Жанр: Драма
Новеллы
...акие стихи они читают - плохие или хорошие, искренние или лживые.
Стихи - лишь сосуды, а какое вино - им безразлично, ибо хмель уже в них
самих, прежде чем они пригубят вино. Так и эта девушка - она была полна
смутной тоски, это чувствовалось в блеске глаз, в дрожании рук, в походке
ее, робкой, скованной и в то же время словно окрыленной. Видно было,
что она изнывает от желания поговорить с кем-нибудь, поделиться с
кем-нибудь чрезмерной полнотой чувств, но вокруг не было никого - одно
лишь одиночество, да стрекотание спиц слева и справа, да холодные,
бесстрастные взгляды обеих женщин. Бесконечное сострадание охватывало
меня. И все же я не решался подойти к ней. Во-первых, что для молодой
девушки в подобные минуты такой старик, как я? Во-вторых, мой непреодолимый
ужас перед всякими семейными знакомствами и особенно с пожилыми
мещанками исключал всякую возможность сближения. И тут мне пришла довольно
странная мысль - я подумал: вот передо мной молодая, неопытная,
неискушенная девушка; наверно, она впервые в Италии, которая благодаря
англичанину Шекспиру, никогда не бывавшему здесь, считается в Германии
родиной романтической любви, страной Ромео, таинственных приключений,
оброненных вееров, сверкающих кинжалов, масок, дуэний и нежных писем.
Она, конечно, мечтает о любви, а кто знает девичьи мечты? Это белые,
легкие облака, которые бесцельно плывут в лазури и, как все облака, постепенно
загораются более жаркими красками - сперва розовеют, потом вспыхивают
ярко-алым огнем. Ничто не покажется ей неправдоподобным или невозможным.
Поэтому я и решил изобрести для нее таинственного возлюбленного.
В тот же вечер я написал ей длинное письмо, исполненное самой смиренной
и самой почтительной нежности, туманных намеков и... без подписи.
Письмо, ничего не требовавшее и ничего не обещавшее, пылкое и в то же
время сдержанное - словом, настоящее любовное письмо из романтической
поэмы. Зная, что, гонимая смутным волнением, она всегда первой выходит к
завтраку, я засунул письмо в ее салфетку. Настало утро. Я наблюдал за
ней из сада, видел ее недоверчивое удивление, внезапный испуг, видел,
как яркий румянец залил ее бледные щеки, как она беспомощно оглянулась
по сторонам, как она поспешно, воровским движением спрятала письмо и сидела
растерянная, почти не прикасаясь к еде, а потом выскочила из-за
стола и убежала подальше, куда-нибудь в тенистую, безлюдную аллею, чтобы
прочесть таинственное послание... Вы хотели что-то сказать?
Очевидно, я сделал невольное движение, которое мне и пришлось объяснить:
- А не было ли это слишком рискованно? Неужели вы не подумали, что
она попытается разузнать или, наконец, просто спросит у кельнера, как
попало письмо в салфетку. А может быть, покажет его матери?
- Ну конечно, я об этом подумал. Но если бы вы видели эту девушку,
это боязливое милое существо, - она со страхом озиралась по сторонам,
стоило ей случайно заговорить чуть громче, - у вас отпали бы все сомнения.
