Жанр: Драма
Новеллы
...я примет Сильвандра; Елена в свою очередь поклялась навеки
отказаться от порочной жизни, если сестре удастся победить соблазн. София
поспешно возвратилась к монахиням, дабы укрепиться духом подле этих
богобоязненных женщин, отвернувшихся от мира и посвятивших свою жизнь убогим и
больным.
Она с удвоенным рвением ходила за самыми немощными и расслабленными и,
глядя на их тяжелые недуги, проникалась мыслью о бренности всего земного: разве
эти заживо гниющие страдальцы не знали некогда любви, не предавались страсти? И
что же осталось от них? - плесень, тлен, в котором едва теплилась жизнь.
Но и Елена не сидела сложа руки. Искушенная во всех ухищрениях, при помощи
которых вызывают Эроса, своенравного бога, и удерживают его, она первым делом
велела своему повару, уроженцу Южной Италии, приготовить особые яства,
сдобренные всевозможными возбуждающими пряностями: в паштет она приказала
положить бобровое семя, любострастные коренья и испанский перец; в вино
подмешать белены и одуряющих трав, которые туманят ум и нагоняют дремоту. Не
забыла она и музыку, эту извечную сводню, словно теплый ветерок навевающую
истому на душу. Нежнейшие флейты и пылкие цимбалы притаились в соседнем покое,
скрытые от взоров и потому предательски опасные для одурманенных чувств.
Предусмотрительно расставив таким образом сети дьявола, она стала нетерпеливо
поджидать столь кичившуюся своей добродетелью сестру; когда та пришла, бледная
от бессонной ночи, взволнованная предстоящей, добровольно вызванной, опасностью,
ее на пороге окружил рой юных служанок; они повели изумленную послушницу к
благоухающему водоему. Там они сняли с краснеющей от стыда Софии серое
монашеское платье и принялись умащать ее плечи, бедра и спину растертыми
лепестками цветов и благовонными мазями столь нежно и вместе с тем крепко, что
кровь жгуче прилила к коже. По разгоряченному телу струилась то прохладная, то
теплая вода, проворные руки увлажняли его нарциссным маслом, нежно мяли его и
так усердно натирали лоснящуюся кожу кошачьими шкурками, что голубые искры
вспыхивали на шерсти, - словом, они готовили к любовным утехам богобоязненную
Софию, которая не осмелилась оказать сопротивления, точно так же, как ежевечерне
- Елену. Издали доносились тихие, вкрадчивые звуки флейты, а от стен исходило
благоухание смолы, капля за каплей сочившейся из сандаловых светильников. И
когда, наконец, София, весьма смущенная всем проделанным над нею, легла на ложе
и в металлических зеркалах увидала свое отражение, она показалась себе чужой, но
прекрасной, как никогда. Она упивалась ощущением легкости и свежести своего тела
и вместе с тем стыдилась охватившей ее сладостной неги. Однако ей недолго
пришлось предаваться противоречивым чувствам. Елена подошла к ней и, ласкаясь,
как котенок, стала льстивыми словами восхвалять ее красоту, пока та резко не
оборвала поток ее суетной речи. Еще раз лицемерно обнялись сестры, скрывая
волнение: одна терзалась тревогой и страхом, другая сгорала от злобного
нетерпения. Затем Елена приказала зажечь свечи и скользнула, точно тень, в
соседний покой, дабы насладиться подстроенным ею зрелищем.
Коварная блудница успела заранее предупредить Сильвандра о том, какое
двусмысленное приключение его ожидает, и настойчиво посоветовала ему на первых
порах рассеять страхи целомудренной послушницы сдержанным и благопристойным
обращением с нею. И вот когда Сильвандр, предвкушая победу в этом забавном и
необычном состязании, наконец явился и София левой рукой невольно схватилась за
кинжал, которым она вооружилась для защиты от насилия, она с удивлением увидела,
что известный своею дерзостью распутник преисполнен самой почтительной
учтивости. Ибо, предупрежденный Еленой, он не только не пытался обнять
замирающую от страха Софию или приветствовать ее слишком вольными словами, но
смиренно преклонил перед ней колено. Потом, подозвав слугу, он взял из его рук
тяжелую золотую цепь и пурпуровое одеяние из провансальского шелка и попросил
разрешения накинуть его ей на плечи, а цепь надеть на шею. В столь вежливо
изъясненной просьбе София не могла ему отказать и дала согласие; не шевелясь
стояла она, пока он облекал ее в богатый наряд, когда же он надевал ей на шею
цепь, она вместе с прохладой металла ощутила на затылке легкое прикосновение
горячих пальцев. Но так как Сильвандр этим и ограничился, то у Софии не было
никаких причин для гневного отпора. С притворной скромностью он снова склонился
перед ней и, сказав, что он недостоин разделить с ней трапезу, ибо не стряхнул с
себя дорожную пыль, смиренно попросил дозволения раньше умыться и переменить
платье. София смутилась, но позвала служанок и велела отвести гостя в покой для
омовения. Однако служанки, послушные тайному приказу Елены, намеренно превратно
истолковали слова Софии и мгновенно совлекли с юноши одежды, так что он предстал
перед нею нагой и прекрасный, точно изваяние Аполлона - языческого бога,
стоявшее прежде на рыночной площади и разбитое на куски по приказанию епископа.
