Жанр: Драма
Новеллы
...к, как падает брошенный с высоты камень или созревший плод; нет, как
губка, насыщенная влагой, опускалось оно - глубже, все глубже уходя в
пустоту, в небытие, куда-то за пределы его существа, в непроглядную
безбрежную ночь. И внезапно воцарилась зловещая тишина - воцарилась там,
где только что билось теплое, переполненное сердце: там стало пусто, холодно
и жутко. Не слышно было стука, не просачивались капли: все утихло,
умерло. И будто в черном гробу лежало это непостижимо немое ничто в содрогающейся
груди.
Так ярко было это испытанное во сне чувство, так глубоко смятение,
охватившее старика, что он, проснувшись, невольно схватился за левую
сторону груди, чтобы проверить, есть ли у него сердце. Но, слава богу! -
чтото билось, глухо, размеренно под его пальцами, и все же казалось, что
эти глухие удары раздаются в пустом пространстве, а сердца нет. У него
было странное ощущение - как будто его собственное тело отделилось от
него. Боль не тревожила, ничто уже не дергало истерзанных нервов; все
безмолвствовало, все застыло, окаменело в нем. "Как же это так? - подумал
он. - Ведь только сейчас я невыносимо страдал, что-то жгло меня,
теснило, каждый нерв вздрагивал. Что же случилось со мною?" Он прислушивался
к пустоте внутри своего тела: не шевельнется ли там что-нибудь? Но
все ушло - не струилась кровь, не стучало сердце, он слушал, слушал:
нет, ничего, угасли, замерли все звуки. Ничто уже не теснило, не сжимало,
ничто не мучило: там, должно быть, было пусто и черно, как в сердцевине
сгоревшего дерева. Вдруг ему почудилось, что он уже умер или что-то
умерло в нем - так медленно, так неслышно обращалась кровь в его жилах.
Холодным, как труп, ощущал он собственное тело, и ему было страшно прикоснуться
к нему теплой рукой.
Старик напряженно вслушивался в себя: он не слышал боя часов, доносившегося
с озера, не замечал, что сгущаются сумерки. Близилась ночь,
вечерний мрак постепенно вычеркивал предметы из темнеющей комнаты; погас,
наконец, и кусок неба, еще слабо светившийся в прямоугольнике окна.
Старик не замечал окружавшей его темноты: он вглядывался только во мрак
в нем самом, вслушивался только во внутреннюю пустоту, как в свою
смерть.
Вдруг в соседнюю комнату ворвался задорный смех, луч света брызнул
сквозь щель приоткрытой двери. Старик испуганно привскочил: жена, дочь!
Сейчас они увидят, что он лежит на диване, начнут расспрашивать. Он торопливо
застегнул жилет и сюртук; зачем им знать об его припадке, какое
им до этого дело?
Но мать и дочь не искали его. Они явно торопились: нетерпеливые удары
гонга в третий раз уже приглашали к обеду. По-видимому, они переодевались,
через дверь до него доносилось каждое движение. Вот они выдвинули
ящики комода, вот звякнули кольца на мраморном умывальнике, стукнули
брошенные ботинки; и, не умолкая ни на минуту, звучали их голоса: каждое
слово, каждый слог с убийственной отчетливостью доносился до настороженного
слуха старика. Сначала они говорили о своих кавалерах, посмеиваясь
над ними, о забавном происшествии во время прогулки, перебрасывались отрывочными
замечаниями, поспешно умываясь, причесываясь, прихорашиваясь.
Но вдруг разговор перешел на него.
- Где же папа? - спросила Эрна, видимо сама удивляясь, что так поздно
вспомнила о нем.
- Откуда я знаю? - ответил голос матери, раздраженной уже одним упоминанием
о нем. - Вероятно, ждет внизу и в сотый раз перечитывает биржевой
бюллетень во франкфуртской газете - больше ведь он ничем не интересуется.
