Жанр: Драма
Рассказы
...овал на это. Стоило ему ехать за тыщи верст, чтобы
попасть вот на такую войну, где фашистов и в бинокль не
видать, не то что простым, невооруженным глазом.
Сын деревенского грамотея, впоследствии лектора
райкомовской группы, Сергея Потаповича Растягаева,
Сергей Сергеевич спал и видел себя на войне, и только
возраст, и только год рождения - 1925 - удерживал его в
тылу. Он брал осадою военкомат ежемесячно, но пока не
сделался совершеннолетним, вынужден был учиться в
школе, затем работал военруком в этой же школе, потому
что всегда был отличником боевой и политической
подготовки.
В тот день, когда его наконец-то зачислили в военное
училище, мать слегла в постель, отец сердито сказал:
"Дурак! Ты же сломаешь себе шею на фронте. Работал бы
в школе. И потом...".
Сергей знал это "потом" - "и потом ты же нездоров".
С самого детства преследуют его этим "и потом...". Он
давно уже перемог в себе хворь. Он давно уже моется
ледяной водой, работает на турнике, бегает, прыгает,
стреляет, но, видите ли - "последствия...". Что за
комиссия, создатель, родиться в семье интеллигентов.
Всё-то они знают, и в тебе, и за тебя. И ах, ах, ты худ, ты
бледен, ты переутомился, ты недоедаешь...
Надоело!
Из училища Сергей писал родителям сдержанные,
почти суровые письма. И они так и не узнали и никогда не
узнают, как вышибал из него "высшее образование"
визгливый старшина Закорюченко, как он, не привычный
к голоду, страдал от недоедов и еще больше - от тупой,
затаенной злобы к его интеллигентским замашкам: "вы",
"пожалуйста", "позвольте", "будьте любезны"...
У него было увлечение и даже больше - его первая
любовь - худенькая, нервная студентка Валя. Вечером,
перед отправкой его на фронт, они целовались до
жаркости за старой баржей, вытащенной на берег реки, и
сквозь стиснутые губы Валя патриотически выдыхивала:
"Ты бей их, бей беспощадно!". А потом легла на песок и
сказала, что она желает принадлежать только ему одному
и готова на все.
Сергей застеснялся, сконфузился, стал почему-то
извиняться, они ушли с берега молчаливые и
пристыженные. Валя писала ему на фронт каждый день,
влюбленность их росла от письма к письму, где-то,
глубоко затаенное, жило в Сергее сожаление о том, что
ушли они тогда от баржи просто так, и еще он очень
сожалел, что не может написать ничего такого,
выдающегося о своих делах на войне, до лжи он
скатиться не мог. Он открыто презирал солдат, которые в
письмах к заочницам городили о войне черт-те что, и те,
судя по ответам, верили всем этим небылицам,
восхищались солдатами и боялись за них.
Впрочем, на фронте Сергей был всего неделю,
прибыл он в артбригаду с пополнением, прибыл явно не
по назначению, потому что прошел общевойсковую
подготовку и, вроде бы, все знал и умел, на самом же
деле ему, как и многим его сверстникам, предстояло
набираться ума, приобретать опыт в боевой обстановке,
если обстановка позволит, если командиры-стервятники
не стравят его, сверхзеленого, неустрашимого бойца, в
первом же бою.
При форсировании реки проломился и утонул вместе
с оружием подо льдом командир взвода управления
дивизиона майора Проскурякова. Достали из-подо льда и
орудие, и тело офицера, орудию-то что, отчистили,
смазали, но стылое тело человека закапывать пришлось.
Бойцы вспоминали нечасто своего взводного, на нового
младшего же лейтенанта косились, слушались его
неохотно, иногда в пререкания с ним вступали, майор
Проскуряков, вроде бы, и совсем не замечал.
В бою, что был третьего дня, младший лейтенант не
участвовал, майор Проскуряков отослал его в бригаду с
донесением, с пустыми ящиками, бочками, гильзами,
пока все это утильсырье младший лейтенант сдавал, а
взамен получал сухари и несколько десятков снарядов,
бой уже кончился, все убитые были похоронены, раненые
отправлены пешком и на попутных машинах в тыл,
потому как майор Проскуряков берег горючее, снаряды,
патроны и дал под раненых всего одну машину, у которой
были цепи.
