Жанр: Драма
Рассказы
...сно вращающейся планете.
"Та хай вона живе и пасется!" - едва ли не вслух сказал Карпо Верстюк.
Но в это время на мысу, за метеопостом, гулко, раскатисто ахнуло - это из двустволки
двенадцатого калибра ударила Копылиха.
Вот еще одно противоречие жизни: мышей баба боится, но на волков ходит!..
Верстюк начал поднимать карабин. Успокоившаяся было волчица вновь шевельнула
хвостом, сметая из-под себя крошки камней, палую хвою и серый с песком перемешанный снег.
Зубы ее снова оголились в просительном, извиняющемся оскале. И снова волной жалости
омыло сердце человека. Но меж оголившихся, острых, еще молодых зубов волчицы багровела
поедь. На серых волосьях вокруг хваткого рта, хищно заваливающегося в углах, смешанная с
дикой пеной, желтела застывшая мокрота. Из нее, из этой пены, торчали как бы обмакнутые в
красное волосья, уже чуткие, звериные. Волчица не успела обиходить себя, не вытерла мокрую
морду о белый снег. Каждый острый волосок полнился от корней бесчувственным каменным
налетом. И на каждом заостренном кончике волоса ягодкой алела капля крови, отчего серая
морда выглядела алчно, и притворно притухшие глаза не могли ее загасить. Лукавое собачье
притворство плохо давалось беспощадному зверю.
Карпо Верстюк и в самом деле был человеком чувствительным, слезливым от прожитых
лет и потерь, от расслабляющего действия киноискусства. Но перед ним юлил хвостом,
лицемерил враг, и он приставил карабин к плечу...
Виктор Астафьев
Шинель без хлястика
Была вечеринка. Мать хлопотала возле стола и танцевала с сыном, который только что
окончил десятилетку и пригласил к себе первых в жизни гостей: парней и девушек, таких же,
как он, вчерашних школьников.
Мать разрумянилась, повеселела, и седина, пропахавшая ее голову большими бороздами,
стала особенно заметной. Может быть, оттого, что проглянуло в глазах, в улыбке матери что-то
такое девчоночье, юное, безвозвратно ушедшее или навсегда спрятанное.
И сын вдруг подумал: а мать-то у него еще довольно молодая.
Она же весь вечер дотрагивалась до него рукой, точно в чем-то удостоверивалась:
- Ну вот, ты у меня уже взрослый.
Перед сном она, как обычно, зашла к сыну в комнату. Она подумала: поцеловать его на
ночь, поправить подушку, одеяло и успокоенно уйти. Но она не поцеловала его и не поправила
подушку. Она села на его кровать, и сын заметил, что румянца на ее щеках уже нет и что у нее
очень тревожный взгляд, и она беспрестанно поправляет волосы.
- Что ты, мама? - спросил он.
Мать ничего не ответила и долго сидела потупившись. Потом провела рукой по глазам,
будто стерла с них что-то и потребовала:
- Слушай. Ты уже взрослый, - она на минуту смолкла, задумалась. - Есть на моей
душе груз, который долго пригибал меня к земле, впрочем, он пригибает и сейчас тех матерей,
которые растят детей без отцов... - она заговорила, как в университете, в аудитории, где
работала преподавателем.
Он знал, что так, скованно, она будет говорить минуты две-три, а потом освободится от
застенчивости и появится в ее глазах, в ее голосе та задумчивость и теплота, которая покоряла
людей, слушавших ее. Но сегодня в ее голосе была грусть, только грусть, потому что она
рассказывала очень грустную историю.
Она рассказывала о том, как приехала с фронта, без медалей и орденов, с одним свертком
на руках. В этом свертке, укутанный в бязевые портянки, пищал он, ее сынишка.
У нее не было ничего: ни дома, ни работы, ни денег. Был только сын, и она стала жить для
него. Она поступила в университет, и они вдвоем с сыном жили на стипендию и на те пайки,
которыми время от времени их подкармливали профсоюзный и комсомольский комитеты.