Есть девушки, чья стыдливость настолько велика, что с ними можно
поступать как вам заблагорассудится, - они совершенно беспомощны, потому
что скорее снесут все что угодно, чем доверятся кому-нибудь. Я с улыбкой
наблюдал за ней и радовался тому, что моя игра удалась. Но вот она вернулась
- и у меня даже в висках застучало. Это была другая девушка, другая
походка. Она шла смятенно и взволнованно, жаркий румянец заливал ее
лицо, очаровательное смущение сковывало шаги. И так весь день. Ее взгляд
устремлялся к каждому окну, словно там ждало разрешение загадки, провожал
каждого, кто проходил мимо, и однажды упал на меня, однако я от него
уклонился, боясь выдать себя даже движением век; но и в это кратчайшее
мгновение я почувствовал такой жгучий вопрос, что почти испугался и снова,
как много лет назад, понял, что нет соблазна сильнее, губительней и
заманчивей, чем зажечь первый огонь в глазах девушки. Потом я видел, как
она сидела между матерью и теткой, видел ее сонные пальцы и как она по
временам судорожно прижимала руку к груди - несомненно, там она спрятала
письмо. Игра увлекла меня, вечером я написал ей второе письмо, и так все
последующие дни; мне доставляло своеобразное удовольствие описывать в
своих посланиях чувства влюбленного юноши, изображать нарастание выдуманной
страсти; это превратилось для меня в увлекательный спорт-то же
самое, вероятно, испытывают охотники, когда расставляют силки или заманивают
дичь. Успех мой превзошел всякие ожидания и даже напугал меня; я
уже хотел прекратить игру, но искушение было слишком велико. Походка ее
стала легкой, порывистой, танцующей, лицо озарилось трепетной, неповторимой
красотой, самый сон ее, должно быть, стал лишь беспокойным ожиданием
письма, потому что утром черные тени окружали ее тревожно горящие
глаза; она даже начала заботиться о своей наружности, вкалывала в волосы
цветы; беспредельная нежность ко всему на свете исходила от ее рук, в
глазах стоял вечный вопрос; по тысяче мелочей, проскальзывавших в моих
письмах, она догадывалась, что их автор где-то поблизости, - незримый
Ариэль, который наполняет воздух музыкой, парит рядом с ней, знает ее
самые сокровенные мечты и все же не хочет явиться ей. Она так оживилась
в последние дни, что это превращение не ускользнуло даже от ее туповатых
спутниц и они не раз, с любопытством посматривая на ее подвижную фигурку,
расцветающие щеки, украдкой переглядывались и обменивались добродушными
усмешками. Голос ее обрел звучность, стал громче, выше, смелей, в
горле у нее что-то трепетало, словно песня хотела вырваться ликующей
трелью, словно... Я вижу, вы опять улыбаетесь.
- Нет, нет, продолжайте, пожалуйста. Я только подумал, что вы прекрасно
рассказываете. Прошу прощенья, но у вас просто талант. Вы смогли
бы выразить это не хуже, чем любой из наших писателей.
- Вы, очевидно, хотите осторожно и деликатно намекнуть мне, что я
рассказываю, как ваши немецкие новеллисты, - напыщенно, сентиментально,
растянуто, скучно. Вы правы, постараюсь быть более кратким. Марионетка
плясала, а я уверенной рукой дергал за нитки. Чтобы отвести от себя малейшее
подозрение - ибо иногда я чувствовал, что ее взгляд испытующе останавливается
на мне, - я дал ей понять, что автор письма живет не
здесь, а в одном из соседних курортов и ежедневно приезжает сюда на лодке
или пароходом. И после этого, как только раздавался колокол прибывающего
парохода, она под любым предлогом ускользала из-под материнской
опеки, забивалась в какой-нибудь уголок на пристани и, затаив дыхание,
следила за приезжающими.