Ты думаешь, он хоть раз взглянул на озеро? Он сказал мне сегодня,
что ему здесь не нравится. Он хотел, чтобы мы сегодня же уехали.
- Сегодня?.. Но почему же? - прозвучал голос Эрны.
- Не знаю. Кто его разберет? Здешнее общество его не устраивает, наши
знакомства ему не подходят - вероятно, сам чувствует, что он не на месте
среди них. Просто стыдно смотреть на него - всегда в измятом костюме, с
расстегнутым воротничком... Ты бы сказала ему, чтобы он хоть вечером
одевался приличнее - он тебя слушает. А сегодня утром... как он накинулся
на лейтенанта, - я готова была сквозь землю провалиться.
- Да, да... что это было?.. Я все хотела тебя спросить... что это
нашло на папу?.. Таким я его никогда не видала... я просто испугалась.
- Пустяки, просто был не в духе... наверное, цены на бирже упали...
или оттого, что мы говорили по-французски... Он не выносит, когда другие
веселятся... Ты не заметила: когда мы танцевали, он стоял у двери, точно
убийца, спрятавшийся за деревом... Уехать! Сию минуту уехать! - и только
потому, что ему так захотелось!.. Если ему здесь не нравится - это не
причина мешать нам веселиться... Но я не обращаю внимания на его капризы,
пусть говорит и делает что ему угодно.
Разговор оборвался. По-видимому, они закончили свой вечерний туалет,
потому что дверь в коридор стукнула, послышались шаги, щелкнул выключатель,
погас свет.
Старик неподвижно сидел на диване. Он слышал каждое слово. Но удивительно:
он больше не чувствовал боли, ни малейшей боли. Неугомонный часовой
механизм, который еще недавно так невыносимо стучал и неистовствовал
в груди, затих и успокоился - должно быть, он сломался. Ничто не
дрогнуло в нем от этого грубого прикосновения. Не было ни гнева, ни ненависти...
ничего... ничего... Старик не спеша оправил костюм, осторожно
спустился с лестницы и подсел к жене и дочери, точно к чужим людям.
Он не разговаривал с ними за обедом, а они не обратили внимания на
это ожесточенное, стиснутое, словно кулак, молчание. Не прощаясь, он
поднялся в свою комнату, лег и потушил свет. Много позже пришла его жена
после приятно проведенного вечера; предполагая, что он спит, она разделась
в темноте. Скоро он услыхал ее тяжелое дыхание.
Старик, наедине с самим собой, широко открытыми глазами смотрел в
пустоту ночи. Рядом с ним что-то лежало и глубоко дышало в темноте; он
силился вспомнить, что эту женщину, которая дышит одним воздухом с ним,
он когда-то знал молодой и страстной, что она родила ему ребенка и была
связана с ним глубочайшим таинством крови; он настойчиво внушал себе,
что это теплое и мягкое тело, лежащее так близко, что он мог коснуться
его рукой, когда-то было жизнью в его жизни. Но странно: мысли о прошлом
не вызывали в нем никаких чувств, и он слушал дыхание жены точно так же,
как доносящийся в открытое окно плеск волн, набегающих на прибрежную
гальку. Все это ушло, давно миновало, осталось только случайное и чуждое
соседство: кончено, все кончено навеки.
Еще один-единственный раз он вздрогнул - тихо, как бы крадучись,
скрипнула дверь в комнате дочери. "Итак, сегодня опять", - подумал он и
почувствовал легкий укол в уже омертвевшем, казалось, сердце. С минуту
что-то дергалось в нем, словно умирающий нерв. Но и это прошло: "Пусть
делает, что хочет! Что мне до нее!"
И старик опять откинулся на подушку. Мягче обволакивал мрак горячий
лоб, благотворная прохлада проникла в кровь. И вскоре неглубокий сон затуманил
обессиленное сознание.
Проснувшись на другое утро, жена увидела, что он уже в пальто и в
шляпе. - Куда это ты? - спросила она сонным голосом.
