Жанр: Драма
Новеллы
... Я услышал из соседней комнаты.
"Что же я кричала, о чем проговорилась, - с ужасом думала она, - о
чем он догадался?" Она боялась поднять на него глаза. А он смотрел на
нее очень серьезно и при этом удивительно спокойно.
- Что с тобой творится, Ирена? Ты стала неузнаваема за последние дни
- дрожишь, как в лихорадке, нервничаешь, чем-то озабочена. А тут еще зовешь
на помощь со сна...
Она опять попыталась улыбнуться. - Нет, ты что-то от меня скрываешь,
- настаивал он. - Может, у тебя какие-то неприятности или огорчения? Все
в доме уже заметили, как ты переменилась. Не бойся, скажи мне, что тебя
мучает.
Он пододвинулся к ней ближе, она чувствовала, как его пальцы ласкают
и гладят ее обнаженную руку, а глаза светятся каким-то особенным светом.
Ее неудержимо потянуло прильнуть к его сильному телу, прижаться, все
рассказать и не отпускать его, пока не простит. Ведь он только что видел,
как она страдает. Но фонарик бросал свой тусклый свет на ее лицо, и
ей стало стыдно. Она побоялась выговорить страшное слово.
- Не беспокойся, Фриц, - пыталась она улыбнуться, меж тем как по всему
ее телу до кончиков пальцев пробегала дрожь ужаса. - Это просто нервы.
Все пройдет.
Рука, протянувшаяся для объятия, мгновенно отодвинулась. Ирена посмотрела
на мужа и содрогнулась - он был очень бледен в этом искусственном
свете, лоб хмурился от мрачных мыслей. Медленно поднялся он с места.
- А мне все эти дни казалось, что тебе нужно о чемто поговорить. О
чем-то, что касается нас двоих. Мы сейчас одни, Ирена.
Она лежала не шевелясь, словно загипнотизированная этим серьезным,
загадочным взглядом. Как бы все сразу могло стать хорошо, думалось ей,
если бы она сказала одно только слово, одно-единственное словечко "прости",
и он не стал бы спрашивать - за что. Но зачем горит свет, нескромный,
наглый, любопытствующий свет? Она чувствовала, что в темноте могла
бы заговорить. Но свет парализовал ее волю.
- Значит, тебе нечего, совсем нечего мне сказать?
Как велико искушение, как мягок его голос! Никогда он не говорил с
ней так. Ах если бы не свет фонарика, этот желтый, жадный свет!
Ирена встряхнулась. - Что ты сочиняешь? - рассмеялась она, и сама же
испугалась своего звенящего голоса. - Оттого что я тревожно сплю, у меня
непременно должны быть тайны? Чего доброго, даже любовные похождения?
Она с содроганием чувствовала, как наигранно и лживо звучат ее слова,
ей до глубины души стала противна собственная фальшь, и она невольно отвела
взгляд.
- Что ж, спи спокойно. - Он произнес это отрывисто и даже резко. Тон
его голоса совсем изменился и звучал как угроза или как злая, жестокая
насмешка.
Он погасил свет. Она увидела, как удаляется его бледная тень, безмолвная,
полустертая, точно ночной призрак, а когда захлопнулась дверь,
у нее было такое чувство, будто закрывается крышка гроба. Весь мир, казалось
ей, вымер, и только в ее оцепеневшем теле гулко и бурно билось
сердце и каждый удар болью отдавался в груди.
На следующий день, когда вся семья сидела за обедом, - дети только
что поссорились, и их едва удалось унять, - вошла горничная и подала
Ирене письмо. Ждут ответа. Недоумевая, посмотрела Ирена на незнакомый
почерк и торопливо вскрыла конверт. С первой же строчки она смертельно
побледнела, вскочила на ноги и еще сильнее испугалась, увидев, какое
единодушное удивление вызвала ее опрометчивая горячность.