И вдруг однажды - стоял серый, пасмурный день, и я от нечего делать
наблюдал за ней - произошло нечто неожиданное. Среди других пассажиров с
парохода сошел красивый молодой человек, одетый с той вызывающей элегантностью,
которая отличает молодых итальянцев; он огляделся вокруг, и
взгляд его встретился с отчаянным, зовущим взглядом девушки. И тут же ее
робкую улыбку затопила яркая краска стыда. Молодой человек приостановился,
посмотрел на нее внимательнее - что, впрочем, вполне понятно, когда
тебя встречают таким страстным взглядом, полным тысячи невысказанных
признаний, - и, улыбнувшись, направился к ней. Уже не сомневаясь в том,
что он есть тот, кого она так долго ждала, она обратилась в бегство, потом
пошла медленней, потом снова побежала, то и дело оглядываясь: и извечный
поединок между желанием и боязнью, страстью и стыдом, поединок, в
котором слабое сердце всегда одерживает верх над сильной волей. Он, явно
осмелев, хотя и не без удивления, поспешил за ней, почти догнал ее - и я
уже со страхом предвидел, что сейчас все смешается в диком хаосе, как
вдруг на дороге показались ее мать и тетка. Девушка бросилась к ним, как
испуганная птичка, молодой человек предусмотрительно отстал, но она
обернулась и они еще раз обменялись призывными взглядами. Это "происшествие
чуть не заставило меня прекратить игру, но я не устоял перед
соблазном и решил воспользоваться этим так кстати подвернувшимся случаем;
вечером я написал ей особенно длинное письмо, которое должно было
подтвердить ее догадку. Меня забавляла мысль ввести в игру вторую марионетку.
На другое утро я просто испугался - все ее черты выражали сильнейшее
смятение. Счастливая взволнованность уступила место непонятной мне нервозности,
глаза покраснели от слез, какая-то тайная боль терзала ее. Само
ее молчание казалось подавленным криком, скорбно хмурился лоб, мрачное,
горькое отчаяние застыло во взгляде, а ведь я именно сегодня ожидал
увидеть ясную, тихую радость. Мне стало страшно. Впервые в мою игру
вкралось что-то неожиданное, марионетка отказалась повиноваться и плясала
совсем иначе, чем я того хотел. Игра начала пугать меня, я даже решил
уйти на весь день, боясь прочесть упрек в ее глазах. Вернувшись в отель,
я понял все: их столик не был накрыт, они уехали. Ей пришлось уехать, не
сказав ему ни слова, она не могла открыться своим домашним, вымолить у
них еще один день, хотя бы один час; ее вырвали из сладких грез и увезли
в какую-нибудь жалкую провинциальную глушь. Об этом я и не подумал. До
сих пор тяжким обвинением пронизывает меня этот ее последний взгляд,
этот взрыв гнева, муки, отчаяния и горчайшей боли, которым я - и, быть
может, надолго - потряс ее жизнь.
Он умолк. Ночь шла за нами, и полускрытый облаками месяц изливал на
землю странный мерцающий свет. Казалось, что и звезды, и далекие
огоньки, и бледная гладь озера повисли между деревьями. Мы безмолвно шли
дальше. Наконец, мой спутник нарушил молчание: - Вот и все. Ну чем не
новелла?
- Не знаю, что вам сказать. Во всяком случае это интересная история,
и я сохраню ее в памяти вместе со многими другими. Я очень вам благодарен
за ваш рассказ. Но назвать его новеллой? Это только превосходное
вступление, которое, пожалуй, можно бы развить. Ведь эти люди - они едва
только успевают соприкоснуться, характеры их не определились, это предпосылки
к судьбам человеческим, но еще не сами судьбы. Их надо бы дописать
до конца.
- Мне понятна ваша мысль. Дальнейшая жизнь молодой девушки, возвращение
в захолустный городок, глубокая трагедия будничного прозябания.
- Нет, даже и не это. Героиня больше не занимает меня. Девушки в этом
возрасте мало интересны, как бы значительны они ни казались самим себе,
все их переживания надуманны и потому однообразны. Девица в свое время
выйдет замуж за добропорядочного обывателя, а это происшествие останется
самой яркой страницей ее воспоминаний. Нет, она меня больше не занимает.
- Странно. А я не понимаю, чем вас мог заинтересовать молодой человек.
Такие мимолетные пламенные взоры выпадают в юности на долю каждого;
большинство этого просто не замечает, другие - скоро забывают. Надо состариться,
чтобы понять, что это, быть может, и есть самое чистое, самое
прекрасное из всего, что дарит тебе жизнь, что это - самое святое право
молодости.
- А меня интересует вовсе не молодой человек.
- А кто же?
- Я изменил бы автора писем, пожилого господина, дописал бы этот образ.