Младший лейтенант Растягаев уже подробно изучил
все местечко и даже подходы к нему и отходы от него,
объекты и пункты, на которые можно было бы залезть для
наблюдения, осмотреться и уложить, коли надо,
противника. Дорога по местечку проходила одна. И была
она без всяких затей - у нижнего мостика, где сливались
ручьи, она ныряла под свод тополей, на дальнем конце,
почти уже на горбине холма, вытекала из тополей и
забирала влево, сваливалась за бугор, собрав по пути
дорожки-тропы, терялась вдали.
Вот тут-то, на этом бугре, на глубоко продавленной
дороге, младший лейтенант вдруг увидел крытую
машину. Она буксовала, из-под колес шел дым, летели
ошметья грязи, какие-то люди суетились вокруг с
лопатами. Рыло у машины было тупое, шофер сидел не
на том месте, где сидеть положено. Младший лейтенант
Растягаев тряхнул головой и вдруг осознал, что это не
наваждение, это немецкая машина, техника врага. Он
отнял бинокль, машина сразу отскочила далеко и стала
величиной с чемодан, люди с мух величиною.
- Товарищи! - сдавленным голосом крикнул
младший лейтенант. - Немцы!
Два солдата, упрятавшихся возле глиняной стены
под пластушинами - тюфяками камыша, сброшенного с
крыши склада, разом вскочили, стали искать винтовки.
- Где немцы? - спросили они, оглядываясь по
сторонам.
Младший лейтенант сначала показал им рукой, потом
стал совать ближе к нему стоявшему солдату бинокль. Но
тот отстранил руку взводного с биноклем, прислонил
ладонь к глазам.
- Буксуют, - буркнул он своему товарищу и стал
выплевывать изо рта насыпавшуюся ость, затем
высморкался, утерся подолом изрешеченной от табачных
искр гимнастерки, товарищ его принялся закуривать вяло
и сонно.
- Как же!.. Уйдут ведь! - пролепетал вконец сбитый с
толку младший лейтенант Растягаев. - Немцы, фашисты,
говорю, уходят! - громче, как глухим, крикнул он.
- Ну и хер с ними! - буркнул тот солдат, что
закуривал, другой даже и не пошевелился, по тому, как
оттопырилась и отодвинулась его нижняя губа, видно
было, что он сразу и уснул. Это совсем уж озадачило
младшего лейтенанта.
- Как же... Доложить надо... Фашисты же...
- Да не уйдут оне далеко, - должно быть, утешая
командира, махнул рукой солдат, - а докладывать, чего
докладывать? Видят. Не слепые.
- Видят! - поразился младший лейтенант. - Видят
и... ничего... никаких мер!
- О господи, да какие еще меры-то надо? Угомонись
ты, младший лейтенант, навоюешься еще.
И тут младший лейтенант не выдержал:
- Во-первых, не "ты", а "вы"! Во-вторых, - младший
лейтенант прищурился, - во-вторых, бросьте папироску.
И встать! Встать, говорю!
Солдат ухмыльнулся, нехотя встал, но цигарку не
бросил, спрятал ее в рукав, и теперь дым валил у него изпод
гимнастерки в дырявый ворот, точно в трубу.
- А вам что, отдельную команду подавать? -
закричал младший лейтенант на второго солдата,
совершенно уверенный в том, что тот вовсе не спит, но
притворяется.
- Игнат, - толкнул спящего товарища ногой солдат,
- вставай! Строевой будем заниматься...
- А пошли вы, - пробурчал Игнат, - неча делать, как
шутки шутить.
- Что-о? Шутки? Встать!
- Ну встал, встал, чего разоряться-то? - заворчал
солдат, усаживаясь и отыскивая глазами провалившуюся
в камышовые снопики пилотку. - Ровно белены объелся,
орет и орет.
Между тем, немецкая машина продвинулась выше по
бугру и вот-вот могла перевалить за него и скрыться. И
тут младший лейтенант вспомнил про пушку, стоявшую
за сараем.
- За мной! - с остервенелым свистом скомандовал
он солдатам. Те пожали плечами, вскинули на плечи
винтовки и почти пустые вещмешки, пошли за сарай.