Письмо было короткое. Всего три строчки: "Прошу немедленно вручить
подателю сего сто крон". Ни подписи, ни числа под этими нарочитыми каракулями,
только ужасающе наглый приказ. Ирена побежала за деньгами в
спальню, но она куда-то запрятала ключ от шкатулки и теперь лихорадочно
выдвигала ящик за ящиком, пока не нашла его. Дрожащими руками вложила
она бумажки в конверт и сама отдала письмо дожидавшемуся на парадном посыльному.
Все это она проделала бессознательно, в каком-то трансе, не
позволив себе ни секунды колебания. Затем она вернулась в столовую - ее
отсутствие длилось не больше двух минут.
Все молчали. Она смущенно села на свое место и собралась наспех сочинить
какое-то объяснение, как вдруг рука ее так задрожала, что ей пришлось
спешно поставить поднятый стакан, - в страшном испуге она заметила,
что от волнения оставила распечатанное письмо около своего прибора. Она
украдкой скомкала листок, но, засовывая его в карман, подняла глаза и
встретилась с пристальным взглядом мужа, пронизывающим, суровым и страдальческим
взглядом, какого никогда не видала у него. Именно в эти последние
дни его взгляд так внезапно загорался недоверием, что все обрывалось
у нее внутри, но дать отпор она была неспособна. От такого взгляда
у нее тогда на балу оцепенели ноги, и такой же взгляд вчера ночью, как
кинжал, сверкнул над ней в полусне. И пока она тщетно силилась что-то
сказать, у нее в памяти внезапно всплыло давно забытое воспоминание -
муж как-то рассказал ей, что ему в качестве адвоката пришлось столкнуться
с одним следователем, у которого был свой особый прием: во время
допроса он по большей части сидел уткнувшись в бумаги и, только задав
решающий вопрос, мгновенно вскидывал глаза, точно нож вонзал взгляд в
растерявшегося преступника, а тот, ослепленный этой яркой вспышкой проницательности,
терял самообладание и, почувствовав свое бессилие, переставал
отпираться. А вдруг он сам теперь решил поупражняться в этом опасном
искусстве и избрал ее жертвой? Ей стало страшно, тем более что она
знала, какую страстность психолога, далеко превосходящую требования
юриспруденции, вкладывал он в свою профессию. Выследить, раскрыть преступление,
вынудить признание - все это увлекало его так же, как других
игра в карты или в любовь, и в те дни, когда он бывал занят такой психологической
слежкой, он весь внутренне горел. Жгучее беспокойство, заставлявшее
его ночи напролет рыться в старых давно забытых делах, для
постороннего взгляда было скрыто за железной непроницаемостью. Он мало
ел и пил, только курил непрерывно и почти не говорил, словно все свое
красноречие берег к выступлению на суде. Ирена только раз присутствовала
при его защите и ни за что не пошла бы вторично, так ее напугала мрачная
страстность, почти что яростный пыл его речи и что-то угрюмое, жестокое
в выражении лица, что, казалось ей, она видела теперь в его пристальном
взгляде из-под грозно насупленных бровей.
Все эти далекие воспоминания разом нахлынули на нее в этот короткий
миг и не давали ей вымолвить хотя бы слово. Она молчала и чем дольше
молчала, тем сильнее волновалась, понимая, как опасно это молчание. К
счастью, обед скоро кончился, дети выскочили из-за стола и побежали в
соседнюю комнату с громким, веселым щебетом, а бонна тщетно старалась
утихомирить их. Муж тоже поднялся и, не оглядываясь, тяжелой поступью
пошел к себе в кабинет.
Едва оставшись одна, Ирена достала роковое письмо, еще раз прочла:
"Прошу немедленно вручить подателю сего сто крон", а затем яростно разорвала
его на мелкие клочки и собралась было выбросить в корзинку для
бумаг, но одумалась, нагнулась к печке и бросила бумажки в огонь. Когда
белое пламя жадно пожрало эту угрозу, Ирене стало покойнее на душе.