Старик не обернулся; он невозмутимо засовывал ночную рубашку в чемодан.
- Ты ведь знаешь, я еду домой. Я беру с собой только самое необходимое,
остальное можете выслать.
Жена испугалась. Что это? Такого голоса она никогда у него не слыхала:
холодно, жестко прорывались слова сквозь стиснутые зубы. Она вскочила
с постели. - Неужели ты хочешь уехать?.. Подожди... мы тоже едем, я
уже сказала Эрне...
Но он только нетерпеливо помотал головой. - Нет... нет... оставайтесь...
не надо... - и, не оглядываясь, зашагал к двери. Ему пришлось
поставить чемодан на пол, чтобы нажать ручку.
И в этот краткий миг он вспомнил: тысячу раз он ставил чемодан с образцами
перед чужой дверью, прежде чем уйти, почтительно откланявшись и
предложив свои услуги для дальнейших поручений. Но здесь его дела кончились,
поэтому он не счел нужным прощаться. Без единого слова, без прощального
взгляда он поднял чемодан и захлопнул дверь между собой и своей
прежней жизнью.
Ни мать, ни дочь не поняли, что произошло. Но этот внезапный и решительный
отъезд обеспокоил их. Тотчас же они послали ему вслед, в родной
город на юге Германии, письма с подробными объяснениями по поводу происшедшего
недоразумения, почти нежные, заботливые письма; они спрашивали,
благополучно ли он доехал, как его здоровье, и даже изъявляли готовность
немедленно прервать свое пребывание за границей. Он не ответил. Они писали,
отправляли телеграммы: ответа не было. Только из конторы была получена
сумма, упомянутая в одном из писем, - почтовый перевод со штемпелем
фирмы, без письма, без привета.
Столь необъяснимое, тягостное положение вещей побудило их ускорить
отъезд. Хотя они известили заранее о дне своего возвращения, никто не
встретил их на вокзале и дома тоже ничего не было приготовлено: прислуга
уверяла, что старик рассеянно бросил телеграмму на стол и ушел, не сделав
никаких распоряжений. Вечером, когда они уже сидели за обедом, наконец
хлопнула входная дверь; они вскочили и побежали ему навстречу; он
посмотрел на них с изумлением, - по-видимому, он забыл о телеграмме, -
но никаких чувств не выразил, равнодушно дал дочери обнять себя, прошел
с ними в столовую и с тем же безразличием слушал их рассказы. Он ни о
чем не спрашивал, молча сосал сигару, на вопросы отвечал односложно, но
чаще пропускал их мимо ушей; казалось, он спит с открытыми глазами. Потом
он грузно поднялся и ушел в свою комнату.
Так продолжалось и в последующие дни. Тщетно встревоженная жена пыталась
поговорить с ним: чем настойчивее она добивалась объяснения, тем
упрямее он уклонялся от него. Что-то в нем замкнулось, стало недоступным,
отгородилось от домашних. Он еще обедал с ними за одним столом, выходил
в гостиную, когда бывали гости, но сидел молча, погруженный в свои
мысли. Он оставался ко всему безучастен, и тому, кому случалось во время
разговора увидеть его глаза, становилось не по себе, ибо мертвый взгляд
их, устремленный в пространство, не замечал ничего вокруг.
Странности старика вскоре стали обращать на себя всеобщее внимание.