Они жили на частных квартирах, и им все время отказывали, потому что сын был
болезненный и крикливый. Кроме того, она не могла хорошо платить за квартиру. А еще ей
отказывали потому, что хозяйки вечно ревновали к ней своих мужей и следили за
квартиранткой, как шпионы.
Мужики наперебой ластились к ней. Она их прогоняла. А те за это грубо обзывали ее.
Сначала она плакала, давала тому или иному прилипале по морде, а больше терпела и
постепенно свыклась со своей бедой, и уже не лила слез, не дралась и научилась делать
невозмутимый вид. Вот только сердце у нее рано начало сдавать, может быть, потому она
осталась на всю жизнь худенькой, заморенной.
Университет она закончила с отличием, стала работать. Все образовалось и даже как-то
перекипело, ссохлось. Она ни в чем не раскаивается и ни о чем не жалеет.
Впрочем, нет. Об одной вещи жалеет. Она жалеет свою солдатскую шинель. В этой
шинели она ползала по передовой и вынесла на ней того, кто стал отцом ее единственного
сына. Под этой шинелью она спала, любила и родила своего ребенка.
Однажды ей стало нечем кормить сына, не на что было выкупить горячее питание из
детской кухни. На дворе был март, и она решила, что холода уже кончились, отнесла шинель на
рынок и отдала за бесценок, потому что в ту пору и на рынке продавалось много шинелей,
почти новых и с хлястиками.
Ну вот и все.
Что же касается того, кто был его отцом, пусть он не думает о нем, как другие, плохо. Она
твердо верит: если бы он остался жив, нашел бы их.
- Вот и все, - со вздохом повторила она и опять поправила волосы. Потом опустила
худые руки на колени. - Теперь тебе станет тяжелее, а мне легче, - она тряхнула головой. -
Ничего не поделаешь, так положено в жизни - делить все пополам.
Она ушла к себе, первый раз в жизни не поцеловав на ночь сына. Она только пожала ему
руку, как это делают настоящие друзья, и ушла.
А он лежал в темноте и думал о том, что первая седина у матери, наверное, появилась в
тот день, когда она продала шинель. И еще он думал о том, что ему надо прожить очень
большую жизнь и страшно много сделать, чтобы сполна оплатить ту солдатскую шинель без
хлястика.
1958
Виктор Астафьев.
Ясным ли днем
Памяти великого русского певца Александра Пирогова
И в городе падал лист. С лип - желтый, с тополей - зеленый. Липовый
легкий лист разметало по улицам и тротуарам, а тополевый лежал кругами возле
деревьев, серея шершавой изнанкой.
И в городе, несмотря на шум, суету, многолюдство, тоже сквозила печаль,
хотя было ясно по-осеннему и пригревало.
Сергей Митрофанович шел по тротуару и слышал, как громко стучала его
деревяшка в шумном, но в то же время будто и притихшем городе. Шел он
медленно, старался деревяшку ставить на листья, но она все равно стучала.
Каждую осень его вызывали из лесного поселка в город, на врачебную
комиссию, и с каждым годом разрасталась в его душе обида. Чем прибранней
становился город, чем больше замечал он в нем хороших перемен, наряднее
одетых горожан, тем больше чувствовал униженность и обиду. Дело дошло до
того, что, молча терпевший с сорок четвертого года все эти никому не нужные
выслушивания, выстукивания и осмотры, Сергей Митрофанович сегодня спросил у
врача, холодными пальцами тискавшего тупую, внахлест зашитую култышку:
- Не отросла еще?
Врач поднял голову и с пробуждающимся недовольством глянул на него:
- Что вы сказали?
И, непривычно распаляясь от давно копившегося негодования, Сергей
Митрофанович повторил громче, с вызовом:
- Нога, говорю, не отросла еще?