В это мгновение она услышала шаги мужа - он был уже на пороге. Она
вскочила, вся красная от жара печки и от того, что ее застигли врасплох.
Печная дверца была еще предательски открыта, и Ирена неловко пыталась
заслонить ее собой. Муж подошел к столу, зажег спичку, намериваясь закурить
сигару, и, когда он поднес огонек К лицу, Ирене показалось, что у
него дрожат ноздри, - признак гнева. Затем он спокойно взглянул на нее.
- Я хочу только подчеркнуть, что ты вовсе не обязана показывать мне
свои письма. Если тебе угодно иметь от меня тайны - воля твоя.
Она молчала, не смея поднять на него глаза. Он подождал минуту, потом
с силой выдохнул сигарный дым и, грузно ступая, вышел из комнаты.
Она решила жить, ни о чем не думая, забыться, отвлечь себя пустыми,
ничкемными занятиями. Дома ей стало нестерпимо, ее потянуло снова на
улицу, в толпу, а иначе, казалось ей, она сойдет с ума от страха. Она
надеялась, что этой сотней крон хоть на несколько дней откупилась от вымогательницы,
и потому отважилась совершить небольшую прогулку, тем более,
что надо было кое-что купить, а главное, она видела, как удивляет
домашних ее непривычное поведение.
Она выработала себе особые приемы бегства из дому. С самого подъезда
она, как с трамплина, закрыв глаза, бросалась в людскую гущу. Почувствовав
под ногами плиты тротуара, а кругом теплый людской поток, она устремлялась
куда-то наугад с такой лихорадочной поспешностью, какая только
допустима для дамы, если она не хочет обратить на себя внимание; глаз
она не поднимала, вполне естественно боясь встретить знакомый угрожающий
взгляд. Если за ней следят, так лучше хоть не знать об этом. И все-таки
ни о чем другом она думать не могла и болезненно вздрагивала, когда
кто-нибудь случайно задевал ее. Каждый нерв ее дрожал от малейшего возгласа,
от звука шагов за спиной, от мелькнувшей мимо тени; только в экипаже
или в чужом доме могла она вздохнуть свободно.
Какой-то господин поклонился ей. Подняв глаза, она узнала давнего
друга своей семьи, приветливого, болтливого старичка, от которого она
всегда старалась улизнуть, потому что он имел обыкновение часами рассказывать
о своих мелких, может быть даже воображаемых, недугах. Но теперь
она пожалела, что ограничилась ответным поклоном; лучше бы он пошел провожать
ее - ведь такой спутник был надежной защитой от неожиданного посягательства
шантажистки. Она хотела уже вернуться и окликнуть его, как
вдруг ей почудились сзади чьи-то торопливые шаги, и она инстинктивно ринулась
вперед. Но обостренным от ужаса чутьем она уловила, что шаги за
спиной тоже ускоряются, и шла все быстрее и быстрее, хоть и понимала,
что все равно не уйдет от преследования. Ее плечи вздрагивали, уже ощущая
руку, которая сейчас, сию минуту, - шаги слышались все ближе, - дотронется
до них, и чем скорее старалась она бежать, тем меньше повиновались
ей ноги. Преследователь был уже совсем близко. - Ирена! - тихо,
настойчиво окликнул ее сзади чей-то голос; она не сразу поняла чей, знала
только, что не тот, которого она боялась, не голос страшной вестницы
несчастья. Со вздохом облегчения она обернулась: это был ее любовник;
она остановилась так резко, что он чуть не налетел на нее. Лицо его было
бледно и выражало явное смятение, а под ее безумным взглядом он окончательно
смутился. Нерешительно протянул он руку и снова опустил, потому
что она не подала ему руки. Она только смотрела на него секунду, две, -
его она никак не ожидала увидеть. Именно о нем она позабыла в эти мучительные
дни. Но сейчас, когда перед ней очутилось его бледное, недоумевающее
лицо с пустыми глазами, признаком внутренней неуверенности, волна
бешеной злобы неожиданно затопила ее. Дрожащие губы силились что-то выговорить,
а лицо было искажено таким волнением, что он в испуге пролепетал:
- Ирена, что с тобой? - И, увидев ее гневный жест, добавил уже совсем
смиренно: - Что я тебе сделал?