- Лопатки есть? А ну, выкапывай сошники!
Разворачивай орудие! К бою!
- Не стоит, младший лейтенант! Не нужно бы этого!..
- Молчать!
- Ну, молчу, молчу.
Солдат, что был помоложе, однако, увлекся
намерением младшего лейтенанта, стал быстро
выкапывать сошники.
- А что? Мы ее сейчас. А Игнат?
Игнат ничего не ответил, мотнул головой напарнику,
налегли на пушку втроем, с сопением развернули, нехотя,
ворча, Игнат начал вкапывать сошники немецкой пушки.
- Как стрелять-то? Прицел-то немцы унесли.
- По стволу, товарищ боец, по стволу, - прищелкнул
пальцем младший лейтенант Растягаев. Он уже перестал
сердиться и шуметь. И ему даже нравился этот грубоватый
Игнат. Таким и должен быть бывалый, все повидавший,
все испытавший фронтовик. Если он, младший лейтенант
Растягаев, вспылил, так чего не бывает в боевой
обстановке.
- По стволу трудно. По стволу только в кине
стреляют. С прицелом и то чаще мажут, чем попадают...
- Да что вы все ворчите, ворчите! Снаряд! Зар-ряжать!
- прокричал младший лейтенант.
- Ну нате, нате, повоюйте! - Игнат сунул длинную
гильзу со снарядом в ствол пушки и закрыл замок.
Второй солдат крутил ручку, наводил, младший
лейтенант Растягаев смотрел на ствол и, разом
побледнев, командовал:
- Выше, выше. Еще чуть выше. Стой! Влево
немножечко. Стой! Стреляю! - он пошарил кнопку, нашел
ее пальцем и совсем уж глухо, одними губами добавил:
- Произвожу выстрел! - И, зажмурившись, даванул
кнопку.
Пушка ударила звонко, резко. Снаряд разорвался
далеко за бугром, взметнулся там метлою взрыв и тут же
вместе с долетевшим звуком развалился в пухлый гриб,
такой гриб на родине Растягаева называют дурно -
бздёхом.
Люди возле тупорылой машины засуетились,
забегали.
- Ага-а! - закричали разом молодой солдат и
командир, у которого азартно засверкали глаза. -
Товарищ боец, наводи! - скомандовал он.
- Вас как зовут-то, товарищ младший лейтенант? -
простодушно спросил командира молодой солдат и сам
представился, не дожидаясь ответа: - А меня Леонидом
зовут, Ленькой, значит.
- Оч-чень хорошо! Рад познакомиться в боевой
обстановке. Моя фамилия Растягаев. Младший лейтенант
Растягаев. - И тут же подтянулся, крикнул: - За-аряжай!
- Не надо бы больше стрелять, супротивника
насторожим, - отводя глаза в сторону и нехотя засовывая
в ствол снаряд, опять забубнил Игнат.
- Да что вы в самом-то деле! - окончательно
разозлился младший лейтенант и торопливо даванул
кнопку, забыв сделать доводку.
Когда дым отнесло от дульного тормоза, Игнат
сокрушенно развел руками:
- Ну вот, в избу попали, а там, может, люди, дети...
Младший лейтенант Растягаев пошарил глазами по
кромке местечка, разубедиться хотел в содеянном и
неожиданно заметил провал в темной соломенной крыше,
обозначенной вывернутой изнанкой соломы, и по этой
светлой соломе виляющий хвост белого дыма, затем
разом вспыхнувшее и тут же померкшее от солнца пламя.
- Дайте уж лучше я, - оттер младшего лейтенанта от
пушки Игнат и стал стрелять ловко и быстро.
Снаряды рвались на бугре, вдали от машины, но с
каждым выстрелом младшему лейтенанту казалось, что
сейчас, следующим выстрелом они непременно попадут
в фашистскую машину, наверное, с теми самыми
солдатами, что ломали мостик, машина, может, и с
радиостанцией, над нею, вроде бы, антенна видна.
Хорошо бы захватить радиостанцию с обслуживающим
персоналом. Возле машины суетилось человек пять - не
меньше, сейчас вон в колее, в грязи лежат, не двигаются,
прижало их.
