Жанр: Драма
Новеллы
...о только потому, что я это видел, я понимаю самого себя в те дни...
Точно так же, с тем ужасным, неподвижным взором, с тем же исступлением
ринулся я... вслед за этой женщиной... Я не помню, как я все это проделал,
с такой чудовищной, безумной быстротой это произошло... Через десять
минут, нет, что я говорю, через пять, через две... после того как я
все узнал об этой женщине, ее имя, адрес, историю ее жизни, я уже мчался
на одолженном мне велосипеде домой, швырнул в чемодан костюм, захватил
денег и помчался на железнодорожную станцию... уехал, не предупредив окружного
чиновника... не назначив себе заместителя, бросив дом и вещи на
произвол судьбы... Вокруг меня столпились слуги, изумленные женщины о
чем-то спрашивали меня, но я не отвечал, даже не обернулся... помчался
на железную дорогу и первым поездом уехал в город... Прошло не больше
часа с того мгновения, как эта женщина вошла в мою комнату, а я уже поставил
на карту всю свою будущность и мчался, гонимый амоком, сам не зная
зачем...
Я мчался вперед очертя голову... В шесть часов вечера я приехал... в
десять минут седьмого я был у нее в доме и велел доложить о себе... Это
было... вы понимаете... самое бессмысленное, самое глупое, что я мог
сделать... но у гонимого амоком незрячие глаза, он не видит, куда бежит...
Через несколько минут слуга вернулся... сказал вежливо и холодно...
госпожа плохо себя чувствует и не может меня принять...
Я вышел, шатаясь... Целый час я бродил вокруг дома, в безумной надежде,
что она пошлет за мной... лишь после этого я занял номер в
Странд-отеле и потребовал себе в комнату две бутылки виски... Виски и
двойная доза веронала помогли мне... я, наконец, уснул... и навалившийся
на меня тяжелый, мутный сон был единственной передышкой в этой скачке
между жизнью и смертью.
Прозвучал колокол - два твердых, полновесных удара, долго вибрировавших
в мягком, почти неподвижном воздухе и постепенно угасших в тихом неумолчном
журчании воды, которое неотступно сопровождало взволнованный
рассказ человека, сидевшего во мраке против меня; мне показалось, что он
вздрогнул, речь его оборвалась. Я опять услышал, как рука нащупывает бутылку,
услышал тихое бульканье. Потом, видимо, успокоившись, он заговорил
более ровным голосом:
- То, что последовало за этим, я едва ли сумею вам описать. Теперь я
думаю, что у меня была лихорадка, во всяком случае я был в состоянии
крайнего возбуждения, граничившего с безумием, - человек, гонимый амоком.
Но не забудьте, что я приехал во вторник вечером, а в субботу, как
я успел узнать, должен был прибыть пароходом из Иокогамы ее муж; следовательно,
оставалось только три дня, три коротких дня, чтобы спасти ее.
Поймите: я знал, что должен оказать ей немедленную помощь, и не мог говорить
с ней. Именно эта потребность просить прощения за мое смешное,
необузданное поведение и разжигала меня. Я знал, как драгоценно каждое
мгновение, знал, что для нее это вопрос жизни и смерти, и все-таки не
имел возможности шепнуть ей словечко, подать ей какой-нибудь знак, потому
что именно мое неистовое и нелепое преследование испугало ее. Это было...
да, постойте... как бывает, когда один бежит предостеречь другого,
что его хотят убить, а тот принимает его самого за убийцу и бежит вперед,
навстречу своей гибели... Она видела во мне только безумного, который
преследует ее, чтобы унизить, а я... в этом и была вся ужасная бессмыслица...