Она смотрела на него с нескрываемой злобой. - Что? Ничего! Ровно ничего!
- насмешливо захохотала она. - Одно только хорошее! Самое что ни
на есть приятное!
Он уставился на нее растерянным взглядом и даже рот раскрыл от удивления,
отчего лицо у него стало до смешного бессмысленным, - Что ты, что
ты, Ирена!
- Не поднимайте шума, - резко оборвала она, - и не прикидывайтесь дурачком.
Ваша миленькая подружка, наверно, уж подглядывает из-за угла и
только ждет, чтобы на меня накинуться...
- Кто? О ком вы?
Ей неудержимо хотелось размахнуться и ударить по этому застывшему в
глупой гримасе лицу. Рука ее невольно стиснула зонтик. Никогда еще никто
не был ей так противен и ненавистен.
- Что ты, что ты, Ирена, - все растеряннее лепетал он. - Что я тебе
сделал?.. Ты вдруг перестала приходить... Я жду тебя дни и ночи... Сегодня
я целый день простоял у твоего подъезда, чтобы хоть минуту поговорить
с тобой.
- Ах, ждешь! Ты тоже! - Она чувствовала, что от злобы у нее ум мутится.
Вот ударить бы его по лицу - какое это было бы облегчение! Но она
сдержалась еще раз с жгучей ненавистью посмотрела на него, чуть не поддалась
соблазну излить всю накопившуюся ярость в оскорбительных словах,
а вместо этого вдруг повернулась и не оглядываясь, вновь нырнула в людской
поток. А он так и застыл на месте, растерянный, испуганный, с умоляюще
протянутой рукой, пока уличная сутолока не подхватила и не понесла
его, как несет река опавший лист, а он противится, трепеща и кружась,
пока безвольно не покорится течению.
Но Ирене, видимо, не суждено было предаваться утешительным надеждам.
На следующий же день новая записка, как новый удар бича, подхлестнула ее
ослабевший было страх. На сей раз у нее требовали двести крон, иона безропотно
отдала эти деньги. Ее ужасало это стремительное нарастание требований,
она понимала, что скоро не в силах будет удовлетворить их, ибо
хоть она и принадлежала к состоятельной семье, но не могла незаметно
урывать такие значительные суммы. Да и к чему это приведет? Она не сомневалась,
что завтра с нее потребуют четыреста крон, а немного погодя
целую тысячу, и чем больше она даст, тем больше у нее будут вымогать,
когда же ее средства иссякнут, все это кончится анонимным письмом, катастрофой.
Она оплачивала только время, только передышку, два-три дня,
самое большее - неделю отсрочки. Но при этом сколько ничем не окупаемых
часов мучительного ожидания!.. Она была не в силах ни читать, ни чем-либо
заниматься, страх, точно злой демон, не давал ей покоя. Она чувствовала
себя по-настоящему больной. Временами у нее начиналось такое сердцебиение,
что она не могла держаться на ногах, тревога точно расплавленным
свинцом наливала ее тело, но, несмотря на мучительную усталость,
спать она тоже не могла. И хотя каждый нерв ее дрожал, ей надо было улыбаться,
притворяться беспечной, никто даже представить себе не мог, какого
несказанного напряжения стоила эта мнимая веселость, сколько подлинного
героизма было в этом повседневном и бесцельном насилии над собой.
Из всех ее окружающих только один человек, казалось ей, смутно догадывался
о том, каково у нее на душе, догадывался лишь потому, что следил
за ней. Она чувствовала, что он непрерывно занят ею; как она - им, и эта
уверенность заставляла ее быть постоянно настороже. Так они день и ночь
выслеживали и подкарауливали друг друга, и каждый старался выведать тайну
другого и понадежнее скрыть свою. Муж тоже изменился за последнее
время. Грозная следовательская суровость первых дней уступила место любовному
вниманию, невольно напоминавшему Ирине ту пору, когда он был женихом.