Потом они натерли его маслами, омыли ему ноги теплой водой, не спеша вплели розы
в волосы улыбающемуся обнаженному юноше и, наконец, облачили его в новый пышный
наряд. И когда Сильвандр вторично приблизился к Софии, он показался ей еще
прекраснее прежнего. Но едва заметив, что ее пленяет его красота, она в гневе на
самое себя поспешила удостовериться, что спрятанный в складках платья
спасительный кинжал под рукой. Однако никакой нужды выхватывать его не было, ибо
юноша с не меньшим уважением, чем ученые магистры, посещавшие больницу, вежливо
занимал ее пустыми речами, и все еще - теперь уже скорее к огорчению ее, чем к
удовольствию, - не представлялся случай блеснуть перед сестрой примерной женской
стойкостью: как известно, для того, чтобы отстоять свою добродетель, необходимо,
чтобы кто-нибудь покусился на нее. Однако Сильвандр, видимо, и не помышлял об
этом, и в томных звуках флейты, все громче раздававшихся в соседнем покое, было
больше нежной страсти, чем в словах, которые произносили алые уста юноши,
казалось, созданные для любви. Точно сидя за столом в кругу мужчин, он
невозмутимо повествовал о состязаниях и военных походах и так искусно
притворялся равнодушным, что София и думать забыла об осторожности. Беспечно
лакомилась она пряными яствами и пила дурманящее вино. Раздосадованная, даже
разозленная тем, что юноша не дает ей ни малейшего повода доказать сестре свою
неприступность и дать волю праведному гневу, она, наконец, сама пошла навстречу
опасности. Неведомо как и откуда на нее вдруг нашло задорное веселье, она стала
громко смеяться, раскачиваясь и вертясь во все стороны, но ей не было ни стыдно,
ни страшно - ведь до полуночи не так уж далеко, кинжал под рукой, а этот
мнимопламенный юноша холоднее, чем стальное лезвие. Все ближе и ближе
придвигалась она к нему в надежде, что наконец-то представится случай
победоносно отстоять свою добродетель; сама того не желая, богобоязненная София,
снедаемая честолюбием, изощрялась в искусстве обольщения в точности так, как это
делала, ради сугубо земных благ, ее прелюбодейка сестра.
Но мудрое изречение гласит, что, если тронуть хотя бы волос в бороде
дьявола, он непременно вцепится тебе в загривок. Так, в пылу соревнования,
случилось и с Софией. От вина, приправленного дурманом без ее ведома, от
курящихся благовоний, от сладостно-томящих звуков флейты у нее стали путаться
мысли. Речь превратилась в невнятный лепет, смех - в пронзительный хохот, и ни
один доктор медицины, ни один правовед не мог бы доказать перед судом, случилось
ли это с ней во сне или наяву, в опьянении или в твердой памяти, с ее согласия
или вопреки ее воле, но так или иначе - задолго до полуночи произошло то, что,
по велению бога или его соперника, рано или поздно должно произойти между
женщиной и мужчиной. Из потревоженных складок одежды со звоном упал на мраморные
плиты пола припрятанный кинжал, но - странно: утомленная праведница не подняла
его, не вонзила в грудь дерзкого юноши; ни плача, ни шума борьбы не донеслось до
ушей Елены. И когда, в полночь, торжествующая блудница ворвалась с толпою слуг в
комнату, ставшую брачным покоем, и, сгорая от любопытства, подняла факел над
ложем побежденной сестры - напрасно было бы отрицать или каяться. Дерзкие
служанки, по языческому обычаю, осыпали ложе розами более алыми, чем щеки
краснеющей Софии, слишком поздно опомнившейся и понявшей свое поражение. Но
Елена заключила смущенную сестру в объятия и горячо поцеловала ее; пели флейты,
гремели цимбалы, словно великий Пан вернулся на христианскую землю;
полуобнаженные девушки, точно вакханки, кружились в хороводе, славословя Эроса,
отвергнутого бога. Потом они развели костер из благоухающего дерева, и жадные
языки пламени пожрали преданный поруганию строгий монашеский наряд.
