Жанр: Драма
Рассказы
...лся делать скрад на мысу.
Захарка, ловко орудуя топором, нарубил пихтача, сделал "козырек" и развел под ним
огонь. Потом спустился на мыс и соорудил себе скрад. Пекарь посмотрел на мальчишку с
любопытством, усмехнулся и спросил:
- Ты чего?
- Как чего?
- Делаешь, спрашиваю, чего?
- Скрад делаю, не видите, что ли?
- Скра-ад? Зачем?
- Известно дело зачем - стрелять.
- П-сс-ссых, - засмеялся пекарь, будто с натугой чихнул, и тут же боднул Захарку
взглядом. - Стрелок сопливый! Мешать только! Сиди уж на стане, при багаже. Две-три утки
уделю потом.
- Мне вашего не надо. Я сам добуду.
- Ну, дело твое. Только гляди. Я лютой на охоте - упреждаю...
- Ладно пужать-то, пуганый уже, - буркнул Захарка и занялся своим делом.
Ночью пекарь ворочался с боку на бок. Привык в тепле нежиться и оттого мерз, хотя одет
был толсто. А Захарка в телогрейке, под которую поддернута шерстяная кофта матери, в
латаных ватных брюках и в сапогах с калошами спал крепко, но урывками. Через час-полтора
он вскакивал - иначе застудишься. Подживив огонь, Захарка распахивал телогрейку, грел
грудь, спину, потом сымал сапоги с калошами и калил портянки. Затем он засовывал руки в
рукава и падал на пихтовые лапы и заставлял себя тут же заснуть, чтобы не терять ни минуты.
Знал парнишка, что при стрельбе влет нужно быть бодрым, хорошо отдохнувшим, чтобы и рука
и глаз были верны.
Рано утром Захарка скинул телогрейку и побежал к воде. Он вымылся в Енисее почти до
пояса. Пекарь съежился, глядя на Захарку, и даже губы у него посинели.
- Загне-ошься, - пообещал он парнишке.
- Ничего, ничего, - быстро натягивая на себя одежду, сказал Захарка, - зато потом
жарче будет, а вас, как от огня отойдете, цыганский пот прошибет, помяните мое слово.
Утро пришло в Заполярье! Пески на берегах чуть курились. Снег с песков уже сошел, и
они жадно, неутолимо вбирали солнечное тепло. В кустах и по закрайкам озер снег еще лежал,
плотный, с ноздреватой корочкой наста. Днем эта корочка рассыпалась со стеклянным звоном.
Сидит Захарка в скраде, поглядывает, птицу ждет. Славный скрад у Захарки получился.
Затащило еще в прошлую весну на мыс кусок земли с дерном, и весь он пиками тальника
взялся, пальца не просунешь - так густ тальник. Захарка лозины тальника в середине вырубил,
а вершинки крайние связал, вот и готов скрад. Главное, птицы помнят: в прошлом году осенью
здесь этот островочек тальника был, и не станут облетать его.
Песчаный мыс изогнутым крылом врезался в Енисей. Темны, огромны забереги у Енисея.
Две-три иных реки уместятся в одну такую заберегу. И с той, и с другой стороны уже давно
отпаялся лед от берегов. А вот стоит же. Держит его север и еще слабо нажимает юг.
Однако вон в тихой студеной забереге частые кружки, будто от дождя. Это
селедка-зубатка - начала появляться, значит, не сегодня-завтра река тронется. И вместе со
льдом пойдет зубатка. Будут пичкать льдины селедку, выталкивать ее на берег косяками -
знай собирай в корзины. Ну что бы вот этой зубатке идти раньше или повременить день-другой
и переждать ледоход? Нет, на смерть идет, а не отступает от своих законов.
Попробуй разбери их, эти законы природы. Сидит Захарка, думает. Холод к ногам
подбирается, не больно стойки калоши против стужи.
Высоко проходят громадные табуны уток. Эти идут еще дальше, им путь к Енисейской
губе, к Диксону, к Ледовитому океану.
Но вот за мысом, над кромкой леса изломанный угол. Он растет, ширится. То был как
будто простым карандашом отчеркнут на бледном небе, а теперь уж словно углем, вон уж и
пунктир образовался. Дробно рассыпался косячок по небу, распался - точки, мячики, комки.
Ближе, ближе. Га-га-га-га! Га-га-га-га! Гуси.
Идут гуси. Медленно идут, устало. Огромный путь одолели они. Горы, реки, моря
оставили позади. Сейчас они почти "дома" и оттого летят без строя, неторопливо. Надоела им
дисциплина, измотал изнурительный перелет - пора и подкормиться, пора передохнугь.