Он обращался с - ней словно с больной, смущая ее своей заботливостью.
У нее сердце замирало, когда она видела, как он чуть не подсказывает
ей спасительное слово, как старается сделать признание заманчиво
легким; она понимала его намерение, была ему благодарна и радовалась его
доброте. Но вместе с теплым чувством росло и чувство стыда, которое сковывало
ей уста сильнее, чем прежнее недоверие.
В один из этих дней он заговорил открыто, глядя ей прямо в глаза. Она
вернулась домой и уже из передней услышала громкий разговор; резкий, решительный
голос мужа и ворчливая скороговорка бонны перемежались со
всхлипываниями. Сначала она испугалась. Стоило ей услышать дома громкий,
взволнованный разговор, как она вся съеживалась. На все выходящее за
пределы обыденности она теперь отзывалась страхом, щемящим страхом, что
письмо уже пришло и тайна разоблачена. Открыв дверь, она прежде всего
бросала на лица домашних торопливый взгляд, жадно вопрошающий, не случилось
ли чего в ее отсутствие не разразилась ли уже катастрофа. Но тут
она почти сразу же успокоилась, поняв, что это просто детская ссора и
нечто вроде импровизированного судебного разбирательства. Как-то на днях
одна из теток подарила мальчику пеструю игрушечную лошадку, что вызвало
зависть у младшей сестренки, получившей подарки похуже. Она пыталась
предъявить свои права на лошадку, да так настойчиво, что брат запретил
ей вообще трогать игрушку; тогда она сперва раскричалась, а потом затаилась
в злобном, упрямом молчании. Но наутро лошадки вдруг не ехало; как
ни искал ее мальчуган, она бесследно исчезла, пока пропажу случайно не
обнаружили в печке: деревянные части ее были разломаны, пестрая шкурка
содрана, а внутренности выпотрошены. Подозрение естественным образом пало
на девочку - мальчуган с ревом бросился к отцу жаловаться на обидчицу,
и только что начался допрос.
Суд длился недолго. Девчурка сперва запиралась, правда с конфузливо
опущенными глазками и предательской дрожью в голосе; бонна свидетельствовала
против нее, она слышала, как девочка в пылу досады грозилась
выбросить лошадку за окно, что малютка тщетно пыталась отрицать,
потом произошла маленькая сценка со слезами ребячьего отчаяния. Ирена
неотступно смотрела на мужа; у нее было такое чувство, что он правит суд
не над дочкой, а решает собственную ее судьбу, ведь завтра уже она сама,
быть может, будет стоять перед ним с таким же трепетом и отвечать таким
же срывающимся голосом. Муж держался строго, пока девочка лгала и отрицала
свою вину, но постепенно, шаг за шагом он сломил ее упорство, ни
разу не выказав раздражения. Когда же на смену лжи пришло упрямое молчание,
он стал ласково уговаривать ее, доказывать чуть не естественность
такого дурного побуждения и до некоторой степени извинял ее гадкий поступок
тем, что в порыве злости она не подумала, как огорчит брата. Он
так тепло и убедительно объяснил девочке ее выходку как нечто вполне понятное
и все же достойное порицания, что малютка постепенно размякла и,
наконец, заревела навзрыд. И тут же сквозь слезы призналась во всем.
Ирена бросилась обнимать плачущую дочку, но та сердито оттолкнула
мать. Муж в свою очередь упрекнул ее за неуместную жалость, - он не собирался
оставлять проступок безнаказанным и назначил ничтожную, но для
ребенка чувствительную кару: девочке было запрещено идти завтра на детский
праздник, которому она радовалась уже давно. С ревом выслушала малютка
приговор, а мальчуган шумно выразил свое торжество, оказавшееся
преждевременным: за такое злорадство ему тоже не позволили пойти на
завтрашний праздник. Опечаленные дети в конце концов удалились, только
общность наказания немного утешила их, а Ирена осталась наедине с мужем.