Новообращенную гетеру, которая, не желая признавать свое поражение, томной
улыбкой давала понять, что добровольно покорилась прекрасному юноше, служанки
так же увенчали розами, как ее сестру; они стояли рядом, взволнованные, с
пылающими щеками, одна - сгорая от стыда, другая - торжествуя победу; теперь уже
никто не мог бы отличить Софию от Елены, согрешившую смиренницу от блудницы, и
взоры юноши переходили от одной к другой с новым, вдвойне нетерпеливым
вожделением.
Тем временем охваченные буйным весельем слуги распахнули настежь окна и
ворота дворца. Ночные гуляки, поднятый с постели беспутный люд, смеясь и крича,
стекался со всех сторон, и солнце еще не успело позолотить кровли, как, словно
вода из всех желобов, побежала по улицам молва о блестящей победе Елены над
мудрой Софией, порока над целомудрием. Едва услышав о падении столь, казалось,
незыблемого оплота добродетели, мужи города поспешили во дворец, где (буде
сказано без утайки) нашли радушный прием, ибо София, обращенная столь же
мгновенно, как и преображенная, осталась у Елены и всеми силами старалась
сравняться с ней пылкостью и усердием. Настал конец раздорам и взаимной зависти;
избрав одно и то же позорное ремесло, грешные сестры жили в добром согласии под
одной кровлей. Одна убирала волосы, как другая, носила такие же наряды и
украшения, что и другая, и так как теперь они обе одинаково смеялись и шептали
нежные слова, то для сластолюбцев началась новая, нескончаемая и увлекательная
игра: угадывать по пламенным взглядам, поцелуям и ласкам, кого они держат в
объятиях - блудницу Елену или некогда благочестивую Софию. Редко удавалось комунибудь
узнать, на которую из сестер истрачены деньги, столь разительно было
сходство между ними; к тому же лукавые близнецы с особенным удовольствием
нарочно дурачили любопытных.
Итак, не впервые в нашем обманчивом мире, Елена восторжествовала над
Софией, красота над мудростью, порок над добродетелью, извечно грешная плоть над
зыбким и кичливым духом, и вновь подтвердилась истина, на которую сетовал еще
Иов многострадальный, что нечестивые благоденствуют на земле, а праведные
поставлены на посмешище, непорочные отданы на посрамление. Ибо во всей стране ни
мытарь, ни надсмотрщик, ни бондарь, ни ростовщик, ни золотых дел мастер, ни
пекарь, ни карманник, ни церковный вор не собирал тяжким трудом своим столько
денег, сколько сестры-близнецы своим любовным рвением. С полным единодушием они
опустошали самые тяжелые сундуки и самые полные ларцы, деньги и драгоценные
каменья, словно проворные мыши, еженощно сбегались в их дом. Унаследовав от
матери вместе с красотой бережливость и расчетливость лавочницы, они не
расточали золота, как большинство подобных им женщин, на пустые безделушки: нет,
они оказались умнее и предусмотрительно отдавали свои деньги в рост, пускали в
оборот, ссужая ими христиан, иудеев и язычников, и притом с таким упорством, что
вскорости в этом вертепе скопилось монет, камней, верных долговых обязательств и
надежных закладных больше, чем в любом другом доме. Не удивительно, что, имея
такой пример перед глазами, молодые девушки той страны уже не желали идти в
судомойки и студить руки у лоханей с бельем; и вот, по вине сестер, наконец
помирившихся между собой, этот город стяжал наихудшую славу, и его не называли
иначе, как новым Содомом.