я больше и не думал об этом... я был вконец уничтожен, я хотел
только помочь ей, услужить... Я пошел бы на преступление, на
убийство, чтобы помочь ей... Но она, она этого не понимала. Утром, как
только я проснулся, я сейчас же побежал к ее дому; у дверей стоял бой,
тот самый бой, которого я ударил по лицу, и заметив меня - несомненно,
он меня поджидал, - проворно юркнул в дверь. Быть может, он это сделал
только для того, чтобы предупредить о моем приходе... ах, эта неизвестность,
как мучит она меня теперь!.. быть может, тогда все было уже подготовлено
для моего приема... но в тот миг, когда я его увидел и вспомнил
о своем позоре, у меня не хватило духу сделать попытку... У меня
дрожали колени. Перед самым порогом я повернулся и ушел... ушел в ту минуту,
когда она, может быть, ждала меня и мучилась не меньше моего.
Теперь я уже совсем не знал, что делать в этом чужом городе, где улицы,
казалось, жгли мне подошвы... Вдруг у меня блеснула мысль; в тот же
миг я окликнул экипаж, поехал к тому самому вице-президенту, которому я
оказал помощь, и велел доложить о себе... В моей внешности было, вероятно,
что-то странное, потому что он посмотрел на меня как-то испуганно, и
в его вежливости сквозило беспокойство... может быть, он тогда уже угадал
во мне человека, гонимого амоком... Я решительно заявил ему, что
прошу перевести меня в город, так как не могу больше выдержать на моем
посту... я должен переехать немедленно... Он взглянул на меня... не могу
вам передать, как он на меня взглянул... ну, примерно так, как смотрит
врач на больного...
- У вас не выдержали нервы, милый доктор, - сказал он, - я это прекрасно
понимаю. Ну, это можно будет как-нибудь устроить, подождите только
немного... Скажем, недели четыре... мне нужно сначала подыскать вам заместителя.
- Не могу ждать ни единого дня, - ответил я.
Он опять окинул меня странным взглядом. - Нужно потерпеть, доктор, -
серьезно сказал он, - мы не можем оставить пост без врача. Но обещаю
вам, что сегодня же займусь этим.
Я стоял перед ним, стиснув зубы, в первый раз ясно ощущая, что я продавшийся
человек, раб. Во мне уже закипало негодование, но он, со светской
любезностью, опередил меня:
- Вы отвыкли от людей, доктор, а это тоже своего рода болезнь. Мы тут
все удивлялись, почему вы никогда не приезжаете, никогда не берете отпуска.
Вы нуждаетесь в обществе, в развлечениях. Приходите по крайней
мере сегодня вечером, - сегодня прием у губернатора, там будет вся наша
колония. Многие давно уже хотят познакомиться с вами, спрашивают о вас и
высказывают пожелание, чтобы вы перебрались сюда.
Последние его слова поразили меня. Спрашивают обо мне? Не она ли? Я
сразу словно переродился и, поблагодарив вице-президента самым вежливым
образом за приглашение, обещал быть точным. И я был точен, даже слишком
точен. Нужно ли говорить, что, гонимый нетерпением, я первый явился в
огромный зал правительственного здания; безмолвные желтокожие слуги сновали
взад и вперед, мягко ступая босыми ногами, и, как мерещилось моему
помраченному сознанию, посмеивались за моей спиной. В течение четверти
часа я был единственным европейцем среди этой бесшумной толпы и настолько
одинок, что слышал тиканье часов в своем жилетном кармане. Наконец,
пришли два-три чиновника со своими семьями, а затем появился и сам
губернатор, вступивший со мною в продолжительную беседу; я внимательно
слушал его и, как мне казалось, удачно отвечал, пока мной не овладело
вдруг какое-то необъяснимое нервное беспокойство. Я потерял самообладание