Вот подходящий случай, почувствовала она, отбросить всякие намеки,
связанные с виной и признанием ребенка, и прямо заговорить о собственной
вине. Если муж благосклонно примет ее заступничество за дочку, это будет
ей знаком, что она может отважиться заговорить о себе.
- Скажи, Фриц, - начала она, - неужели же ты действительно не пустишь
детей на праздник? Это будет для них ужасное огорчение - особенно для
малютки. К чему такая строгая кара? Ведь ничего особенно страшного она
не сделала. И тебе не жаль ее?
Он посмотрел на жену.
- Ты спрашиваешь: неужели мне ее не жаль? Сегодня уже нет. После того
как ее наказали, ей стало гораздо легче, хоть она сейчас и огорчена.
По-настоящему несчастна она была вчера, когда злополучная лошадка лежала
в печке. Весь дом разыскивал ее, а малютка непрерывно дрожала от страха,
что пропажу вот-вот обнаружат. Страх хуже наказания. В наказании есть
нечто определенное. Велико ли оно, или мало, все лучше, чем неопределенность,
чем нескончаемый ужас ожидания, Едва только она узнала, как ее
накажут, ей стало легко. Пусть тебя не смущают слезы - сейчас они только
вырвались наружу, раньше они скоплялись внутри. А таить их внутри куда
больнее.
Ирена посмотрела на мужа. Ей казалось, что каждое слово метит прямо в
нее. Но он как будто и не думал о ней.
- Верь мне, это именно так. Я это наблюдал и в суде и во время
следствия. Больше всего обвиняемые страдают от утаивания правды, от угрозы
ее раскрытия. Как мучительна необходимость защищать ложь от множества
скрытых нападок! Страшно смотреть, как извивается и корчится обвиняемый,
когда из него клещами приходится вырывать признание. Иногда
оно уже совсем на языке, непреодолимая сила подняла его из самых сокровенных
тайников, оно душит преступников, оно уже готово претвориться в
слова - и вдруг какая-то злая воля овладевает им, непостижимая помесь
упрямства и страха, он подавляет признание, загоняет его внутрь. И
борьба начинается сызнова. Судьи иногда страдают от этого больше, чем
жертвы. А обвиняемые видят в судьях врагов, хотя на самом деле судьи -
их помощники. А мне, как их адвокату, как защитнику, следовало бы предостерегать
моих подопечных от признаний, поддерживать и поощрять их
ложь, но у меня часто все внутри противится этому - слишком уж они страдают
от необходимости запираться, гораздо больше, чем от признания и
последующей кары. Мне собственно до сих пор непонятно, как можно совершить
проступок, сознавая всю связанную с ним опасность, а потом не иметь
мужества признаться в нем. Малодушный страх перед решительным словом, на
мой взгляд, постыднее всякого преступления,
- Ты думаешь... по-твоему... только страх удерживает людей? А может...
не страх... а стыд мешает человеку раскрыться... разоблачить себя...
перед посторонними?
Муж удивленно взглянул на нее. Он не привык слышать от нее возражения.
Но высказанная ею мысль поразила его.
- Ты говоришь - стыд, да ведь это... как бы сказать... это тоже своего
рода страх... только высшего порядка... страх не перед наказанием,
а... ну да, я понимаю...
Он вскочил, явно взволнованный, и зашагал по комнате. Эта мысль,
по-видимому, задела в нем самые чувствительные струны, сильно растревожила
его. Вдруг он остановился.
- Допускаю... можно стыдиться посторонних... толпы, которая выуживает
из газет чужую беду, смакует ее и облизывается... Но ведь близким-то
можно признаться...