Но есть истина и в другом старинном изречении: как бы резво ни скакал
черт, рано или поздно он сломит ногу. Так и здесь великий соблазн в конечном
счете послужил в назидание. Ибо по мере того как шли и уходили годы, мужчины,
пресытившись, все меньше увлекались игрой в загадку. Гости являлись реже, раньше
гасились факелы в доме, и уже давно все знали о том, о чем не желали знать
сестры и о чем молча говорило зеркало мигающим светильникам: о морщинках возле
задорных глаз, об отцветающем перламутре блекнувших щек. Напрасно силились они
ухищрениями искусства вернуть то, что ежечасно отнимала у них безжалостная
природа, напрасно гасили седину на висках, разглаживали ножами из слоновой кости
морщины и подкрашивали губы усталого рта; годы, бурно прожитые годы, давали себя
знать, и едва миновала юность сестер, как мужчины пресытились ими, ибо пока они
отцветали, повсюду кругом появлялись другие девушки, каждый год новый выводок -
прелестные создания с маленькой грудью и шаловливыми кудрями, вдвойне
обольстительные для мужского любопытства своей нетронутой чистотой. Все тише
становилось в доме на рыночной площади, ржавели дверные петли, напрасно горели
факелы и благоухали смолы, некому было греться у пылающего очага, некого ждать
разряженным сестрам. Флейтисты, лишившись слушателей, забросили свое чарующее
искусство и от скуки целыми днями играли в кости, и привратник, обязанный всю
ночь поджидать гостей, толстел от избытка непотревоженного сна. Одиноко сидели
сестры за длинным столом, некогда звеневшим от взрывов смеха, и, так как никто
уже не приходил коротать с ними время, у них было много досуга для воспоминаний
о прошлом. И в первую очередь София с грустью думала о том времени, когда,
отвернувшись от земных соблазнов, она вела суровую богоугодную жизнь; теперь она
часто брала в руки запыленные священные книги, ибо мудрость охотно посещает
женщин, когда от них бежит красота. И мало-помалу в обеих сестрах совершалось
чудесное превращение, ибо как в дни юности Елена-блудница поборола Софию
благочестивую, так теперь София, правда с большим запозданием и успев изрядно
нагрешить, с успехом убеждала свою слишком привязанную к земному сестру
отказаться от мира. В доме по утрам происходило таинственное движение: София
украдкой стала посещать столь позорно некогда покинутую больницу, дабы вымолить
прощение у монахинь, сначала одна, а потом вместе с Еленой, и, когда обе сестры
объявили, что все нажитые грехом деньги они хотят без остатка на вечные времена
завещать больнице, даже маловеры перестали сомневаться в искренности их
покаяния.
И так случилось, что в одно прекрасное утро, когда привратник еще спал,
две просто одетые женщины, прикрыв лицо от нескромных взоров, бесшумно, словно
тени, выскользнули из пышного дома на рыночной площади почти столь же робко и
смиренно, как пятьдесят лет тому назад вышла из него другая женщина - их мать,
когда возвращалась из нежданного богатства в нищету окраинной улички. Осторожно
шмыгнули сестры в боязливо приоткрытые ворота, и те, что в течение целой жизни,
соревнуясь в суетном тщеславии, требовали внимания к себе всей страны, теперь
смиренно прятали лица, дабы путь их остался неведомым и судьба предана забвению.
Если верить молве, они после долгих лет затворничества окончили свою жизнь в
женском монастыре чужой страны, где никто не знал об их прошлом. Но богатства,
завещанные ими, оказались столь несметными и так велика была ценность золота,
украшений, самоцветов и закладных, что решено было во славу города возвести
новую больницу, такую прекрасную и величественную, какой еще не знала Аквитания.
Некий северный зодчий сделал чертеж, двадцать долгих лет день и ночь трудились
толпы рабочих, и когда, наконец, великое дело было закончено, народ в изумлении
дивился на новое здание. Ибо не так, как обычно, вздымалась над ним одна грозная
четырехугольная башня, - нет, женственно-стройные, одетые в гранитное кружево,
высились здесь две башни, одна справа, другая слева, столь сходные между собой
размерами, обликом и тонким очарованием резьбы, что с первого дня люди назвали
их "сестры-близнецы" - потому ли, что одна была отражением другой, или еще и
потому, что народ, который всегда хранит память о знаменательных событиях,
передавая ее в веках из рода в род, не хотел забывать легенды, рисующей грешную
жизнь и обращение двух сестер, - легенды, которую рассказал мне мой краснощекий
собутыльник, быть может уже слегка под хмельком, при свете полночной луны.