Знакомые, встречая его на улице, украдкой подталкивали друг друга локтем:
почтенный старик, один из самых богатых людей в городе, жался,
словно нищий, к стене, в измятой, криво надетой шляпе, в сюртуке, обсыпанном
пеплом, как-то странно шатаясь на каждом шагу и почти всегда
что-то бормоча себе под нос. Если с ним раскланивались, он испуганно
вскидывал глаза, если заговаривали, он смотрел на говорящего пустым
взглядом и забывал подать ему руку. Сначала многие думали, что старик
оглох, и громче повторяли сказанное. Но это была не глухота: ему требовалось
время, чтобы очнуться от сна наяву, и посреди разговора он снова
впадал в странное забытье; глаза меркли, он обрывал разговор на полуслове
и спешил дальше, не замечая удивления собеседника. Видно было, что он
лишь с усилием отрывается от сонных грез, что он погружен в самого себя
и что люди для него уже не существуют. Он ни о ком не спрашивал, в
собственном доме не замечал немого отчаяния жены, растерянного недоумения
дочери. Он не читал газет, не прислушивался к разговору; не было
слова, вопроса, который мог бы хоть на мгновение пробить непроницаемую
стену его равнодушия. Даже дело, которому он отдал столько лет жизни, -
и оно стало ему чуждо. Изредка он еще заглядывал в контору, но, когда
секретарь входил в кабинет, он заставал старика все в той же позе: сидя
в кресле у стола, он смотрел невидящим взглядом на непрочитанные письма.
Наконец, он сам понял, что он здесь лишний, и перестал приходить.
Но вот чему больше всего дивился весь город: старик, никогда не принадлежавший
к числу верующих членов общины, вдруг стал религиозен. Равнодушный
ко всему и прежде не приходивший во время ни к обеду, ни на деловые
свидания, он не забывал в надлежащий час прийти в синагогу; там он
стоял, в черной шелковой ермолке, накинув на плечи белый талес, всегда в
одном и том же месте - где некогда стоял его отец, - и, раскачиваясь,
нараспев читал молитвы. В полупустом храме, где вокруг него слова гудели
чуждо и глухо, он больше, чем где-либо, чувствовал себя наедине с самим
собой; мир и покой заглушали его смятение, меньше давил мрак в собственной
груди; когда же читали заупокойные молитвы и он видел родных, детей,
друзей умершего, истово и скорбно совершающих обряд и вновь и вновь призывающих
милосердие божие на усопшего, глаза его увлажнялись: он знал,
что он последыш. Никто за него не помолится. И он набожно бормотал молитвы
и думал о себе как о покойнике.
Однажды, поздно вечером, когда он возвращался из своих скитаний по
городу, его застиг дождь. Старик, по обыкновению, забыл захватить зонтик;
извозчики предлагали свои услуги за небольшую плату, подъезды и
стеклянные навесы гостеприимно приглашали укрыться от внезапно разразившейся
грозы, но чудак невозмутимо шел и шел под ливнем. В помятой шляпе
образовалась лужа, с рукавов стекали ручьи ему под ноги; он не обращал
на это внимания и шагал дальше - почти единственный на опустевшей улице.
Промокший до нитки, похожий скорее на бродягу, чем на владельца нарядного
особняка, он подошел к своему дому. В ту же минуту у подъезда остановился
автомобиль с зажженными фарами, обдав его жидкой грязью. Дверцы
распахнулись, из ярко освещенной машины вышла его жена в сопровождении
какого-то важного гостя, услужливо державшего над ней зонт, и еще одного
господина; у самых дверей они столкнулись. Жена узнала его и ужаснулась,
увидев мужа в таком состоянии: насквозь мокрый, измятый, он напоминал
вытащенный из воды узел; она невольно отвела глаза. Старик сразу понял:
ей было стыдно за него перед гостями. И без горечи, без гнева, - чтобы
избавить ее от тягостной необходимости знакомить его, - он сделал еще
несколько шагов и смиренно вошел через черный ход.
С этого дня старик пользовался в собственном доме только черной лестницей:
здесь он был уверен, что никого не встретит. Здесь он никому не
мешал, и ему не мешали. Он перестал выходить к столу - старая служанка
приносила ему еду в комнату; если жена или дочь пытались проникнуть к
нему, он быстро выпроваживал их, несколько смущенный, но с непоколебимой
решимостью. В конце концов они оставили его в покое, отвыкли справляться
о нем, и он тоже ни о чем не спрашивал. Часто к нему доносились сквозь
стены смех и музыка из других, теперь уже чуждых ему комнат; он до поздней
ночи слышал шум подъезжавших и отъезжавших экипажей. Но так безразлично
ему было все это, что он даже не выглядывал из окна, - какое ему
до них дело? Только собака приходила иногда и ложилась перед кроватью
всеми забытого хозяина.