Я думаю, что ни в каком возрасте нельзя безнаказанно писать страстные
письма и вживаться в воображаемую любовь. Я попытался бы изобразить,
как игра становится действительностью, как он думает, что сам управляет
игрой, на деле же игра давно уже управляет им. Расцветающая красота девушки,
которую он, как ему кажется, наблюдает со стороны, на самом деле
глубоко волнует и захватывает его. И в ту минуту, когда все выскальзывает
у него из рук, им овладевает мучительная тоска по прерванной игре и
по... игрушке. Меня увлекло бы в этой любви то, что делает страсть пожилого
человека столь похожей на страсть мальчика, ибо оба не чувствуют
себя достойными любви; я заставил бы старика томиться и робеть, он у меня
лишился бы покоя, поехал бы следом за ней, чтобы снова увидеть ее, -
и в последний момент все-таки не осмелился бы показаться ей на глаза; я
заставил бы его на другой год снова приехать на старое место в надежде
встретиться с ней, вымолить у судьбы счастливый случай. Но судьба, конечно,
окажется неумолимой. В таком плане я представляю себе новеллу.
Это было бы даже...
- Надуманно, неверно, невозможно!
Я вздрогнул от неожиданности. Резко, хрипло, почти с угрозой перебил
меня его голос. Я еще никогда не видел своего спутника в таком волнении.
И тут меня осенило: я понял, какой раны я нечаянно коснулся. Он круто
остановился, и я с болью увидел, как серебрятся его седые волосы.
Я хотел как можно скорее переменить тему, но он уже заговорил снова,
сердечно и мягко, своим спокойным и ровным голосом, окрашенным легкой
грустью.
- Может быть, вы и правы. Это, пожалуй, было бы гораздо интересней.
"L amour coute cher aux viellards" [5] так, кажется, озаглавил Бальзак
самые трогательные страницы одного из своих романов, и это заглавие пригодилось
бы еще для многих историй. Но старые люди, которые лучше всех
знают, как это верно, предпочитают рассказывать о своих победах, а не о
своих слабостях. Они не хотят казаться смешными, а ведь это всего лишь
колебания маятника извечной судьбы. Неужели вы верите, что "случайно затерялись"
именно те главы воспоминаний Казановы, где описана его старость,
когда из соблазнителя он превратился в рогоносца, из обманщика в
обманутого? Может быть, у него просто духу не хватило написать об этом.
Он протянул мне руку. Голос его снова звучал ровно, спокойно,
бесстрастно.
- Спокойной ночи! Я вижу, молодым людям опасно рассказывать такие истории,
да еще в летние ночи. Это внушает им сумасбродные мысли и пустые
мечты. Спокойной ночи.
Он повернулся и ушел в темноту своей упругой походкой, на которую годы
все же успели наложить печать. Было уже поздно. Но усталость, обычно
рано овладевавшая мною в мягкой духоте ночи, не приходила сегодня из-за
волнения, которое поднимается в крови, когда столкнешься с чем-нибудь
необычным или когда в какое-то мгновение переживаешь чужие чувства, как
свои.
Я дошел по тихой и темной дороге до виллы Карлотта - ее мраморная
лестница спускается к самой воде - и сел на холодные ступени. Ночь была
чудесная. Огни Белладжио, которые раньше, словно светлячки, мерцали между
деревьями, теперь казались бесконечно далекими и один за другим медленно
падали в густой мрак. Молчало озеро, сверкая, как черный алмаз,
оправленный в прибрежные огни. Плещущие волны с легким рокотом набегали
на ступени - так белые руки легко бегают по светлым клавишам. Бледная
даль неба, усеянная тысячами звезд, казалась бездонной; они сияли в торжественном
молчании; лишь изредка одна из них стремительно покидала искрящийся
хоровод и низвергалась в летнюю ночь, в темноту, в долины,
ущелья, в дальние глубокие воды, низвергалась, не ведая куда, словно человеческая
жизнь, брошенная слепой силой в неизмеримую глубину неизведанных
судеб.