- А что, если... - она отвернулась; он смотрел на нее очень пристально,
и она чувствовала, что у нее срывается голос. - Что, если... самым
близким особенно стыдно признаться...
Он остановился перед ней, явно пораженный.
- Так по-твоему... по-твоему... - голос его сразу стал другим, мягким,
глубоким... - по-твоему, Ленхен легче было бы рассказать о своем
проступке кому-нибудь другому... например... бонне, а то ей...
- Я в этом уверена... Она так долго отпиралась перед тобой именно поэтому...
ну, потому, что твое мнение ей важнее всего, что тебя она любит
больше всех...
Он задумался на миг.
- Пожалуй, ты права, да, наверняка права. Как странно... мне это не
приходило в голову. Но, конечно, ты права, и я не хочу, чтобы ты думала,
что я не могу простить... Нет, именно ты не должна так думать, Ирена...
Он смотрел на нее, и она чувствовала, что краснеет под его взглядом.
Умышленно он так говорит, или это случайность, коварная, опасная случайность?
Все та же мучительная нерешимость тяготела над ней.
- Приговор кассирован. - Он заметно повеселел. - Ленхен свободна, я
сам сейчас ей об этом объявлю. Ну, ты довольна мною? Или тебе еще чего-нибудь
хочется... Видишь... я сегодня настроен благодушно... может
быть, от радости, что вовремя спохватился, понял, что был несправедлив.
Это большое облегчение, Ирена, очень большое...
Она, казалось ей, поняла, что именно он хочет подчеркнуть. Инстинктивно
она потянулась к нему, слово уже готово было сорваться с ее губ. И
он тоже приблизился к ней, как будто хотел поскорее снять с нее то, что
ее угнетало. Но тут она встретила его взгляд, горящий алчным нетерпением,
жаждой услышать ее признание, проникнуть в ее тайну, и в ней словно
что-то оборвалось. Она уронила протянутую руку и отвернулась. Все напрасно,
думала она, никогда не хватит у нее сил произнести то единственное
спасительное слово, которое жжет ее, лишает покоя. Как раскаты близкой
грозы прозвучало предупреждение, но Ирена знала, что ей все равно не
спастись, и в тайниках души уже хотела того, чего до сих пор так боялась:
чтобы скорее сверкнула очистительная молния, чтобы все стало известно.
Ее желанию, видимо, суждено было исполниться скорее, чем она предполагала.
Борьба длилась уже две недели, Ирена дошла до полного изнеможения.
Последние четыре дня шантажистка не подавала признаков жизни, но
страх прочно въелся в плоть и кровь Ирены, - при каждом звонке на парадном
она вскакивала, чтобы перехватить новые вымогательские требования.
Она ждала их нетерпеливо, чуть не страстно, - ведь удовлетворив эти требования,
она покупала себе целый вечер покоя, несколько мирных часов в
обществе детей, прогулку.
И на этот раз, услышав звонок, она бросилась к парадной двери, открыла
и в первую минуту удивилась при виде пышно разодетой дамы, но тут же
испуганно шарахнулась, узнав под новомодной шляпкой ненавистную физиономию
вымогательницы.
- А вы дома, фрау Вагнер. Мне повезло. У меня к вам важное дело. - Не
дожидаясь ответа растерянной Ирены, которая Дрожащей рукой ухватилась за
дверь, вымогательница вошла и прежде всего положила зонтик, кричащий
красный зонтик, очевидно первый плод ее грабительских набегов. Двигалась
она с необычайной уверенностью, точно в своей собственной квартире; окинув
изящное убранство одобрительным и явно удовлетворенным взглядом, она
без приглашения проследовала к полуотверенной двери в гостиную. - Сюда,
не правда ли? - спросила она с затаенной насмешкой, и когда онемевшая от
потрясения Ирена жестом попыталась остановить ее, успокоительно добавила:
- Если вам неприятно, я не задержусь, дело минутное.
Ирена беспрекословно пошла за ней. Вторжение ша
...Закладка в соц.сетях
