустальной
вазе, твои шкафы, картины, книги. Я успела лишь бросить украдкой
беглый взгляд на твою жизнь, потому что верный Иоганн, конечно, не позволил
бы мне присмотреться ближе, но этим одним-единственным взглядом я
впитала в себя всю атмосферу твоей квартиры, и это дало обильную пищу
моим бесконечным грезам о тебе во сне и наяву.
Это событие, этот краткий миг был счастливейшим в моем детстве. Я хотела
рассказать тебе о нем для того, чтобы ты, не знающий меня, наконец
почувствовал, как человеческая жизнь горела и сгорала подле тебя. Об
этом событии я хотела рассказать тебе и еще о другом, ужаснейшем, которое,
увы, последовало очень скоро за первым. Как я тебе уже говорила, я
ради тебя забыла обо всем, не замечала матери и ни на кого и ни на что
не обращала внимания. Я проглядела, что один пожилой господин, купец из
Инсбрука, дальний свойственник матери, начал часто бывать и засиживаться
у нас; я даже радовалась этому, потому что он иногда водил маму в театр
и я, оставшись одна, могла без помехи думать о тебе, подстерегать тебя,
а это было моим высшим, моим единственным счастьем. И вот однажды мать с
некоторой торжественностью позвала меня в свою комнату и сказала, что ей
нужно серьезно поговорить со мной. Я побледнела, у меня сильно забилось
сердце, - уже не возникло ли у нее подозрение, не догадалась ли она о
чем-нибудь? Моя первая мысль была о тебе, о тайне, связывавшей меня с
миром. Но мать сама казалась смущенной; она нежно поцеловала меня (чего
никогда не делала) раз и другой, посадила меня рядом с собой на диван и
начала, запинаясь и краснея, рассказывать, что ее родственник-вдовец
сделал ей предложение и что она, главным образом ради меня, решила его
принять. Еще горячей забилось у меня сердце, - только одной мыслью откликнулась
я на слова матери, мыслью о тебе. - Но мы ведь останемся
здесь? - с трудом промолвила я. - Нет, мы переедем в Инсбрук, там у Фердинанда
прекрасная вилла. - Больше я ничего не слыхала. У меня потемнело
в глазах. Потом я узнала, что была в обмороке. Я слышала, как мать вполголоса
рассказывала ожидавшему за дверью отчиму, что я вдруг отшатнулась
и, вскинув руки, рухнула на пол. Не могу тебе описать, что происходило в
ближайшие дни, как я, беспомощный ребенок, боролась против всесильной
воли взрослых. Даже сейчас, когда я пишу об этом, у меня дрожит рука. Я
не могла выдать свою тайну, поэтому мое сопротивление казалось просто
строптивостью, злобным упрямством. Никто больше со мной не заговаривал,
все делалось за моей спиной. Для подготовки к переезду пользовались теми
часами, когда я была в школе; каждый день, вернувшись домой, я видела,
что еще одна вещь продана или увезена. На моих глазах разрушалась наша
квартира, а с нею и моя жизнь, и однажды, придя из школы, я узнала, что
у нас побывали упаковщики мебели и все вынесли. В пустых комнатах стояли
приготовленные к отправке сундуки и две складные койки - для матери и
для меня: здесь мы должны были провести еще одну ночь, последнюю, а утром
- уехать в Инсбрук.
В этот последний день я с полной ясностью поняла, что не могу жить
вдали от тебя. В тебе одном я видела свое спасение. Что я тогда думала и
могла ли вообще в эти часы отчаяния разумно рассуждать, этого я никогда
не узнаю, но вдруг - мать куда-то отлучилась - я вскочила и как была, в
школьном платьице, пошла к тебе. Нет, я не шла, какая-то неодолимая сила
толкала меня к твоей двери; я вся дрожала и с трудом передвигала одеревеневшие
ноги. Я была готова - я и сама не знала точно, чего я хотела -
упасть к твоим ногам, молить тебя оставить меня у себя как служанку, как
рабыню! Боюсь, что ты посмеешься над одержимостью пятнадцатилетней девочки;
но, любимый, ты не стал бы смеяться, если бы знал, как я стояла
тогда на холодной площадке, скованная страхом, и все же, подчиняясь какой-то
неведомой силе, заставила мою дрожащую руку, словно отрывая ее от
тела, подняться и после короткой жестокой борьбы, продолжавшейся целую
вечность, нажать, пальцем кнопку звонка. Я по сей день слышу резкий,
пронзительный звон и сменившую его тишину, когда вся кровь во мне застыла,
когда сердце мое перестало биться и только прислушивалась, не идешь
ли ты.