* Эрик Мореплаватель
Чудотворны бывают в истории мгновения, когда гений отдельного человека
вступает в союз с гением эпохи, когда отдельная личность проникается творческим
томлением своего времени. Среди стран Европы была одна, которой еще не удалось
выполнить свою часть общеевропейской задачи, - Португалия, в долгой героической
борьбе освободившаяся от владычества мавров. Теперь, когда добытые оружием
победа и самостоятельность закреплены, великолепные силы молодого пылкого народа
пребывают в вынужденной праздности. Все сухопутные границы Португалии
соприкасаются с Испанией, дружественным, братским королевством, следовательно
для маленькой бедной страны была возможна только экспансия на море посредством
торговли и колонизации. На беду, географическое положение Португалии по
сравнению со всеми другими мореходными нациями Европы является - или кажется в
те времена - наиболее благоприятным. Ибо Атлантический океан, чьи несущиеся с
запада волны разбиваются о португальское побережье, слыл, согласно географии
Птолемея (единственного авторитета среди веков), беспредельной недоступной для
мореплавания водной пустыней. Столь же недоступным изображается в Птолемеевых
описаниях Земли и южный путь - вдоль африканского побережья: невозможным
считалось обогнуть морем эту песчаную пустыню, дикую, необитаемую страну, якобы
простирающуюся до антарктического полюса и не отделенную ни единым проливом от
"terra australis". По мнению старинных географов, из всех европейских стран,
занимающихся мореплаванием, Португалия, не расположенная на берегу единственного
судоходного моря - Средиземного, пребывала в наиболее невыгодном положении.
И вот жизненной задачей одного португальского принца становится это мнимо
невозможное превратить в возможное, отважно попытаться, согласно евангельскому
изречению, последних сделать первыми. Что, если Птолемей, этот великий географ,
этот непогрешимый авторитет землеведения, ошибся? Что, если этот океан, могучие
западные волны которого нередко выбрасывают на португальский берег обломки
диковинных, неизвестных деревьев (а ведь где-нибудь они да росли), вовсе не
бесконечен? Что, если он ведет к новым, неведомым странам? Что, если Африка
обитаема и по ту сторону тропиков? Что, если премудрый грек попросту заврался,
утверждая, будто этот неисследованный материк нельзя обогнуть, будто через океан
нет пути в индийские моря? Ведь тогда Португалия, лежащая западнее других стран,
стала бы подлинным трамплином всех открытий - через Португалию прошел путь в
Индию. Тогда бы Португалия не была заперта океаном, а напротив, больше других
стран Европы призвана к мореходству. Эта мечта сделать маленькую, бессильную
Португалию великой морской державой и Атлантический океан, слывший доселе
неодолимой преградой, превратить в водный путь, стала целью всей жизни инфанта
Энрике, заслуженно и в то же время незаслуженно именуемого в истории Генрихом
Мореплавателем. Незаслуженно, ибо за вычетом непродолжительного морского похода
в Сеуту Энрике ни разу не ступил на корабль, не написал ни одной книги о
мореходстве, ни одного навигационного трактата, не начертил ни одной карты. И
все же история по праву присвоила ему это имя, ибо единственно мореплаванию и
мореходам отдал этот португальский принц всю свою жизнь и все свои богатства.
Уже в юные годы отличившийся при осаде Сеуты, один из самых богатых людей в
стране, этот сын португальского и племянник английского королей мог
удовлетворить свое честолюбие, занимая самые блистательные должности:
европейские дворы наперебой зовут его к себе. Англия предлагает ему пост
главнокомандующего. Но этот странный мечтатель всему предпочитает плодотворное
одиночество. Он удаляется на мыс Сагреш, некогда священный Sacrum, мыс древнего
мира, и там в течение без малого пятидесяти лет подготавливает морскую
экспедицию в Индию и тем самым - великое наступление на Mare inkognitum''.
Что дало этому одинокому и дерзновенному мечтателю смелость наперекор
величайшим космографическим авторитетам того времени, наперекор Птолемею и его
продолжателям и последователям защищать утверждение, что Африка отнюдь не
примерзший к полюсу материк, что обогнуть ее возможно и что там-то и пролегает
искомый морской путь в Индию? Эта тайна вряд ли когда-нибудь будет раскрыта.