Он уже не испытывал боли в омертвелом сердце, но черный крот продолжал
свою работу и вгрызался в кровоточащие внутренности. Приступы учащались
с каждой неделей, и, наконец, измученный старик уступил настоянию
врача и подвергся тщательному осмотру. Профессор хмурился. Осторожно
подготовляя больного, он сказал, что необходима операция. Но старик не
испугался, он только грустно улыбнулся: слава богу, скоро конец! Конец
умиранию, приближается благостная смерть. Он запретил врачу сообщать об
этом семье, велел назначить день и приготовился. В последний раз он пошел
к себе в контору (где никто уже не ждал его и все смотрели на него,
как на чужого), сел еще раз в черное кожаное кресло, в котором он за
тридцать лет, за всю свою жизнь, просидел тысячи и тысячи часов, потребовал
чековую книжку и заполнил один из листков; чек он передал ошеломленному
размером вклада старшине общины. Эта сумма предназначалась для
благотворительных целей и для ухода за его могилой; уклоняясь от выражений
благодарности, он торопливо ушел; при этом он потерял шляпу, но даже
не захотел нагнуться, чтобы поднять ее. И так, с непокрытой головой, с
мутными глазами на желтом, морщинистом лице, он побрел (прохожие изумленно
смотрели ему вслед) на кладбище, к могиле родителей. Там тоже на
него с удивлением глядели любопытные. Он долго говорил с замшелыми камнями,
как говорят с живыми людьми. Извещал ли он о своем предстоящем
приходе, или просил благословения? Никто не слыхал его слов, только губы
шевелились, шепча молитвы, и все ниже опускалась голова. У выхода его
обступили нищие. Он стал поспешно вытаскивать из карманов монеты и бумажки;
когда он все уже роздал, притащилась древняя старуха, вся в морщинах,
и протянула руку. Он растерянно пошарил в карманах и ничего не
нашел. Только на пальце еще давило что-то тяжелое и ненужное - золотое
обручальное кольцо. Какое-то смутное воспоминание шевельнулось в нем, -
он поспешно снял кольцо и отдал его изумленной старухе.
И так, нищим, исчерпанным до дна и одиноким, старик лег под нож хирурга.
Когда старик пришел в себя после наркоза, врачи, ввиду тяжелого состояния
больного, вызвали жену и дочь, уже осведомленных об операции. С
трудом поднялись синеватые веки. "Где я?" - спрашивал взгляд, устремленный
на белые стены чужой комнаты.
Ласково наклонилась дочь над бледным, осунувшимся лицом. И вдруг что"
то вспыхнуло в потухших зрачках. Искорка света зажглась в них: вот же
она, любимая дочь, вот она, Эрна, нежное, прекрасное дитя! Медленно,
медленно шевельнулись горько сжатые губы - улыбка, едва заметная, давно
забытая улыбка тронула углы рта. И, потрясенная этим слабым, беспомощным
выражением радости, она наклонилась, чтобы поцеловать обескровленную щеку
отца.
Но вдруг - был ли то приторный запах духов, пробудивший смутные воспоминания,
или в дремлющем мозгу ожили давние мысли, - лицо больного,
только что сиявшее счастьем, страшно исказилось; синие губы гневно сомкнулись,
рука под одеялом судорожно дергалась, пытаясь подняться, словно
хотела оттолкнуть что-то отвратительное, все истерзанное тело дрожало от
волнения. - Прочь!.. Прочь!.. - едва слышно, но все же внятно лепетали
помертвевшие губы. И такое непреодолимое отвращение и мучительное сознание
невозможности бегства отразилось в чертах умирающего, что врач озабоченно
отстранил женщин. - Он бредит, - шепнул он, - лучше оставить его
одного.