Но ты не вышел. Не вышел никто. Очевидно, тебя не было дома, а Иоганн
тоже ушел за какими-нибудь покупками. И вот я побрела, унося в ушах
мертвый отзвук звонка, назад в нашу разоренную, опустошенную квартиру и
в изнеможении упала на какой-то тюк. От пройденных мною четырех шагов я
устала больше, чем если бы несколько часов ходила по глубокому снегу.
Но, невзирая ни на что, во мне ярче и ярче разгоралась решимость увидеть
тебя, поговорить с тобой, прежде чем меня увезут. Клянусь тебе, ничего
другого у меня и в мыслях не было, я еще ни о чем не знала именно потому,
что ни о чем, кроме тебя, не думала; я хотела только увидеть тебя,
еще раз увидеть, почувствовать твою близость. Всю ночь, всю эту долгую,
ужасную ночь я прождала тебя, любимый. Как только мать легла в постель и
заснула, я проскользнула в прихожую и стала прислушиваться, не идешь ли
ты. Я прождала всю ночь, всю ледяную январскую ночь. Я устала, все тело
ломило, и не было даже стула, чтобы присесть; тогда я легла прямо на холодный
пол, где сильно дуло из-под двери. В одном лишь тоненьком платье
лежала я на жестком голом полу - я даже не завернулась в одеяло, я боялась,
что, согревшись, усну и не услышу твоих шагов. Мне было больно, я
судорожно поджимала ноги, руки тряслись; приходилось то я дело вставать,
чтобы хоть немного согреться, там холодно было в этом ужасном темном углу.
Но я все ждала, ждала тебя, как свою судьбу.
Наконец, - вероятно, было уже около двух или трех часов, - я услышала,
как хлопнула внизу входная дверь, и затем на лестнице раздались шаги.
В - тот же миг я перестала ощущать холод, меня обдало жаром, я тихонько
отворила дверь, готовая броситься к тебе навстречу, упасть к твоим
ногам... Ах, я даже не знаю, что бы я, глупое дитя, сделала тогда.
Шаги приблизились, показался огонек свечи. Дрожа, держалась я за ручку
двери. Ты это или кто-нибудь другой?
Да, это был ты, любимый, но ты был не один. Я услышала нервный приглушенный
смех, шуршанье шелкового платья и твой тихий голос - ты возвращался
домой с какой-то женщиной...
Как я пережила ту ночь, не знаю. Утром, в восемь часов, меня увезли в
Инсбрук; у меня больше не было сил сопротивляться.
Мой ребенок вчера ночью умер - теперь я буду опять одна, если мне
суждено еще жить. Завтра придут чужие, одетые в черное, развязные люди,
принесут с собой гроб, положат в него моего ребенка, мое бедное, мое
единственное дитя. Может быть, придут друзья и принесут венки, но что
значит цветы возле гроба? Меня станут утешать, говорить мне какие-то
слова, слова, слова; но чем это мне поможет? Я знаю, что все равно останусь
опять одна. А ведь нет ничего более ужасного, чем одиночество среди
людей. Я узнала это тогда, в те бесконечные два года, проведенные в
Инсбруке, от шестнадцати до восемнадцати лет, когда я, словно пленница,
словно отверженная жила в своей семье. Отчим, человек очень спокойный,
скупой на слова, хорошо относился ко мне; мать, словно стараясь загладить
какую-то нечаянную вину передо мной, исполняла все мои желания; молодые
люди домогались моего расположения, но я отталкивала всех с каким-то
страстным упорством. Я не хотела быть счастливой, не хотела быть
довольной - вдали от тебя. Я нарочно замыкалась в мрачном мире самоистязания
и одиночества. Новых платьев, которые мне покупали, я не надевала;
я отказывалась посещать концерты и театры, принимать участие в пикниках.