и стал отвечать невпопад. Я стоял спиной к входной двери зала, но
сразу почувствовал, что вошла она, что она уже здесь. Я не мог бы объяснить
вам, как возникла во мне эта смутившая меня уверенность, но, говоря
с губернатором и прислушиваясь к его словам, я в то же время ощущал
где-то за собой ее присутствие. К счастью, губернатор вскоре окончил
разговор - мне кажется, если бы он не отпустил меня, я все равно, пренебрегая
вежливостью, обернулся бы, так сильно было это странное напряжение
моих нервов, так мучительна была эта потребность. И действительно,
не успел я обернуться, как увидел ее на том самом месте, где мысленно
представил себе ее. На ней было желтое бальное платье с низким вырезом,
матово поблескивали, как слоновая кость, ее прекрасные узкие плечи; она
разговаривала, окруженная группой гостей. Она улыбалась, но я уловил в
ее лице какую-то напряженность. Я подошел ближе - она не видела или не
хотела меня видеть - и вгляделся в эту улыбку, любезную и холодно-вежливую,
игравшую на тонких губах. И эта улыбка снова опьянила меня, потому
что она... потому что я знал, что это ложь, лицемерие, виртуозное уменье
притворяться. Сегодня среда, мелькнуло у меня в голове, в субботу приходит
пароход, на котором едет ее муж... Как может она так улыбаться,
так... так уверенно, так беззаботно улыбаться и небрежно играть веером,
вместо того чтобы комкать его от волнения? Я... я, чужой... я уже два
дня дрожу в ожидании того часа... я, чужой, мучительно переживаю за нее
ее страхи, ее отчаяние... а она явилась на бал и улыбается, улыбается...
Где-то позади заиграла музыка. Начались танцы. Пожилой офицер пригласил
ее; она, извинившись перед своими собеседниками, прошла под руку с
ним мимо меня в другой зал. Когда она заметила меня, внезапная судорога
пробежала по ее лицу - но только на секунду, потом она вежливо кивнула
мне как случайному знакомому, сказала: "Добрый вечер, доктор!" - и скрылась,
прежде чем я успел решить, поклониться ей или нет.
Никто не мог бы разгадать, что таилось во взгляде этих серо-зеленых
глаз, и я, я сам этого не знал. Почему она поклонилась... почему вдруг
узнала меня?.. Было ли это самозащитой, или шагом к примирению, или
просто замешательством? Не могу вам выразить, в каком я был волнении, во
мне все всколыхнулось и готово было вырваться наружу. Я смотрел на нее,
спокойно вальсирующую в объятиях офицера, с невозмутимым и беспечным выражением
лица, а я ведь знал, что она... что она, так же, как и я, думает
только об одном... что только нам двоим в этой толпе известна ужасная
тайна... а она танцевала... В эти минуты мои муки, страстное желание
спасти ее и восхищение достигли апогея" Не знаю, наблюдал ли кто-нибудь
за мной, но, несомненно, я своим поведением мог выдать то, что так искусно
скрывала она, - я не мог заставить себя смотреть в другую сторону,
я должен был... да, должен был смотреть на нее, я пожирал ее глазами,
издали впивался в ее невозмутимое лицо - не спадет ли маска хотя бы на
миг. Она, должно быть, чувствовала на себе этот упорный взгляд и он тяготил
ее. Возвращаясь под руку со своим кавалером, она сверкнула на меня
глазами повелительно, словно приказывая уйти. Уже знакомая мне складка
высокомерного гнева снова прорезала ее лоб...
Не... но... я ведь уже говорил вам... меня гнал амок, я не смотрел ни
вправо, ни влево. Я мгновенно понял ее - этот взгляд говорил: "Не привлекай
внимание! Возьми себя в руки!" - Я знал, что она... как бы это выразить?..
что она требует от меня сдержанности здесь, в большом зале...