По всему видно, они норовят сесть на мыс. Вот уже снижаются, предупреждая друг друга,
дескать, смотреть и еще раз смотреть!
И в это время - трах-пах!
Пекарь выстрелил, не утерпел.
Колыхнулась, рассыпалась и прошла над скрадом пекаря стая - под самым его носом.
Захарка на колено привстал, выцепил одну птицу, ударил, и она грузно упала в песок, взбив
легкое облачко.
Пекарь вдогонку гусям из обоих стволов саданул, но птицы были уже далеко, не
достанешь дробью.
Прибежал пекарь к Захарке, глаза у него большие:
- Покажи гуся-то. - И стал вертеть птицу в руках, пальцами оглаживать. - Ха-арош, ах
ха-арош! Ловко ты его. А я, понимаешь, поторопился.
- Ну, ничего, - успокоил пекаря благодушный от удачи Захарка. - Прилетят еще... Во!
Слышите?
А вдали снова: га-га-га.
Юркнули в скрады Захарка и пекарь. Но этот табун прошел стороной. Зато тут же и один
за другим низко промчались три табуна уток. Захарка выбил трех, а пекарь пять уток. Утки -
не то что гуси - теряли друзей без криков и без паники. Казалось, они просто на ходу
вытряхивали из табуна над скрадом одну-две птицы и, только слегка дрогнув, спешили без
оглядки дальше.
Все шло как будто хорошо. Пекарь ликовал:
- Ка-ак я их, понимаешь, лупану - и посыпались они. Бой у ружья - сила! Да и
стреляю я отменно. Это уж даве по гусям просто поазартничал...
Захарка молчит, только слегка морщится. Нехорошо это - трещать на охоте, похваляться.
К охоте Захарка относится со спокойной серьезностью - она для него не забава, а работа,
дающая пищу, жизнь. Так же к охоте относился и отец Захарки, а он был знатным
промысловиком.
- Ша! - закричал сердито Захарка. - Летят! - И пекарь послушно затих в своем
скраде.
Шла большая, туго сбитая стая гусей-ворогуек. Шла она ровно, без суеты, роняя редкую
перекличку на землю.
И на этот раз пекарь поторопился. Думал, должно быть, как бы Захарка не опередил его.
Он уже убедился в том, что болтать и мазать Захарка не охоте не любит.
Плохо стрелял пекарь в табун, наудалую. Два гуся после его выстрела колыхнулись и
пошли на сторону, к забереге. Вспахав лапами белые борозды на темной воде, гуси тоскливо
закричали, провожая родную стаю.
Захарка прихватил последнего гуся. Шел он низко, на верный выстрел. Гусь упал чуть
подальше скрада, но выправился и попробовал подняться на крыло. Захарка ринулся наперерез,
и в это время - хлесть! Почти у самых ног Захарки прошла дробь. Парнишка оторопел.
А пекарь выскочил из скрада и на Захарку с кулаками, махается и орет:
- Ты чего это за чужой птицей гоняешься? Ишь, ловкий какой... Я их трех прихватил.
Два-то вон на Енисей ушли, а этот упал. А ты - ишь...
Видел Захарка - врет пекарь. По глазам видел, по голосу слышал - врет.
- Как тебе не стыдно! - сказал он пекарю, сразу переходя на "ты". - Детишек
голодишь...
Пекарь аж захлебнулся от таких слов. Он привык к почтению, привык, чтобы его на "вы"
называли.
- Ну ты, оглодыш! - замахнулся он на Захарку. - Гляди у меня! А то я властью отца
твово покойного оттаскаю за уши!
- Крохобор! - презрительно сощурился Захарка. - Властью отцовской... При отце ты
не посмел бы у пацана отбирать. Властью! У меня еще полон патронташ зарядов. Срежу, как
чирка! По-огань!
Пошел Захарка прочь, в свой скрад, коренастый, кривоногий, не по годам скроенный, не
по летам рассудительный и злой. Жизнь сделала таким Захарку.
Больше не разговаривал Захарка с пекарем, и к хлебу его не притрагивался, хотя тот юлил
и все время с едой насылался.
А почему он юлил - выяснилось после.
Четырех гусей добыл Захарка и уток штук двенадцать, можно сказать, на месяц семью
едой обеспечил. А пекарь так с одним, захапанным гусем да с несколькими утками домой
плелся. Идет и все разговор подводит к тому, чтобы разделить пополам добычу. Захарка делает
вид, будто не понимает намеков пекаря. Прет тяжелый мешок, сопит, потом обливается и
помалкивает.