Пушка тявкала злобно и недовольно, снаряды все
ложились далеконько от цели. От колонны бежал солдат
и что-то кричал, махая рукой, как будто затыкал ладонью
трубу. Перестали стрелять.
- Эй, - кричал солдат, - зачем ерундой
занимаетесь? Товарищ майор ругаются.
- Скажите товарищу майору, - уничижительно
сощурился младший лейтенант Растягаев, - когда
противник уводит свою технику, и если враг не сдается,
как говорил АэМ Горький, его нужно остановить,
уничтожить, но не спать. И... Кругом!
Игнат усмехнулся, качнул головой, Ленька
подтянулся и то ли в шутку, то ли всерьез спросил:
- Еще стрелять?! Подбавим им вони в штаны...
- Давай!
Они выстрелили два раза, пока посыльный из
дивизиона вернулся к машине Проскурякова и слово в
слово доложил ему сказанное младшим лейтенантом. А
слово в слово он доложил, потому что ему давно никто
не давал такой издевательской команды: "Кругом!" - и
еще потому, что давно и прочно засел в денщиках майора
и до косточки знал его.
- Что-о? - взъярился майор. - А ну вернись и скажи
этому вояке, чтоб он явился ко мне!
Солдат с радостью кинулся выполнять поручение, в
это время далеко за бугром хрипло, немазанно
заскрипело, и едва солдат успел броситься под машину, а
майор Проскуряков выскочить из "студебеккера", как на
колонну обрушился залп шестиствольных минометов.
Разом все стихло. Валились, и шлепалась грязь комками,
оседали пыль и дым. Один только залп. У немцев тоже
было плохо с боеприпасами, но и этим залпом перебило
колонну пополам, словно ящерицу посередине, осела
назад и чадно задымилась грузовая машина, закричали
раненые, машины в колонне дернули которые вперед,
которые назад от горящего "зиса". Бойцы из-за борта его
вытащили двоих убитых, да на обочинах поля затихло
еще несколько человек, на них от горящей стерни
загорелись волосы и гимнастерки от плеснувшего из бака
подбитой машины горючего.
Внизу, у моста, пошла работа спорее, не то что до
залпа, подстегнуло, шоферы сделали то, что давно
должны были сделать, - разогнали по полям машины,
подыскивая место и средство для их маскировки,
"катюши" отъехали за обезглавленные зерносклады,
солдаты, на ходу вбивая диски в автоматы, устремились
за сарай, к только что стрелявшей трофейной пушке. Все
это майор Проскуряков успел увидеть, пока поднимался с
земли, тут же понял, конечно, уразумел, зачем бегут так
прытко, яростно бойцы с автоматами к клуне, а поняв,
закричал:
- Стой! Стой, говорю!
Его не слышали или не хотели слышать. От всей
колонны уже густо спешил к трофейной пушке народ,
матерясь и грозно размахивая оружием.
Майор Проскуряков вдруг понял, что криком тут не
воздействовать, не тот момент, и тоже побежал к пушке.
Был он уже тучен, одет по всей форме и давно не бегал,
потому что командиры бегом бегают только при
отступлении на войне, в наступлении в основном
рядовые по приказанию бегают и без приказания, по
делу, но чаще без дела. Майор почувствовал, что прыти
его не хватит обогнать солдат, особенно молоденьких,
что младший лейтенант Растягаев, по всей вероятности,
отвоевался. Тогда он на ходу отстегнул кобуру, с трудом
выдернул присохший к коже пистолет и выпалил всю
обойму в небо, пытаясь обратить на себя внимание,
отвлечь хоть ненадолго людей. Но и это не помогло.
Пушку уже заслонило топчущейся вокруг нее серой
толпой, Проскуряков услышал:
- Бра-а-а-атцы, помилосердствуйте, - голос
сохлый, в голосе этом была уже безнадежность, так мог
кричать только бывалый, знающий людскую стихию
человек.
Этот крик подстегнул Проскурякова. Где-то взялись
еще силы, он ворвался в круг, расталкивая бойцов. Били
двух солдат, старого и молодого. Младший лейтенант
Растягаев, отброшенный к клуне, рылся в пыльных
связках камышей, стараясь подняться с колен, и одной
рукой утирал разбитый нос, другой судорожно
выдергивал, к счастью его, зацепившийся в кирзовой
кобуре, вышедший из обихода наган. Еще миг - и никого
уже остановить было бы нельзя.