я понимал, что, уйди я теперь домой, я мог бы завтра с уверенностью
рассчитывать быть принятым ею... Она хотела только избавиться от моей
назойливости здесь... я знал, что она - и с полным основанием - боится
какой-нибудь моей неловкой выходки... Вы видите... я знал все, я понял
этот повелительный взгляд, но... но это было свыше моих сил, я должен
был говорить с нею. Итак, я поплелся к группе гостей, среди которых она
стояла, разговаривая, и присоединился к ним, хотя знал лишь немногих из
них... Я хотел слышать, как она говорит, но каждый раз съеживался, точно
побитая собака, под ее взглядом, изредка так холодно скользившим по мне,
словно я был холщовой портьерой, к которой я прислонился, или воздухом,
который слегка эту портьеру колыхал. Но я стоял в ожидании слова от нее,
какого-нибудь знака примирения, стоял столбом, не сводя с нее глаз, среди
общего разговора. Безусловно, на это уже обратили внимание... безусловно...
потому что никто не сказал мне ни слова; и она, наверно, страдала
от моего нелепого поведения.
Сколько бы я так простоял, не знаю... может быть, целую вечность... я
не мог разбить чары, сковывавшие мою волю... Я был словно парализован
яростным своим упорством... Но она не выдержала... Со свойственной ей
восхитительной непринужденностью она внезапно сказала, обращаясь к окружавшим
ее мужчинам:
- Я немного утомлена... хочу сегодня пораньше лечь... Спокойной ночи!
И вот она уже прошла мимо меня, небрежно и холодно кивнув головой. Я
успел еще заметить складку на ее лбу, а потом видел уже только спину,
белую, гордую, обнаженную спину. Прошла минута, прежде чем я понял, что
она уходит... что я больше не увижу ее, не смогу говорить с ней в этот
вечер, в этот последний вечер, когда еще возможно спасение... и так я
простоял целую минуту, окаменев на месте, пока не понял этого... а тогда...
тогда...
Однако погодите... погодите... Так вы не поймете всей бессмысленности,
всей глупости моего поступка... сначала я должен описать вам место
действия... Это было в большом зале правительственного здания, в огромном
зале, залитом светом и почти пустом... пары ушли танцевать, мужчины
- играть в карты... только по углам беседовали небольшие кучки гостей...
Итак, зал был пуст, малейшее движение бросалось в глаза под ярким светом
люстр... и она неторопливой легкой походкой шла по этому просторному залу,
изредка отвечая на поклоны... шла с тем великолепным, высокомерным,
невозмутимым спокойствием, которое так восхищало меня в ней... Я - я оставался
на месте, как я вам уже говорил. Я был словно парализован, пока
не понял, что она уходит... а когда я это понял, она была уже на другом
конце зала у самого выхода. Тут... о, до сих пор мне стыдно вспоминать
об этом!.. тут что-то вдруг толкнуло меня, и я побежал - вы слышите: я
побежал... я не пошел, а побежал за ней, и стук моих каблуков громко отдавался
от стен зала... Я слышал свои шаги, видел удивленные взгляды,
обращенные на меня... я сгорал со стыда... я уже во время бега сознавал
свое безумие... но я не мог... не мог остановиться... Я догнал ее у дверей...
Она обернулась... ее глаза серой сталью вонзились в меня, ноздри
задрожали от гнева... Я только открыл было рот... как она... вдруг громко
рассмеялась... звонким, беззаботным, искренним смехом и сказала...
громко, чтобы все слышали:
- Ах, доктор, только теперь вы вспомнили о рецепте для моего мальчика...
уж эти ученые!..
Стоявшие вблизи добродушно засмеялись... Я понял, я был поражен - как
мастерски спасла она положение!.. Порывшись в бумажнике, я второпях вырвал
из блокнота чистый листок... она спокойно взяла его и... ушла...
поблагодарив меня холодной улыбкой... В первую секунду я обрадовался...
я видел, что она искусно загладила неловкость моего поступка, спасла положение...
но тут же я понял, что для меня все потеряно, что эта женщина
ненавидит меня за мою нелепую горячность... ненавидит больше смерти...
понял, что могу сотни раз подходить к ее дверям, и она будет отгонять
меня, как собаку.