Врачи и медсестра, заполнявшая карточки, подняли головы, но тут же
вспомнили о деле, усерднее принялись выстукивать и выслушивать груди и спины
инвалидов, а медсестра подозрительно уставилась на Сергея Митрофановича,
всем своим видом давая понять, что место здесь тихое, и если он, ранбольной,
выпивший или просто так побуянить вздумал, она поднимет трубку телефона,
наберет 02 - и будь здоров! Нынче милиция не церемонится, она тебя,
голубчика, моментом острижет и дело оформит. Нынче смирно себя вести
полагается.
Но медсестра не подняла трубку, не набрала 02, хотя сделала бы это с
охотою, чтоб все эти хмурые, ворчливые инвалиды почувствовали, к какой
должности она приставлена и какие у нее права, да и монотонность
писчебумажной работы, глядишь, встряхнуло бы.
Она шевельнула коком, сбитым наподобие петушиного гребня, заметив, что
инвалид тут же сник, не знает, куда глаза и дрожащие руки деть. И взглядом
победителя обвела приемную залу, напоминавшую скудный базаришко, потому как
вешалка была на пять крючков и пациенты складывали одежду на стулья и на
пол.
- Можете одеваться,- сказал Сергею Митрофановичу врач. Он снял очки с
переутомленных глаз и начал протирать стекла полой халата.
Деревяшка и одежда Сергея Митрофановича лежали и углу, он попрыгал
туда. Пустая кальсонина болталась, стегая тесемками по стульям и выношенной
ковровой дорожке, разостланной меж столами.
Так он и попрыгал меж столами, будто сквозь строй, а кальсонина все
болталась, болталась. Телу непривычно было без деревяшки, и Сергей
Митрофанович, лишившись противовеса, боялся - не шатнуло бы его и не повалил
бы он чего-нибудь, и не облил бы чернилами белый халат врача или
полированный стол.
До угла он добрался благополучно, опустился на стул и глянул в залу.
Врачи занимались своим делом. Он понял, что все это им привычно и никто ему
в спину не смотрел, кальсонины не заметил. Врач, последним осматривавший
его, что-то быстро писал, уткнувшись в бумагу.
И когда Сергей Митрофанович облачился, приладил деревяшку и подошел к
столу за справкой, врач все еще писал. Он оторвался только на секунду,
кивнул на стул и даже ногою пододвинул его поближе к Сергею Митрофановичу.
Но садиться Сергею Митрофановичу не захотелось. Тянуло скорее выйти отсюда и
закурить.
Он стоял и думал о том, что год от года меньше и меньше встречается на
комиссии старых знакомых инвалидов - вымирают инвалиды, исчезает боль и укор
прошлых дней, а распорядки все те же. И сколько отнято дней и без того
укороченной жизни инвалидов такими вот комиссиями, осмотрами, проверками,
хождениями за разными бумагами и ожиданиями в разных очередях.
Врач поставил точку, промокнул голубой промокашкой написанное и поднял
глаза.
- Что ж вы стоите? - И тут же извиняющимся тоном доверительно
пробормотал: - Писанины этой, писанины...
Сергей Митрофанович принял справку, свернул ее вчетверо и поместил в
бумажник, неловко держа при этом под мышкой новую, по случаю поездки в город
надетую, кепку. Он засунул бумажник со справкой в пиджак, надел кепку, потом
торопливо стянул ее и молча поклонился.
Врач редкозубо улыбнулся ему, развел руками - что, мол, я могу
поделать? Такой закон. Догадавшись, что он привел в замешательство
близорукого молодого врача, Сергей Митрофанович тоже вымученно улыбнулся,
как бы сочувствуя врачу, вздохнул протяжно и пошел из залы, стараясь ставить
деревяшку на невыношенный ворс дорожки, чтобы поменьше брякало, и радуясь
тому, что все кончилось до следующей осени.
А до следующего года всегда казалось далеко, и думалось о переменах в
жизни.
На улице он закурил. Жадно истянув папироску "Прибой", зажег другую и,
уже неторопливо куря, попенял самому себе за срыв свой и за дальнейшее свое
поведение. "Уж если поднял голос, так не пасуй! Закон такой! Ты, да другой,
да третий, да все бы вместе сказали где надо - и переменили бы закон. Он
что, из камня, что ли, закон-то? Гора он, что ли? Так и горы сносят.