СТРАХ
Когда фрау Ирена вышла из квартиры своего возлюбленного и начала
спускаться по лестнице, ее охватил уже знакомый бессмысленный страх. Перед
глазами замелькали черные круги, колени вдруг точно окоченели, перестали
сгибаться, и ей пришлось ухватиться за перила, чтобы не упасть.
Не впервые отваживалась она на это рискованное приключение, и такая внезапная
дрожь тоже была ей не в новинку, но всякий раз, возвращаясь домой,
она не могла совладать с беспричинным приступом глупого и смешного
страха. Идя на свидание, она не испытывала ничего похожего. Экипаж она
отпускала за углом, торопливо, не глядя по сторонам, проходила несколько
шагов до подъезда, взбегала по лестнице, и первый прилив страха, к которому
примешивалось и нетерпение, растворялся в жарком приветственном
объятии. Но когда она собиралась домой, дрожь иного, необъяснимого ужаса
поднималась в ней, лишь смутно сочетаясь с чувством вины и нелепым опасением,
будто каждый прохожий на улице с одного взгляда угадает, откуда
она идет, и дерзко ухмыльнется при виде ее растерянности. Уже последние
минуты близости были отравлены нарастающей тревогой; она торопилась уйти,
от спешки у нее тряслись руки, она не вникала в слова возлюбленного,
нетерпеливо пресекала прощальные вспышки страсти, все в ней уже рвалось
прочь, прочь из его квартиры, из его дома, от этого похождения, обратно
в свой спокойный, устоявшийся мирок. Не понимая от волнения тех ласковых
слов, которыми возлюбленный старался ее успокоить, она на секунду замирала
за спасительной дверью, прислушиваясь, не идет ли кто-нибудь вверх
или вниз по лестнице. А снаружи уже караулил страх, чтобы сейчас же накинуться
на нее, властной рукой останавливал биение ее сердца, и она
спускалась по этой пологой лестнице, едва переводя дух.
С минуту она простояла, закрыв глаза, жадно вдыхая прохладу полутемного
вестибюля. Где-то вверху хлопнула дверь. Фрау Ирена испуганно
встрепенулась, и сбежала с последних ступенек, а руки ее сами собой еще
ниже натянули густую вуаль. Теперь оставалось еще самое жестокое испытание
- необходимость выйти из чужого подъезда. Она пригнула голову, как
будто готовясь к прыжку с разбега, и решительно устремилась к полуоткрытой
двери.
И тут она лицом к лицу столкнулась с какой-то женщиной, которая, очевидно,
шла в этот дом.
- Простите, - смущенно пробормотала она и собралась обойти незнакомку.
Но та заслонила собой дверь и уставилась на фрау Ирену злобным и
наглым взглядом.
- Вот я вас и накрыла! - сразу же заорала она грубым голосом. - Ну,
ясно, из порядочных! У нее и муж есть, и деньги, и всего вдоволь. Так
нет, ей еще понадобилось сманить любовника у бедной девушки...
- Ради бога... что вы?.. Вы ошибаетесь, - лепетала фрау Ирена и сделала
неловкую попытку проскользнуть мимо, но женщина всей своей громоздкой
фигурой загородила проход и пронзительно заверещала:
- Как же, ошибаюсь... Нет, я вас знаю. Вы от моего дружка, от Эдуарда
идете. Наконец-то я вас застукала; теперь понятно, почему для меня у него
времени нет. Из-за вас, подлянка вы этакая.
- Ради бога, не кричите так, - еле слышно выдавила из себя фрау Ирена
и невольно отступила назад, в вестибюль. Женщина насмешливо смотрела на
нее. Этот трепет и ужас, эта явная беспомощность были ей, видимо, приятны,
потому что теперь она разглядывала свою жертву с самодовольной, торжествующе
презрительной улыбкой. А в голосе от злобного удовлетворения
появились даже фамильярно благодушные нотки.