Шатаясь, шел я по залу и чувствовал, что на меня смотрят... у меня
был, вероятно, очень странный вид... Я пошел в буфет, выпил подряд две,
три... четыре рюмки коньяку... Это спасло меня от обморока... нервы
больше не выдерживали, они словно оборвались... Потом я выбрался через
боковой выход, тайком, как злоумышленник... Ни за какие блага в мире не
прошел бы я опять по тому залу, где стены еще хранили отзвук ее смеха...
Я пошел... точно не знаю, куда я пошел... в какие-то кабаки... и напился,
напился, как человек, который хочет все забыть... но... но мне не
удалось одурманить себя... ее смех отдавался во мне, резкий и злобный...
этого проклятого смеха я никак не мог заглушить... Потом я бродил по гавани?..
револьвер я оставил в отеле, а то непременно бы застрелился. Я
больше ни о чем и не думал и с одной этой мыслью пошел домой... с мыслью
о левом ящике комода, где лежал мой револьвер... с одной этой мыслью.
Если я тогда не застрелился... клянусь вам, это была не трусость...
для меня было бы избавлением спустить уже взведенный холодный курок...
Но, как бы объяснить это вам... я чувствовал, что на мне еще лежит
долг... да, тот самый долг помощи, тот проклятый долг... Меня сводила с
ума мысль, что я могу еще быть ей полезен, что я нужен ей. Было ведь уже
утро четверга, а в субботу... я ведь говорил вам... в субботу должен был
прийти пароход, и я знал, что эта женщина, эта надменная гордая женщина
не переживет своего унижения перед мужем и перед светом. О, как мучили
меня мысли о безрассудно потерянном драгоценном времени, о моей безумной
опрометчивости, сделавшей невозможной своевременную помощь... Часами,
клянусь вам, часами ходил я взад и вперед по комнате и ломал голову,
стараясь найти способ приблизиться к ней, исправить свою ошибку, помочь
ей... Что она больше не допустит меня к себе, было для меня совершенно
ясно... я всеми своими нервами ощущал еще ее смех и гневное вздрагивание
ноздрей... Часами, часами метался я по своей тесной комнате... был уже
день, время приближалось к полудню...
И вдруг меня толкнуло к столу... я выхватил пачку почтовой бумаги и
начал писать ей... я все написал... я скулил, как побитый пес, я просил
у нее прощения, называл себя сумасшедшим, преступником... умолял ее довериться
мне... Я обещал исчезнуть в тот же час из города, из колонии,
умереть, если бы она пожелала... лишь бы она простила мне, и поверила, и
позволила помочь ей в этот последний роковой час... Я исписал двадцать
страниц... Вероятно, это было безумное, немыслимое письмо, похожее на
горячечный бред. Когда я поднялся из-за стола, я был весь в поту... комната
плыла перед глазами, я должен был выпить стакан воды... Я попытался
перечитать письмо, но мне стало страшно первых же слов... дрожащими руками
сложил я его и собирался уже сунуть в конверт... и вдруг меня осенило.
Я нашел истинное, решающее слово. Еще раз схватил я перо и приписал
на последнем листке: "Жду здесь, в Странд-отеле, вашего прощения.
Если до семи часов не получу ответа, я застрелюсь!"
После этого я позвонил бою и велел ему отнести письмо. Наконец-то было
сказано все!
Возле нас что-то зазвенело и покатилось, - неосторожным движением юн
опрокинул бутылку. Я слышал, как его рука шарила по палубе и, наконец,
схватила пустую бутылку; сильно размахнувшись, он бросил ее в море. Несколько
минут он молчал, потом заговорил еще более лихорадочно, еще более
возбужденно и торопливо.
- Я больше не верую ни во что... для меня нет ни неба, ни ада... а
если и есть ад, то я его не боюсь - он не может быть ужаснее часов, которые
я пережил в то утро, в тот день. Вообразите маленькую комнату,
нагретую солнцем, все более накаляемую полуденным зноем... комнату, где
только стол, стул и кровать... На этом столе - ничего, кроме часов и револьвера,
а у стола - человек... не сводящий глаз с секундной стрелки...