Как только жена и дочь ушли, на лице больного появилось прежнее выражение
усталости и покоя. Он еще дышал - хриплое дыхание выше и выше приподнимало
грудь, вбиравшую в себя воздух, которым дышит все живое. Но
скоро она пресытилась этой горькой пищей, и когда врач приложил ухо к
сердцу старика, оно уже перестало причинять ему боль.
НЕЗРИМАЯ КОЛЛЕКЦИЯ
(Эпизод из времен инфляции в Германии)
На второй остановке после Дрездена в наше купе вошел пожилой господин.
Вежливо поздоровавшись со всеми, он пристально взглянул на меня и
еще раз кивнул мне особо, как доброму знакомому. В первый момент я не
узнал его, но едва он с легкой улыбкой произнес свое имя, я тотчас же
вспомнил: то был один из крупнейших антикваров Берлина, у которого я в
мирное время частенько рассматривал и покупал старые книги и автографы.
Мы поболтали немного о том, о сем. И вдруг совершенно неожиданно он воскликнул:
- Я положительно должен рассказать вам, откуда я еду. За всю мою
тридцатисемилетнюю деятельность мне, старому торговцу произведениями искусства,
ни разу не привелось пережить ничего подобного. Вы знаете, конечно,
что творится сейчас в антикварном деле; с тех пор как, подобно
легким газам, стала улетучиваться ценность денег, новоиспеченные богачи
воспылали страстно к готическим мадоннам, старинным изданиям, к картинам
и гравюрам старых мастеров; удовлетворить их нет никакой возможности,
того и гляди растащат весь домашний скарб. Дай им волю - они вынут у вас
запонки из манжет и унесут лампу с письменного стола. Так что раздобывать
товар становится все труднее и труднее. Простите, что я назвал товаром
столь священное для нас с вами сокровище искусства, но ведь это
злое племя до того довело, что гравюры древних венецианских мастеров начинаешь
рассматривать как эквивалент стольких-то долларов, а рисунок
Гверчино как некое воплощение нескольких сотен тысяч франков. От этих
одержимых манией приобретательства людей нег никакого спасения. Итак, в
одно прекрасное утро я увидел, что моя лавка сноса опустошена, и мне
впору было закрыть на окнах ставни, так стыдно и горько было видеть в
старой лавке, доставшейся моему отцу в наследство от деда, жалкие остатки
какого-то хлама, который в прежние времена даже старьевщик не положил
бы на свою тележку.
Среди этих грустных размышлений мне пришло в голову просмотреть старые
торговые книги в надежде отыскать кого-нибудь из прежних наших покупателей,
у которых, быть может, удастся выманить парочку-другую дубликатов.
Но списки старых клиентов представляют собой обычно, а особенно в
наше время, что-то вроде кладбища, так что почерпнул я из них не
очень-то много: большинство прежних покупателей умерли или вынуждены были
пустить свое имущество с молотка, у тех же немногих, которые устояли,
нельзя было и надеяться что-либо вытянуть. Вдруг мне попалась целая
связка писем одного из старейших наших клиентов. Я совсем позабыл о нем,
потому что с 1914 года, то есть с самого начала мировой войны, он ни разу
не обратился к нам с заказом или запросом. Переписка его с нашей фирмой
началась - я не преувеличиваю - лет шестьдесят тому назад! Он покупал
еще у моего отца и деда; но с тех пор как я начал работать самостоятельно,
он ни разу не побывал в нашей лавке. Все говорило о том, что это
в высшей степени своеобразный, старомодный человек, один из тех, увековеченных
кистью Мен" целя и Шпицвега типов, редкие экземпляры которых и
по сие время можно встретить в маленьких провинциальных городках Германии.