Рвут!.."
До поезда оставалось еще много времени. Сергей Митрофанович зашел в
кафе "Спутник", купил две порции сосисок, киселя стакан и устроился за
столом без клеенки, но чистым и гладким, в паутине светлых клеточек и
полосок.
В кафе кормилась молодежь. За одним столом с Сергеем Митрофановичем
сидела патлатая девчонка, тоже ела сосиски и читала толстую книгу с
линейками, треугольниками, разными значками и нерусскими буквами. Она читала
не отрываясь и в то же время намазывала горчицей сосиску, орудовала ножом и
вилкой, припивала чай из стакана и ничего не опрокидывала на столе. "Ишь,
как у нее все ловко выходит!" - подивился Сергей Митрофанович. Сам он ножом
не владел.
Девушка не замечала его неумелости в еде. Он радовался этому.
С потолка свисали полосатые фонарики. Стены были голубыми, и по
голубому так и сяк проведены полосы, а на окнах легкие шторы - тоже в
полосках. Голубой, мягкий полумрак кругом. Шторки шевелило ветром и
разбивали кухонный чад.
"Красиво как! Прямо загляденье!" - отметил Сергей Митрофанович и
поднялся.
- Приятно вам кушать, девушка! - сказал он. Девушка оторвалась от
книжки, мутно посмотрела на него.
- Ах, да-да, спасибо! Спасибо! - и прибавила еще: - Всего вам
наилучшего! - Она тут же снова уткнулась в книжку, шаря вилкой по пустой уже
тарелке.
"Так, под книжку, ты и вола съешь, не заметишь!" - с улыбкой заключил
Сергей Митрофанович.
Дверь в кафе стеклянная и узкая. Два парня в одинаковых светлых, не
по-осеннему легких пиджаках открыли перед Сергеем Митрофановичем дверь. Он
засуетился, заспешил, не успел поблагодарить ребят, подосадовал на себя.
А по улице все кружило и кружило легкий желтый лист липы, и отвесно, с
угрюмым шорохом опадал тополиный. Бегали молчаливые машины, мягко колыхались
троллейбусы с еще по-летнему открытыми окнами, и ребятишки шли с сумками из
школы, распинывая листья и гомоня.
За полдень устало приковылял Сергей Митрофанович на вокзал, купил себе
билет и устроился на старой тяжелой скамье с закрашенными, но все еще
видными буквами МПС.
С пригородной электрички вывалила толпа парней и девчонок с корзинами,
с модными сумками и кошелками. Все в штанах, в одинаковых куртках
заграничного покроя, стрижены коротко, и где парни, где девки - не разобрать
сразу.
В корзинах у кого с десяток грибов, у кого и меньше. Зато все наломали
охапки рябины, и у всех были от черемухи темные рты. Навалился на мороженое
молодняк.
"И мне мороженого купить, что ли? А может, выпить маленько?" - подумал
Сергей Митрофанович, но мороженое он есть боялся - все ангина мучает, а
потом сердце, или почки, или печень - уж бог знает что - болеть начинает.
"Война это, война, Митрофанович, по тебе ходит",- говорит ему жена и
облегчить в делах пытается.
При воспоминании о жене Сергей Митрофанович, как всегда, помягчал душою
и незаметно от людей пощупал карман. В кармане пиджака, в целлофановом
пакете, персики с рыжими подпалинами. Жене его, Пане, любая покупка в
удовольствие. Любому подарку рада. А тут персики! Она и не пробовала их
сроду. "Экая диковина! - скажет.- Из-за моря небось привезли?" Спрячет их, а
потом ему же и скормит.
В вокзале прибавилось народу. Разом, и опять же толпою, во главе с
пожилым капитаном пришли на вокзал стриженые парни в сопровождении девчат и
заняли свободные скамейки. Сергей Митрофанович пододвинулся к краю,
освобождая место подле себя.