Правда, в ту пору еще не заглохло (упоминаемое Геродотом и Страбоном) предание,
будто в покрытые мраком дни фараонов финикийский флот, выйдя в Красное море, два
года спустя, ко всеобщему изумлению, вернулся на родину через Геркулесовы столбы
(Гибралтарский пролив). Быть может, инфант слыхал от работорговцев-мавров, что
по ту сторону Пустынной Ливии - песчаной Сахары - лежит "страна изобилия" -
bilat ghana. Итак, возможно, что Энрике благодаря опытным разведчикам лучше был
осведомлен о подлинным очертаниях Африки, нежели ученые географы, непреложной
истиной считавшие только сочинения Птолемея и в конце концов объявившие пустым
вымыслом описания Марко Поло и Ибн-Баттуты. Но подлинно высокое значение инфанта
Энрике в том, что одновременно с величием цели он осознал и трудность ее
достижения; благородное смирение заставило его понять, что сам он не увидит, как
сбудется его мечта, ибо срок больший, чем человеческая жизнь, потребуется для
подготовки такого гигантского предприятия. Как было отважиться в те времена на
плавание из Португалии в Индию без знания этого моря, без настоящих кораблей?
Ведь невобразимо примитивны были в эпоху, когда Энрике приступил к осуществлению
своего замысла, познания европейцев в географии и мореходстве. В страшные
столетия духовного мрака, наступившие вслед за падением Римской империи, люди
средневековбя почти полностью перезабыли все, что финикийцы, римляне, греки
узнали во время своих смелых странствий; неправдоподобным вымыслом казалось в ту
эпоху пространственного самоограничения, что некий Александр достиг границ
Афганистана, пробрался в самое сердце Индии; утеряны были превосходные карты и
географические описания римлян, в запустение пришли их военные дороги, исчезли
верстовые камни, отмечавшие путь в глубь Британии и Вифинии''', не осталось
следа от образцового римского систематизирования политических и географических
сведений; люди разучились странствовать, страсть к открытиям угасла, в упадок
пришло искусство кораблевождения. Не ведая далеких дерзновенных целей, без
верных компасов, без правильных карт опасливо пробираются вдоль берегов, от
гавани к гавани, утлые суденышки в вечном страхе перед бурями и не менее
грозными пиратами. При таком упадке космографии, со столь жалкими кораблями еще
не время было усмирять океаны, покорять заморские царства. Долгие годы лишений
потребуются на то, чтобы наверстать упущенное за столетия долгой спячки. И
Энрике - в этом его величие - решился посвятить свою жизнь грядущему подвигу.
Лишь несколько полуразвалившихся стен сохранилось от замка, воздвигнутого
на мысе Сагреш инфантом Энрике и впоследствии разграбленного и разрушенного
неблагодарным наследником его познаний Френсисом Дрейком. В наши дни сквозь
пелену и туманы легенд почти невозможно установить, как инфант Энрике
подготовлял свои планы завоевания мира Португалией. Согласно, быть может,
романтизирующим сообщениям португальских хроник, он велел доставить себе книги и
атласы со всех частей света, призвал арабских и еврейских ученых и поручил им
изготовление более точных навигационных приборов и таблиц. Каждого моряка,
каждого капитана, возвратившегося из плавания, он призывал к себе для подробных
расспросов. Все эти сведения тщательно хранились в секретном архиве, и в то же
время он снаряжал целый ряд экспедиций. Неустанно содействовал инфант Энрике
развитию караблестроения; за несколько лет прежние barkas - небольшие открытые
рыбачьи лодки, команда которых состоит из восемнадцати человек, - превращаются в
настоящие naos - устойчивые корабли водоизмещением в восемьдесят, даже сто тонн,
способные и в бурную погоду плавать в открытом море. Этот новый, годный для
дальнего плавания тип корабля обусловил и возникновение нового типа моряков. На
помощь кормчему является "мастер астрологии" - специалист по навигационному
делу, умеющий разбираться в портуланах'''', определять девиацию компаса,
отмечать на карте меридианы. Теория и практика творчески сливаются воедино, и
постепенно в этих экспедициях из простых рыбаков и матросов вырастает новое
племя мореходов и исследователей, дела которых завершатся в грядущем. Как Филипп
Македонский оставил в наследство сыну Александру непобедимую фалангу для
завоевания мира, так Энрике для завоевания океана оставляет своей Португалии
наиболее совершенно оборудованные суда своего времени и превосходнейших моряков.
Но трагедия предтеч в том, что они умирают у порога обетованной земли, не
узрев ее собственными глазами. Энрике не дожил ни до одного из великих открытий,
обессмертивших его отечество в истории познания Вселенной. Ко времени его
кончины (1460) вовне, в географическом пространстве, еще не достигнуты хоть
сколько-нибудь ощутимые успехи. Прославленное отрытие Азорских островов и
Мадейры были в сущности всего только новым нахождением их (уже в 1351 году они
отмечены в Лаврентийском портулане). Продвигаясь вдоль западного берега А
Закладка в соц.сетях