- Вот они какие, замужние дамочки: гордые да благородные. Под вуалью
ходят чужих мужчин отбивать. А как же без вуали? Надо же потом разыгрывать
порядочную женщину.
- Ну, что... что вам от меня нужно? Ведь я вас даже не знаю... Пустите...
- Ага, пустите... Домой, к супругу, в теплую комнату... Чтоб разыгрывать
важную барыню и помыкать прислугой... А что мы тут с голоду подыхаем,
до этого благородным дамам дела нет... Они у нас последнее норовят
украсть...
Ирена усилием воли овладела собою, по какому-то наитию схватилась за
кошелек и вытащила оттуда все бумажные деньги. - Вот... вот... берите.
Только пропустите меня... Я больше никогда сюда не приду... даю вам слово...
Свирепо блеснув глазами, женщина взяла деньги и при этом прошипела: -
Стерва. - Фрау Ирена вся вздрогнула от такого оскорбления, но, увидев,
что противница посторонилась, выбежала на улицу, не помня себя и задыхаясь,
как самоубийца бросается с башни. В глазах у нее темнело, лица прохожих
казались ей какими-то уродливыми масками. Но вот, наконец, она
добралась до наемного автомобиля, стоявшего на углу, без сил упала на
сидение, и сразу все в ней застыло, замерло. Когда же удивленный шофер
спросил, наконец, странную пассажирку, куда ехать, она несколько мгновений
тупо смотрела на него, пока до ее ошеломленного сознания дошли его
слова.
- На Южный вокзал, - выговорила она, но вдруг у нее мелькнула мысль,
что та тварь может броситься ей вдогонку. - Скорее, пожалуйста, скорее!
Только по дороге она поняла, каким потрясением была для нее эта
встреча. Она ощутила холод своих безжизненно повисших рук и вдруг начала
дрожать, как в ознобе. К горлу подступила горечь, и вместе с тошнотой в
ней поднялась безудержная, слепая ярость, от которой выворачивалось все
внутри. Ей хотелось кричать, молотить кулаками, избавиться от ужаса этого
воспоминания, засевшего у нее в мозгу, точно заноза, забыть мерзкую
рожу с наглой ухмылкой, противную вульгарность, которой так и разило от
несвежего дыхания незнакомки, развратный рот, с ненавистью выплевывавший
прямо ей в лицо грубые слова, угрожающе занесенный над ней красный кулак.
Все сильнее становилась тошнота, все выше подкатывала к горлу, а
вдобавок машину от быстрой езды швыряло во все стороны; Ирена хотела уже
сказать шоферу, чтобы он ехал медленнее, но вовремя спохватилась, что ей
нечем будет заплатить емуведь она отдала вымогательнице все крупные
деньги. Она поспешила остановить машину и, к вящему удивлению шофера
вышла на полдороге. К счастью, денег ей хватило. Зато она очутилась в
совершенно незнакомом районе, среди деловито сновавших людей, каждое
слово, каждый взгляд которых причиняли ей физическую боль. При этом ноги
у нее были как ватные и не желали двигаться, но она понимала, что надо
попасть домой, и, собрав всю свою волю, с неимоверным напряжением тащилась
из улицы в улицу, словно пробиралась по болоту или глубокому снегу.
Наконец, она дошла до дому и устремилась вверх по лестнице с лихорадочной
поспешностью, но сейчас же сдержала себя, чтобы волнение ее не показалось
подозрительным.
Лишь после того как горничная сняла с нее пальто и она услышала из
соседней комнаты голос сына, игравшего с младшей сестренкой, а успокоенный
взгляд ее увидел кругом все свое, родное и надежное, к ней вернулось
внешнее самообладание, между тем как откуда-то из глубины еще накатывали
волны тревоги и болезненно бились в стесненной груди. Она сняла вуаль,
заставила себя придать лицу выражение беспечности и вошла в столовую,
где ее муж, сидя за накрытым к ужину столом, читал газету.