Парни швырнули на скамейку тощий рюкзачишко, сумочку с лямками. Вроде
немецкого военного ранца сумка, только неукладистей и нарядней. Сверху всего
багажа спортивный мешок на коричневом шнурке бросили.
Трое парней устроились возле Сергея Митрофановича. Один высокий, будто
из кедра тесанный. Он в шерстяном спортивном костюме. Второй - как
вылупленный из яйца желток: круглый, яркий. Он все время потряхивал головой
и хватался за нее: видно, чуба ему недоставало. Третий небольшого роста,
головастый, смирный. Он в серой туристской куртке, за которую держалась
зареванная, куд-реватенькая девчонка в короткой юбке с прорехою на боку.
Первого, как потом выяснилось, звали Володей, он с гитарой был и,
видать, верховодил среди парней. С ним тоже пришла девушка, хорошо
кормленная, в голубых брюках, в толстом свитере, до средины бедер
спускавшемся. У свитера воротник, что хомут, и на воротник этот ниспадали
отбеленные, гладко зачесанные волосы. У рыжего, которого все звали Еськой, а
он заставлял звать его Евсеем, было сразу четыре девчонки: одна из них,
догадался по масти Сергей Митрофанович, сестра Еськина, а остальные - ее
подруги. Еськину сестру ребята называли "транзистором" - должно быть, за
болтливость и непоседливость. Имя третьего паренька узнать труда не
составляло. Девушка в тонкой розовой кофточке, под которой острились
титчонки, не отпускалась от него и, как в забытьи, по делу и без дела
твердила: "Славик! Славик!"...
Среди этих парней, видимо, из одного дома, а может, из одной группы
техникума, вертелся потасканный паренек в клетчатой кепке и в рубашке с
одной медной запонкой. Остался у него еще малинового цвета шарф, одним
концом заброшенный за спину. Лицо у парня переменчивое, юркое, кепочка
надвинута на смышленые цепкие глаза, и Сергей Митрофанович сразу определил -
это блатняшка, без которого ну ни одна компания российских людей обойтись не
может почему-то.
Капитан как привел свою команду - так и примолк на дальней скамейке,
выбрав такую позицию, чтоб можно было все видеть, а самому оставаться
незаметным.
Родителей пришло на вокзал мало, и они потерянно жались в углах,
втихомолку смахивая слезы, а ребята были не очень подпитые, но вели себя
шумно, хамовато.
- Новобранцы? - на всякий случай поинтересовался Сергей Митрофанович.
- Они самые! Некруты! - ответил за всех Еська-Евсей и махнул товарищу с
гитарой: - Володя, давай!
Володя ударил по всем струнам пятерней, и парни с девчонками грянули:
Черный кот, обормот!
В жизни все наоборот!
Только черному коту и не везе-о-о-от!
И по всему залу вразнобой подхватили:
Только черному коту и не везе-о-о-от!
"Вот окаянные! - покачал головой Сергей Митрофанович.- И без того песня
- погань, а они еще больше ее поганят!"
Не пели только Славик и его девушка. Он виновато улыбался, а девушка
залезла к нему под куртку и притаились.
К "коту", с усмешками, правда, присоединились и родители, а "Последний
нонешний денечек" не ревел никто. Гармошек не было, не голосили бабы, как в
проводины прежних лет. Мужики не лезли в драку, не пластали на себе рубахи и
не грозились расщепать любого врага и диверсанта.
Ребята и девчонки перешли на какую-то вовсе несуразную дрыгалку. Володя
самозабвенно дубасил по гитаре, девки заперебирали ногами, парни
запритопывали.
Чик-чик, ча-ча-ча!
Чик-чик, ча-ча-ча!
Слов уж не понять было, и музыки никакой не улавливалось. Но ребятам и
девчонкам хорошо от этой песни, изверченной наподобие проволочного
заграждения. Все смеялись, разговаривали, выкрикивали. Даже Володина ядреная
деваха стучала туфелькой о туфельку, и когда волосы ее, гладкие, стеклянно
отблескивающие, сползали городьбою на глаза, откидывала их нетерпеливым
движением головы за плечо.