- Прекратить! Стой! - сжавшимся от одышки
голосом гаркнул Проскуряков, крикнул всем, но бросился
на комвзвода, вывернул у него наган из руки и уже
инстинктивно, просто по командирскому наитию, крикнул
визговато: - Смирно! - И прибавил толстущее
ругательство, хотя не был ругателем, боролся с
матершинниками в своем окружении, наказывал их. -
Смирна! - Повторил он менее повелительно. - Все
смирно!
Среди бледных, трясущихся в злобе бойцов
произошло замешательство, двух солдатиков перестали
катать по земле, бить и пинать. Нужно было сейчас же,
немедленно, пока не заорали горлопаны, давать
удовлетворение этой усталой и оттого разом
осатаневшей толпе, именно уже толпе, но не воинской
команде. Майор как можно строже, не особенно громко
произнес:
- Младший лейтенант Растягаев, вы арестованы!
Пищенко! - позвал он своего денщика, - уведи
младшего лейтенанта!
Пищенко возник откуда-то мгновенно и звонко
крикнул, вскинув к пилотке руку:
- Есть! - А Растягаеву сквозь зубы процедил: - Н-ну,
пас-с-кудник, ну, шкода, будет тебе баня.
Два избитых солдата между тем уже уселись на
земле, младший из них, с оторванным карманом
гимнастерки, собирал вывалившиеся письма, карточки и,
горько плача, вопрошал:
- За что же нас, дядя Игнат? За что, а?
Игнат шарил большими, запачканными копотью от
гильз руками по столбцу гимнастерки, пытался застегнуть
ее, но пуговица на гимнастерке осталась всего одна, и он
ее то застегивал, то расстегивал. Под глазом у него
вздувался и начинал окалинно синеть фонарь, совсем
неуместный и нелепый на его большом лице, усатом,
строгом от глубоких морщин и лучистых заморщинок у
глаз.
Кругом стоял крик. Так всегда - солдат перестал
действовать руками, переходит на глотку:
- Повоевать захотели, суки!
- Старый хрыч, туда же!
- Сколько людей зацепило из-за них...
- Задрыги! Майору спасибо говорите, а то бы...
- Игрушку нашли! Войной балуются.
- Будто не успеют!
- Лейтенантишко-то орден захотел!
- Ну, один орден по морде уже получил!
- Дурак он, по молодости лет, а этот-то, старый
хрыч, куда лез?
Слов было много, ругательств, попреков того больше,
но главное уж прошло, схлынула озверелость, съежилась,
опускалась шерсть на загривке. Старый солдат,
почувствовав это, сказал еще раз:
- Простите, братцы. Винюся. Я виноват, не очурал
младшего лейтенанта. И этот еще вьюнок, - сверкнул
Игнат глазами на товарища. - Пошли уж...
От колонны уже густо набежало к пушке народу, все с
серьезными намерениями.
Майор Проскуряков, дождавшись, когда уйдут
избитые солдаты, громко и строго попросил:
- Прошу расходиться, товарищи, и готовиться к
маршу.
- Я не хочу. Я не буду! - уже по-мальчишески
вызывающе звонко закричал младший лейтенант. - И
никуда не пойду. Я драться, я воевать до последнего
вздоха буду! - Пищенко подтолкнул его, он едва не упал,
уронил пилотку, подняв ее, отряхивая о колено, еще
звончее закричал: - Воюете четвертый год и еще десять
лет провоюете...
Майор приостановился, смерил с ног до головы
младшего лейтенанта и внятно, всем слышно произнес:
- Го-овнюк! - и пошел быстро к сыто урчащему
заведенному "студебеккеру".
Пищенко строго и тоже чтоб всем слышно было
прокричал младшему лейтенанту:
- Идите, быстро идите в кабину, а то, неровен час,
допекете людей, сократят они вам срок войны!
- Как это сократят?