- Поздно, поздно, мой друг, - ласково пожурил он жену, поднялся и поцеловал
ее в щеку, отчего в ней, помимо воли, проснулось щемящее чувство
стыда. Они сели за стол, и муж равнодушным тоном, не отрываясь от газеты,
спросил: - Где ты была так долго?
- У... у Амелии... ей надо было кое-что купить... и я пошла с ней, -
проговорила она и тут же рассердилась на себя за то, что не подготовилась
к ответу и так неумело солгала. Обычно она заранее изобретала тщательно
продуманную ложь, способную выдержать любую проверку, но сегодня
от страха все позабыла и принуждена была прибегнуть к такой беспомощной
импровизации. А что если муж, как в той пьесе, которую они недавно видели,
вздумает позвонить по телефону и проверить?..
- Что с тобой? Ты какая-то рассеянная... Отчего ты не снимешь шляпу?
Уже во второй раз она обнаруживает сегодня свое волнение! Вздрогнув,
Ирена встала, пошла в спальню снять шляпу и до тех пор смотрела в зеркало,
пока беспокойный взгляд ее не стал снова твердым и уверенным, Только
после этого она вернулась в столовую.
Горничная подала ужин, и вечер прошел, как обычно, пожалуй молчаливее,
менее оживленно, чем обычно, вялый, скудный разговор то и дело прерывался.
Мысли Ирены неустанно возвращались к событиям этого дня, но
всякий раз, дойдя до грозной минуты враждебной встречи, отшатывались в
испуге; тогда она поднимала взгляд, чтобы ощутить себя в безопасности,
среди дружественных предметов, связанных с дорогими воспоминаниями, нежно
притрагивалась к ним и понемногу успокаивалась. А стенные часы, невозмутимо
шагая в тишине своим стальным шагом, незаметно сообщали и ее
сердцу свой равномерный, беспечно уверенный ритм.
На следующее утро, когда муж ушел к себе в контору, а дети отправились
гулять и она наконец-то осталась наедине с собою, вчерашняя встреча
при ярком утреннем свете стала казаться ей менее устрашающей. Прежде
всего фрау Ирена рассудила, что вуаль у нее очень густая и шантажистка
никак не могла разглядеть ее лицо, а значит, ни в коем случае в другой
раз не узнает ее. Спокойно продумала она, как обезопасить себя впредь.
Она ни за что больше не пойдет на квартиру к своему возлюбленному - таким
образом, возможность вторичного наскока отпадет сама собой. Остается
угроза случайной встречи, тоже маловероятная, ведь она уехала в автомобиле,
и, значит, та не могла выследить ее. Ни ее имя, ни адрес вымогательнице
не известны, а по общему облику трудно наверняка узнать человека.
Но и на такой крайний случай фрау Ирена была вооружена. Избавившись
от тисков страха, ничего не стоит, решила она, держать себя спокойно, от
всего отпираться, невозмутимо утверждать, что это ошибка; ведь доказать,
что она была у возлюбленного, немыслимо иначе, как застигнув ее на месте
преступления, - значит, в случае чего можно привлечь эту тварь к ответу
за шантаж. Недаром фрау Ирена была женой одного из самых известных столичных
адвокатов; из его разговоров с коллегами она усвоила, что шантаж
должен быть пресечен немедленно и с полным хладнокровием, потому что малейшее
колебание, малейший признак тревоги со стороны жертвы дают в руки
противника лишний козырь.
Первой мерой предосторожности была короткая записка, в которой она
извещала любовника, что не может прийти в условленный час ни завтра, ни
в ближайшие дни. Ее гордость была уязвлена тягостным открытием, что она
заменила в милостях возлюбленного такую низменную, недостойную соперницу,
и теперь, с неприязненным чувством подбирая слова, она испытывала
мстительную радость, что холодный тон записки ставит их свидания в зависимость
от ее прихоти.
Этого молодого человека, пианиста с именем, она
...Закладка в соц.сетях