Капитан ел помидоры с хлебом, расстелив газету на коленях, и ни во что
не встревал. Не подал он голоса протеста и тогда, когда парни вынули
поллитровку из рюкзака и принялись пить из горлышка. Первым, конечно,
приложился тот, в кепке. Пить из горлышка умел только он один, остальные
больше дурачились, болтали поллитровку, делали ужасные глаза. Еська-Евсей,
приложившись к горлышку, сразу же бросился к вокзальной емкой мусорнице, у
Славика от питья покатились слезы. Он разозлился и начал совать своей
девушке бутылку.
- На!
Девушка глядела на него со щенячьей преданностью и не понимала, чего от
нее требуется.
- На! - настойчиво совал ей Славик поллитровку.
- Ой, Славик!.. Ой, ты же знаешь...- залепетала девушка,- я не умею без
стакана.
- Дама требует стакан!- подскочил Еська-Евсей, вытирая слезы с разом
посеревшего лица.- Будет стакан! А ну! - подал он команду блатняшке.
Тот послушно метнулся к ранцу Еськи-Евсея и вынул из него белый
стаканчик с румяной женщиной на крышке. 'Эта нарисованная на сыре "Виола"
женщина походила на кого-то или на нее кто-то походил? Сергей Митрофанович
засек глазами Володину деваху. Она!
- Сыр съесть! - отдал приказание Еська-Евсей.- Тару даме отдать!
Поскольку она...
Она, она не может без стакана!..
Этим ребятам все равно, что петь и как петь.
Володя дубасил по гитаре, но сам веселился как-то натужно и, делая вид,
что не замечает своей барышни, все-таки отыскивал ее глазами и тут же
изображал безразличие на лице.
- Ску-у-усна-а! - завопил блатняшка. Громко чавкая, обсасывал он сыр с
пальца, выпачкал шарф и понес все на свете.
- Ну, ты! - обернулся к нему разом взъерошившийся Славик.
- Славик! Славик! - застучала в грудь Славика его девушка - и он
отвернулся, заметив, что капитан, хмурясь, поглядывает в их сторону.
Блатняшка будто ничего не видел и не замечал.
- Хохма, братва! Хохма! - Когда поутихло, блатняшка, вперед всех
смеясь, начал рассказывать: - Этот сыр, ха-ха, банку такую же в родилку
принесли, ха-ха!. Передачку, значит... Жинки, новорожденные которые, гля-дят
- на крышке бабка баская и решили - крем это! И нама-а-азалися-а-а!..
Парни и девчонки повалились на скамейки, даже Володина барышня
колыхнула ядрами грудей, и молнии пошли по ее свитеру, хомут воротника
заколотился под накипевшим подбородком.
- А ты-то, ты-то че в родилке делал? - продираясь сквозь смех,
выговорил Еська-Евсей.
- Знамо, че,- потупился блатняшка.- Аборт! Девчата покраснели, Славик
опять начал подниматься со скамейки, но девушка уцепилась за полу его
куртки.
- Славик! Ну, Славик!.. Он же шутит...
Славик снова оплыл и уставился в зал поверх головы своей девушки,
проворно и ловко порхнувшей под его куртку, будто под птичье крыло.
Стаканчик меж тем освободился и пошел по кругу.
Володя выпил половину стаканчика и откусил от шоколадной конфеты,
которую успела сунуть ему Еськипа пламенно-яркая сестра. Затем Володя молча
держал стаканчик у носа своей барышни. Она жеманно морщилась:
- Ты же знаешь, я не могу водку...
Володя держал протянутый стаканчик, и скулы у него все больше твердели,
а брови, черные и прямые, поползли к переносью.
- Серьезно, Володенька... Ну, честное пионерское!.. Он не убирал
стаканчик, и деваха приняла его двумя длинными музыкальными пальцами.
- Мне же плохо будет...