- Очень просто! Шлепнут и закопают вместе с теми
вон, кого по вашей милости убило, и напишут на фанерке:
"Пал смертью храбрых в борьбе с гитлеровскими
захватчиками", и маме не объяснят, как пал. Пал и пал...
- Пищенко был въедливый человек, но любил майора и,
отворачиваясь, добавил: - А товарищ майор, между
прочим, еще на Хасане ранен... - и еще, помолчав,
добавил: - А ругаются по-черному товарищ майор
исключительно редко.
До вечера просидел Растягаев в кабине машины. К
сумеркам был налажен мост, колонна втянулась в
местечко Грицев. Там солдаты из других, более прытких
частей распределились уже по хатам, заняли оборону на
высоте, протянули связь к артиллеристам, был отряжен
транспорт за снарядами, за горючим и за продуктами.
Младшему лейтенанту Растягаеву вернули наган,
передали приказание ехать на газушке взвода управления
за этим самым транспортом. Не самовольничать,
выполнять ответственное задание и во что бы то ни стало
привезти побольше снарядов и сухарей. Ехидный
Пищенко передал слова майора Проскурякова: "Чтобы вы
в дороге обдумали свое поведение".
Младший лейтенант Растягаев с распухшим носом
хрястнул дверцей кабины газушки, велел шоферу
трогаться и подумал, что слова Пищенко, сказанные ему
на прощание, вовсе и не слова майора, самогo этого
командирского холуя слова, но обмозговать все же коечто
было необходимо.
"Знамя" 2001, №1
Виктор Астафьев
Улыбка волчицы
Тимофей Копылов, работавший на метеорологическом посту, верстах в семнадцати от
новопоселения Уремки, где проживал и нес егерскую службу его друг детства, однорукий
Карпо Верстюк, не раз и не два говорил, что волки обладают способностью ощущать или
чувствовать перспективу. Верстюк, высланный с Украины в Сибирь еще в тридцатые годы
вместе с батьком, маткой и целым детским выводком, едва ли не единственный из того выводка
и уцелевший, как и полагается хохлу, был упрям до остервенения, отшивал Копылова на давно
здесь привычной смеси украинского и русского языка: "Я на тоби смеюсь".
Вечор Копылов вызвал по рации Верстюка:
- Заводи свою таратайку, приезжай, тогда посмотрим, кто на кого будет смеяться.
* * * *
Еще в старом, не затопленном селении под названием Уремка, Копылов и Верстюк
учились в одной школе, сидели за одной партой. Копылов списывал у Верстюка по арифметике,
затем по алгебре и геометрии, Верстюк у Копылова - по русскому языку, литературе и
истории. И так вот, союзно действуя, подсказывая один другому, списывая друг у друга, едва
они не закончили семилетку. До самой войны и работали они вместе, на сплавном участке, и
"всю дорогу", выражаясь по-современному, то есть с самого детства спорили, дрались, и никто
никого победить не мог, потому как дрались они вроде бы азартно, да без остервенения: кто-то
с кого-то шапку сшибет, ворот у полушубка оторвет, но чтоб голову проломить или зубы
выкрошить - до этого дело не доходило.
Когда на войну сходили и один вернулся кособоким, другой без руки - драться
перестали, надрались, говорят, хотим мирной жизни. Ну а спорить - чем дальше жили, тем
горячее спорили. И жен себе завели таких же, зевастых, заводных, в работе хватких. Когда
рукотворным морем, хламным водохранилищем затопило Уремку и развело Копылова с
Верстюком, они тосковали друг по дружке, при всякой удобной оказии норовили повидаться и
"покурить" вместе. Жены, те если месяц не повидаются, не поорут одна на другую, от окна не
отходят, плачут, проклиная тех, кто затеял великую стройку, пустил родное село на глубокое
дно, поразбросал уремцев по белу свету.
Летом друзья встречались чаще: то Верстюк, мотаясь по горам и тайге, ночевать на
метеорологический пост вдруг спустится, то жену на моторке по ягоды, по грибы притартает,
то сама Копылиха в сельпо снарядится за покупками.
Но как зима ляжет, всякое сообщение замирает - нет дорог по водохранилищу: тороса,
хлам лесной, полыньи от изверженных известковых вод, да и безлюдье не давали
организоваться никакому твердому и безопасному пути по широкому полю льда.