человек, который не ест, не пьет, не курит, не двигается, который все
время... слышите, все время, три часа подряд смотрит на белый круг циферблата
и на маленькую стрелку, с тиканьем бегущую по этому кругу...
Так... так провел я этот день, только ждал, ждал... но так, как гонимый
амоком делает все - бессмысленно, тупо, с безумным, прямолинейным
упорством.
Не стану описывать вам эти часы... это не поддается описанию... я и
сам ведь не понимаю теперь, как можно было это пережить, не... сойдя с
ума... И... в двадцать две минуты четвертого... я знаю точно, потому что
смотрел ведь на часы... раздался внезапный стук в дверь. Я вскакиваю...
вскакиваю, как тигр, бросающийся на добычу, одним прыжком я у двери,
распахиваю ее... в коридоре маленький китайчонок робко протягивает мне
записку. Я выхватываю сложенную бумажку у него из рук, и он сейчас же
исчезает.
Разворачиваю записку, хочу прочесть... и не могу... перед глазами
красные круги... Подумайте об этой муке... наконец, наконец, я получил
от нее ответ... а тут буквы прыгают и пляшут... Я окунаю голову в воду...
становится лучше... Снова берусь за записку и читаю:
"Поздно! Но ждите дома. Может быть, я вас еще позову".
Подписи нет. Бумажка измятая, оторванная от какого-нибудь старого
проспекта... слова нацарапаны карандашом, торопливо, кое-как, не обычным
почерком... Я сам не знаю, почему эта записка так потрясла меня... Какойто
ужас, какая-то тайна была в этих строках, написанных словно во
время бегства, где-нибудь на подоконнике или в экипаже... Каким-то неописуемым
страхом и холодом повеяло на меня от этой тайной записки... и
всетаки я был счастлив... она написала мне, я не должен был еще умирать,
она позволяла мне помочь ей... может быть... я мог бы... о, я сразу исполнился
самых несбыточных надежд и мечтаний... Сотни, тысячи раз перечитывал
я клочок бумаги, целовал его... рассматривал, в поисках какого-нибудь
забытого, незамеченного слова... Все смелее, все фантастичнее
становились мои грезы, это был какой-то лихорадочный сон наяву... оцепенение,
тупое и в то же время напряженное, между дремотой и бодрствованием,
длившееся не то четверть часа, не то целые часы..!
Вдруг я встрепенулся... Как будто постучали? Я затаил дыхание... минута,
две минуты мертвой тишины...
А потом опять тихий, словно мышиный шорох, тихий, но настойчивый
стук... Я вскочил - голова у меня кружилась, - рванул дверь, за ней стоял
бой, ее бой, тот самый, которого я тогда побил... Его смуглое лицо
было пепельного цвета, тревожный взгляд говорил о несчастье. Мной овладел
ужас...
- Что... что случилось? - с трудом выговорил я.
- Come quickly [9] - ответил он... и больше ничего...
Я бросился вниз по лестнице, он за мной... Внизу стояла "садо", маленькая
коляска, мы сели...
- Что случилось? - еще раз спросил я.
Он молча взглянул на меня, весь дрожа, стиснув зубы... Я повторил
свой вопрос, но он все молчал и молчал... Я охотно еще раз ударил бы
его, но... меня трогала его собачья преданность ей... и я не стал больше
спрашивать... Колясочка так быстро мчалась по оживленным улицам, что
прохожие с бранью отскакивали в сторону.