Володя никак не отозвался на эти слова. Девушка сердито вылила водку в
крашеный рот. Девчонки захлопали в ладони. Сеструха Еськина взвизгнула от
восторга, Володя сунул в растворенный рот своей барышни остаток конфеты,
сунул, как кляп, и озверело задубасил по гитаре.
"Э-э, парень, не баские твои дела... Она небось на коньяках выросла, а
ты водкой неволишь..."
Сергея Митрофановича потянули за рукав и отвлекли. Славина девушка
поднесла ему стаканчик и робко попросила:
— Выпейте, пожалуйста, за наших ребят... И... За все, за все! - Она
закрыла лицо руками и, как подрубленная, пала на грудь своего Славика. Он
упрятал ее под куртку и, забывшись, стал баюкать и раскачивать, будто
ребенка.
"Ах ты, птичка-трясогузка!" - загоревал Сергей Митрофанович и поднялся
со скамьи. Стянув кепку с головы, он сунул ее под мышку.
Володя прижал струны гитары. Еська-Евсей, совсем осоловелый, обхватил
руками сестру и всех ее подруг. Такие всегда со всеми дружат, но
неосновательно, балуясь, а придет время, схватит Еську-Евсея какая-нибудь
жох-баба и всю жизнь потом будет шпынять, считая, что спасла его от
беспутствия и гибели.
- Что ж, ребята,- начал Сергей Митрофанович и прокашлялся.- Что же,
ребята... Чтоб дети грому не боялись! Так, что ли?..- И, пересиливая себя,
выпил водку из стаканчика, в котором белели и плавали остатки сыра. Он даже
крякнул якобы от удовольствия, чем привел блатняшку в восхищение:
- Во дает! Это боец! - и доверительно, по-свойски кивнул на деревяшку.
- Ногу-то где оттяпало?
- На войне, ребята, на войне,- ответил Сергей Митрофанович и опустился
обратно на скамью.
Он не любил вспоминать и рассказывать о том, как и где оторвало ему
ногу, а потому обрадовался, что объявили посадку.
Капитан поднялся с дальней скамьи и знаками приказал следовать за ним.
- Айда и вы с нами, батя! - крикнул Еська-Евсей.- Веселяя будет! -
дурачился он, употребляя простонародный уральский выговор.- Отцы и дети! Как
утверждает современная литература, конфликта промеж нами нету!..
"Грамотные, холеры! Языкастые! С такими нашему хохлу-старшине не
управиться было бы. Они его одним юмором до припадков довели бы..."
Помни свято,
Жди солдата,
Жди солда-а-ата-а-а, жди солда-а-а-та-а-а.
Уже как следует, без кривляния пели ребята и девушки, за которыми
тащился Сергей Митрофанович. Все шли обнявшись. Лишь модная барышня
отчужденно шествовала в сторонке, помахивая Володиным спортивным мешком на
шнурке, и чувствовал Сергей Митрофанович - если бы приличия позволяли, она
бы с радостью не пошла в вагон и поскорее распрощалась бы со всеми.
Володя грохал по гитаре и на барышню совсем не смотрел.
Сергей Митрофанович узрел на перроне киоск, застучал деревяшкой,
метнувшись к нему.
- Куда же вы, батя? - крикнул Еська-Евсей, и знакомцы его
приостановились. Сергей Митрофанович помаячил: мол, идите, идите, я сейчас.
В киоске он купил две бутылки заграничного вермута - другого вина
никакого не оказалось, кроме шампанского, а трату денег на шампанское он
считал бесполезной.
Он поднялся в вагон. От дыма, гвалта, песен и смеха оторопел было, но
заметил капитана, и вид его подействовал на бывшего солдата успокоительно.
Капитан сидел у вагонного самовара, шевелил пальцами газету и опять
просматривал весь вагон, и ни во что не встревал.
- Крепка солдатская дружба! - гаркнули в проходе стриженые парни, выпив
водки, и захохотали.
- Крепка, да немножко продолговата!
- А-а-а, цалу-уете-есь! Но-очь коротка! Не хватило-о-о!
И тут же запели щемяще
...Закладка в соц.сетях