Однако, лет с десяток уже, Верстюк обзавелся вездеходом, усовершенствовал его, довел
технику до масштабов все- и вездепроходимости, и работа егеря активизировалась, жизнь
пошла веселее и беспокойнее.
Волки, когда-то обретавшиеся в предгорьях и по лесостепям, ближе к овечьим отарам, ко
всякой доступной живности, теснимые людьми, автомашинами и вертолетами, с появлением
огромного водохранилища провели перестройку в соответствии с условиями обитания,
подвинулись жить и промышлять к пустынным, зверем и птицей богатым берегам.
Объединившись в стаи, волки зимней порой успешно охотились на маралов, косуль и
даже случалось на лосей. Часть стаи с "бригадиром" во главе переходила водохранилище,
залегала там, иногда во вмерзшие в лед тороса, в таежный хлам, иногда и просто на чистине
лежат волки, припорошенные снегом, не шевелятся, терпеливые они охотники.
Другая половина стаи в это время выслеживала зверя, тропила, поднимала его и
нетерпеливо, умело вытесняла жертву из тайги на лед.
Выдравшийся из гор и леса марал на просторе чувствовал себя вольно, стремительно
уходил от преследователей на другую сторону водохранилища, чтоб снова скрыться там, в
горах, в привычной тайге, и вдруг перед ним из снега восставал волчий, хорошо
организованный отряд. Уверенно брали волки марала в кольцо, до хрипа его загнав,
пружинисто бросались под горло, на загривок, валили на лед. Потом, голодно поскуливая,
кружили звери вокруг дымящегося кровью марала, жадно хапали ртами красный снег,
дожидаясь загонщиков, которые, клубя белый бус, катились во главе со старой волчицей к
месту своего пиршества. С ходу, с лету, с треском рвали они кожу зверя, выхватывая горячие
куски мяса, урчали, заглатывали их, захлебываясь маральей кровью и собственной слюной.
Схватив карабин, одышливо дыша раскрытым ртом, Копылов спешил к месту схватки.
Волки даже уходить не торопились, кушали себе спокойненько, вскидывая морды, забрасывали
в себя красные куски, хрустели хрящами, сухожилиями и костями, что по зубу, потом
тяжеловато, россыпью трусили по белому полю к берегу, на ходу вытирая окровавленные
морды о снег.
Копылов начал догадываться: среди волков появились собаки - диким зверям до такой
тонкой тактики и наглой практики своим умом пока еще не дойти.
На участке Верстюка резали волки живье, можно сказать, безнаказанно. Полезный скот
люди порешили и съели сами. Уходя в города, рассеиваясь по свету, уремцы, как и везде по
Руси, кошек и собак бросали на произвол судьбы. Бороться с так хорошо сплоченной волчьей
ордой было трудно, почти невозможно. От бессилия, от бессонных ночей, от напрасных погонь
егерь Верстюк почернел, исхудал, выветрился, нервным сделался, а тут еще "той бродяга",
Копылов со своей "перспективой"!
Ну хоть на пенсию уходи!
* * * *
На сей раз Верстюк даже и не спорил с Копыловым, грустно слушал его сперва по рации,
затем на метеопосту, кивал головой, ронял: "Н-н-на... Ох же ж и брехать ты, Тимохвей! Тоби ж
полковым комиссаром було б само раз, а ты пэтээру на горбу по усему хронту!.. Н-н-на...
Ох-хо-хо-о! Шо? Шесть? Ты ж по математике усю дорогу списував, но так до дэсяти считать и
не навчивсь. Шо? Зарплату считать умеешь? А та ж твоя зарплата! Ниякой школы иэ трэба, шоб
ии счести. У мэни? Та тэж одно названье - зарплата..."
Копылов втолковывал Верстюку, что с вечера водохранилище перешли шесть волков.
Верстюк знал, что Копылов не брешет, но суперечил ему, не соглашался; иначе бы и не был
Верстюком, а каким-нибудь Сидоровым или Шендеровичем был. Спускаясь от метеопоста на
лед, все ворчал и ворчал Верстюк в том роде, что Копылов доспится до того на своем посту под
названием "не бей лежа
...Закладка в соц.сетях