Я почти не выходила из дому - поверишь ли ты, любимый, что я едва знаю
десяток улиц этого маленького городка, где прожила целых два года? Я горевала
и хотела горевать, я опьяняла себя каждой каплей горечи, которой
могла усугубить мое неутешное горе - не видеть тебя. И кроме того, я не
хотела, чтобы меня отвлекали от моей страсти, хотела жить только тобой.
Я сидела дома одна, целыми днями ничего не делала и только думала о тебе
снова и снова перебирая тысячу мелких воспоминаний о тебе, каждую встречу,
каждое ожидание; я как на сцене разыгрывала в своем воображении все
эти мелкие малозначащие случаи. И оттого, что я без конца повторяла минувшие
мгновения, все мое детство с такой яркостью запечатлелось в моей
памяти и все испытанное мной в те далекие годы я ощущаю так ясно и горячо,
как если бы это только вчера волновало мне кровь.
Только тобой жила я в то время. Я покупала все твои книги; когда твое
имя упоминалось в газете, это было для меня праздником. Поверишь ли ты,
я знаю наизусть все твои книги, так часто я их перечитывала. Если бы меня
разбудили ночью и прочли мне наугад выхваченную строку, я могла бы
еще теперь, через тринадцать лет, продолжить ее без запинки; каждое твое
слово было для меня как евангелие, как молитва. Весь мир существовал
только в его связи с тобой; я читала в венских газетах о концертах, о
премьерах с одной лишь мыслью, какие из них могут привлечь тебя, а когда
наступал вечер, я издали сопровождала тебя: вот ты входишь в зал, вот
садишься на свое место. Тысячи раз представляла я себе это, потому что
один-единственный раз видела тебя в концерте.
Но к чему рассказывать обо всем этом, об исступленном, трагически
бесцельном самоистязании одинокого ребенка, зачем это рассказывать тому,
кто никогда ни о чем не подозревал, никогда ни о чем не догадывался?
Впрочем, была ли я тогда еще ребенком? Мне исполнилось семнадцать, восемнадцать
лет, - на меня начали оглядываться на улице молодые люди, но
это только сердило меня. Любовь, или только игра в любовь к комунибудь,
кроме тебя, была для меня немыслима, невозможна, одно уж поползновение
на это я сочла бы за измену. Моя страсть к тебе оставалась неизменной,
но с окончанием детства, с пробуждением чувств она стала более пламенной,
более женственной и земной. И то, чего не понимала девочка, которая,
повинуясь безотчетному порыву, позвонила у твоей двери, стало теперь
моей единственной мыслью: подарить себя, отдаться тебе.
Окружающие считали меня робкой, называли дикаркой, ибо я, стиснув зубы,
хранила свою тайну. Но во мне зрела железная решимость. Все мои мысли
и стремления были направлены на одно: назад в Вену, назад к тебе. И я
добилась своего, каким бессмысленным и непонятным ни казалось всем мое
поведение. Отчим был состоятельный человек и смотрел на меня как на свою
дочь. Но я с ожесточением настаивала на том, что хочу сама зарабатывать
на жизнь, и, наконец мне удалось уехать в Вену и поступить к одному
родственнику в его магазин готового платья.