Письма его были написаны каллиграфическим почерком и очень аккуратно,
суммы подчеркнуты по линейки красными чернилами и во избежание каких
бы то ни было недоразумений повторены дважды, причем он использовал для
своих писем вывернутые наизнанку старые конверты и писал их на оставшихся
от чужих писем чистых листах. Все это вместе взятое свидетельствовало
о крайней мелочности и прямо-таки фантастической скупости безнадежного
провинциала. Подпись на этих своеобразных документах содержала, кроме
имени, полный его титул: "Советник лесного и экономического ведомства в
отставке, лейтенант в отставке, кавалер ордена Железного креста первой
степени". Отсюда можно было заключить, что если он еще жив, то ему, как
ветерану франко-прусской войны, теперь по меньшей мере лет восемьдесят.
Но этот до нелепости странный скряга проявлял подлинно незаурядный ум,
превосходное знание предмета и тончайший вкус, когда дело касалось коллекционирования.
Подсчитав одну за другой все его покупки почти за
шестьдесят лет, причем первая из них была оплачена еще старинными
зильбергрошами, я убедился, что этот маленький провинциал во времена,
когда за талер можно было купить целую кипу гравюр лучших немецких мастеров,
потихоньку составил себе собрание эстампов, которое заняло бы почетное
место в ряду нашумевших коллекций наших новоиспеченных богачей.
Ибо даже то, что он успел за полвека приобрести по дешевке только у нас,
представляло ныне огромную ценность, а ведь надо полагать, он не упускал
случая поживиться и у других антикваров и на аукционах. Правда, с 1914
года мы не получили от него ни одного заказа, но я слишком хорошо знаю,
что происходит в нашем деле, чтобы от меня могла ускользнуть продажа такой
крупной коллекции. Итак, либо этот странный человек еще жив, либо
коллекция находится в руках его наследников, решил я.
Дело это настолько меня заинтересовало, что на другой же день, то
есть вчера вечером, я не долго думай отправился в один из несноснейших
провиницальных городов Саксонни, и, когда я плелся с маленькой станции
по главной улице, мне казалось просто невероятным, чтобы где-то здесь,
среди этих пошлых домишек с их мещанской рухлядью, мог жить человек, обладающий
безупречно полной коллекцией прекраснейших офортов Рембрандта,
гравюр Дюрера и Мантеньи.
На почте, куда я зашел сегодня утром узнать, проживает ли в этом городе
советник в отставке такой-то, я, к удивлению своему, узнал, что
старик еще жив, и тут же, если говорить откровенно, немного волнуясь,
отправился к нему. Я легко нашел его квартиру; она помещалась на втором
этаже одного из тех немудреных провинциальных домов, какие в шестидесятых
годах наспех лепили архитекторы-спекулянты. Первый этаж занимал
портной, на втором же, на двери слева, блестела металлическая дощечка с
именем почтмейстера, а справа - фарфоровая с именем советника лесного и
экономического ведомства. На мой робкий звонок дверь тотчас же открыла
очень старая седая женщина в опрятном черном чепце. Я подал ей свою визитную
карточку и просил, можно ли видеть господина советника. Удивленно,
с явным недоверием взглянула она сначала на меня, потом на карточку;
в этом захолустье, в этом старомодном провинциальном доме приход постороннего
человека был, как видно, целым событием. Тем не менее старушка
любезно попросила меня подождать и пошла с карточкой в комнату; сначала
до меня донесся оттуда ее шепот, и вдруг раздался могучий грохочущий
бас: "А-а! Господин Р. из Берлина!.. Из большой антикварной фирмы...
Очень рад... прошу!" И тотчас же старушка засеменила в прихожую и пригласила
меня войти.
Я снял пальто и вошел. Посреди скромно обставленной комнаты стоял,
выпрямившись во весь рост, старый, но еще довольно крепкого сложения
мужчина с густыми щетинистыми усами, в отделанной шнуром домашней куртке
полувоенн
...Закладка в соц.сетях