Мы оставили за собой европейский квартал, берегом проехали в нижний
город и врезались в шумливую сутолоку китайского квартала... Наконец, мы
свернули в узкую уличку, где-то на отлете... остановились перед низкой
лачугой... Домишко был грязный, вросший в землю, со стороны улицы - лавчонка,
освещенная сальной свечой... одна из тех лавчонок, за которыми
прячутся курильни опиума и публичные дома, воровские притоны и склады
краденых вещей... Бой поспешно постучался... Дверь приотворилась, из щели
послышался сиплый голос... он спрашивал и спрашивал... Я не выдержал,
выскочил из экипажа, толкнул дверь... Старуха китаянка, испуганно
вскрикнув, убежала... Бой вошел вслед за мной, провел меня узким коридором...
открыл другую дверь... в темную комнату, где стоял запах водки и
свернувшейся крови... Оттуда слышались стоны... Я ощупью стал пробираться
вперед...
Снова голос пресекся. Потом заговорил - но это была уже не речь, а
почти рыдание.
- Я... я нащупывал дорогу... и там... там, на грязной циновке... корчась
от боли... лежало человеческое существо... лежала она...
Я не видел ее лица... Мои глаза еще не привыкли к темноте... ощупью я
нашел ее руку... горячую... как огонь. У нее был жар, сильный жар... и я
содрогнулся... я сразу понял все... Она бежала сюда от меня... дала искалечить
себя... первой попавшейся грязной старухе... только потому, что
боялась огласки... дала какой-то ведьме убить себя, лишь бы не довериться
мне... Только потому, что я, безумец... не пощадил ее гордости,
не помог ей сразу, потому что смерти она боялась меньше, чем меня...
Я крикнул, чтобы дали свет... Бой вскочил, старуха дрожащими руками
внесла коптившую керосиновую лампу. Я едва удержался, чтобы не схватить
старую каргу за горло... Она поставила лампу на стол... желтый свет упал
на истерзанное тело... И вдруг... вдруг с меня точно рукой сняло всю мою
одурь и злобу, всю эту нечистую накипь страстей... теперь я был только
врач, помогающий, исследующий, вооруженный знаниями человек... Я забыл о
себе... мое сознание прояснилось, и я вступил в борьбу с надвигающимся
ужасом... Нагое тело, о котором я грезил с такою страстью, я ощущал теперь
только как... ну, как бы это сказать... как материю, как организм...
я не чувствовал, что это она, я видел только жизнь, борющуюся со
смертью, человека, корчившегося в убийственных муках... Ее кровь, ее горячая
священная кровь текла по моим рукам, но я не испытывал ни волнения,
ни ужаса... я был только врач... я видел только страдание и видел...
и видел, что все погибло, что только чудо может спасти ее... Она
была изувечена неумелой, преступной рукой, и истекала кровью... а у меня
в этом гнусном вертепе не было ничего, чтобы остановить кровь... не было
даже чистой воды... Все, до чего я дотрагивался, было покрыто грязью...
- Нужно сейчас же в больницу, - сказал я. Но не успел я это произнести,
как больная судорожным усилием приподнялась.
- Нет... нет... лучше смерть... чтобы никто не узнал... никто не узнал...
Домой... домой!..
Я понял... только за свою тайну, за свою честь боролась она... не за
жизнь... И я повиновался. Бой принес носилки... мы уложили ее... обессиленную,
в лихорадке... и словно труп понесли сквозь ночную тьму домой.
Отстранили недоумевающих, испуганных слуг... как воры проникли в ее комнату...
заперли двери. А потом... потом началась борьба, долгая борьба
со смертью...
Внезапно в мое в плечо судорожно впилась рука, и я чуть не вскрикнул
от испуга и боли. Его лицо вдруг приблизилось к моему, и я увидел белые
оскаленные зубы и стекла очков, мерцавшие в отблеске лунного света, точно
два огромных кошачьих глаза. И он уже не говорил - он кричал в пароксизме
гнева:
- Знаете ли вы, вы, чужой человек, спокойно сидящий здесь в удобном
кресле, совершающий прогулку по свету, знаете ли вы, что это значит,
когда умирает человек? Бывали вы когда-нибудь при э
...Закладка в соц.сетях