Нужно ли говорить тебе, куда лежал мой первый путь, когда в туманный
осенний вечер - наконец-то, наконец! - я очутилась в Вене? Оставив чемодан
на вокзале, я вскочила в трамвай, - мне казалось, что он ползет,
каждая остановка выводила меня из себя, - и бросилась к нашему старому
дому. В твоих окнах был свет, сердце пело у меня в груди. Лишь теперь
ожил для меня город, встретивший меня так холодно и оглушивший бессмысленным
шумом, лишь теперь ожила я сама, ощущая твою близость, тебя, мою
немеркнущую мечту. Я ведь не сознавала, что равно чужда тебе вдали, за
горами, долами и реками, и теперь, когда только тонкое освещенное стекло
в твоем окне отделяло тебя от моего сияющего взгляда. Я все стояла и
смотрела вверх; там был свет, родной дом, ты, весь мой мир. Два года я
мечтала об этом часе, и вот он был мне дарован. Я простояла под твоими
окнами весь долгий, теплый, мглистый вечер, пока не погас свет. Тогда
лишь отправилась я искать свое новое жилье.
Каждый вечер простаивала я так под твоими окнами. До шести я была занята
в магазине, занята тяжелой, изнурительной работой; но я радовалась
этой беспокойной суете, потому что она отвлекала меня от мучительного
беспокойства во мне самой. И как только железные ставни с грохотом опускались
за мной, я бежала к твоему дому. Увидеть тебя, встретиться с тобой
было моим единственным желанием; еще хоть раз, издали, охватить
взглядом твое лицо! Прошло около недели, и, наконец, я встретила тебя,
встретила нечаянно, когда никак этого не ожидала. Я стояла перед домом и
смотрела на твои окна, и в эту минуту ты пересек улицу. И вдруг я опять
стала тринадцатилетним ребенком - я почувствовала, как кровь прихлынула
к моим щекам, и невольно, вопреки страстному желанию ощутить на себе
твой взгляд, я опустила голову и стрелой промчалась мимо тебя. Потом я
устыдилась этого малодушного бегства, - я ведь была уже не школьница и
хорошо понимала, чего хочу: я искала встречи с тобой, я хотела, чтобы,
после долгих сумеречных лет тоски по тебе, ты меня узнал, хотела, чтобы
ты заметил меня, полюбил.
Но ты долго не замечал меня, хотя я каждый вечер, невзирая на метель
и резкий, пронизывающий венский ветер, простаивала на твоей улице. Иногда
я целыми часами ждала напрасно, иногда ты выходил, наконец, из дому в
сопровождении приятелей, и два раза я видела тебя с женщинами; и тут я
почувствовала, что я уже не девочка, угадала какую-то новизну, перемену
в моей любви к тебе по внезапной острой боли, разрывающей мне сердце,
стоило мне увидеть чужую женщину, так уверенно идущей рука об руку с тобой.
Это не было неожиданностью для меня: я ведь с малых лет знала, что
у тебя постоянно бывают женщины, но теперь это причиняло мне физическую
боль, и я с завистливой неприязнью смотрела на эту очевидную, тесную
близость с другой. Однажды, - по-детски упрямая и гордая, какой я была
и, может быть, осталась до сих пор, - я возмутилась и не пошла к твоему
дому; но каким ужасно пустым показался мне этот вечер! На другой день я
опять смиренно стояла перед твоими окнами, стояла и ждала, как я простояла
весь свой век перед твоей закрытой для меня жизнью.
И, наконец, настал вечер, когда ты заметил меня. Я уже издали тебя
увидела и напрягла всю свою волю, чтобы не уклониться от встречи с тобой.
Случайно на улице как раз разгружали какую-то подводу, и тебе пришлось
пройти вплотную мимо меня. Ты рассеянно взглянул на меня, но в тот
же миг, как только ты почувствовал пристальность моего взгляда, в твоих
глазах появилось уже знакомое мне выражение - о, как страшно мне было
вспомнить об этом! - тот предназначенный женщинам взгляд, нежный, обволакивающий
и в то же время раздевающий, тот объемлющий и уже властный
взгляд, который когда-то превратил меня, ребенка, в любящую женщину. Секунду-другую
этот взгляд приковывал меня - я не могла и не хотела отвести
глаза, - и вот ты прошел у
...Закладка в соц.сетях