Возле поселка пекарь без обиняков заявил:
- Слышь, ты, сосунок! Не будет того, чтобы меня весь станок срамил, чтобы я ославился
из-за того, что ты меня обстрелял.
- По бутылкам да по консервным банкам мастер стрелять, теперь по птице поучись! -
процедил сквозь зубы Захарка и тут же добавил: - А насчет дележа охолони и рот не
раскрывай. У меня детишки и мать.
- Ах так! - рассердился пекарь. - Значит, охолони! Значит, ты понятья того не имеешь,
что кабы не я, так детишки твои и ты вместе с ними ноги бы давно протянули. Подкормил на
свою шею, подкорми-ил. Н-ну,. погоди!
- Спаси-итель! - скривил губы Захарка и себе под нос: - Вша!
Пришел Захарка домой, супу наварил, ребят накормил, сам наелся и еще матери оставил.
Мать явилась в слезах.
- Что ты там наделал? Чем пекарю-то досадил? Зверем он на меня смотрит и говорит, что
с сего дня никаких льгот нам не будет.
- Плевать на такие льготы! - рассердился Захарка. - Корочки, как собакам,
подбрасывает, чтобы я батрачил на него, как на кулака при давнем времени. Вот через
месяц-другой карточки отменят, и оплывет он, как червивый гриб. Льго-о-ота!..
Прошлым летом ездил я в Заполярье и побывал на осенней охоте возле станка Агапитово.
Довелось мне там ночевать у рыбацкого бригадира Захара Тунегова, того самого Захара,
который уберег семью от голода и еще в детстве сделался взрослым.
- Ну и как вы тогда? - спросил я, когда Захар рассказал мне эту историю, не столь
веселую, сколь грустную.
- Выжили. Тем же летом полегченье с хлебом стало, прибавили нам паек, как
заполярным жителям, а потом вовсе карточки отменили. Но еще до отмены карточек посадили
пекаря-то. Подмешивал он чего-то в хлеб - вот и угодил, куда надо. - Захар вынул трубку,
постучал ею о камень, набил табаком и добавил: - А я вот и по сей день его, подлого, забыть
не могу, так-то он мазнул сажей по моему детству, так-то он отяжелил его, и без того
нелегкое. - Захар помолчал, глубоко затянулся: - У самого вон трое сейчас растут, стараюсь,
чтоб ни в чем нужды не знали. Жена иной раз говорит - балую. Может, и балую. За себя
балую, за своих братьев и сестренку.
После этого Захар долго молчал. Сидел он на опрокинутой лодке и молчал. Над Енисеем
торопко проносились стаи уток, куликов. Кружились и вскрикивали чайки. Начинался осенний
перелет. Птицы отлетали на юг, в теплые края, замыкая свой ежегодный, великий путь.
1959
Виктор Астафьев
Земляника
Подружились Ваня и Нюра с дядей Соломиным давным-давно. В ту пору они еще и в
школу не ходили. Чуть не каждый день бывали ребята у реки, бегали, играли, зарывались в
песок и порой купались на неглубоких местах. Особенно интересно было им наблюдать за
рыболовами. Их собиралось столько, что всем не хватало рыбы и многие, просидев бесплодно
полдня, а то и больше, уходили домой ни с чем. С рыбаками было интересно: иногда они
рассказывали ребятам о счастливых уловах и о таких здоровых рыбинах, что Ваня и Нюра
замирали от удивления. Но рыбы эти почему-то всегда срывались.
Однажды на берегу появился незнакомый рыбак в военной, немного поношенной форме
без погон. У него тоже не клевало. Рыбак скучал и сидел неподвижно, уставившись взглядом
куда-то вдаль. Он не видел, как требовательно начал нырять похожий на китайское яблочко
поплавок и настойчиво закачалась вершинка удилища. Ребята не выдержали, подскочили и,
задыхаясь, прошептали разом:
- Дяденька, клюет!
Рыбак вздрогнул и, оглядываясь по сторонам, растерянно спросил:
- А? Что?.. - он опомнился и дернул удилище. Окунь, ощетинившись, пролетел в
воздухе, но от поспешного рывка сорвался и запрыгал в траве около самой воды. Ваня не
растерялся и плюхнулся на окуня животом.
Рыбак долго держал в руках зеленоватого горбача, сердито дрыгающего хвостом, и,
блестя глазами, приговаривал:
- Ах, красавец! Силен, силен! Кэ-эк он сиганул, а? - потом поглядел на улыбающихся
ребят и торжественно, словно награду, протянул им окуня: - Нате, держите! За находчивость!
Так завязалась дружба.
С того памятного дня прошло несколько лет. Ребята стали школьниками, сами рыбачить
научились. Ивана Павловича они по старой привычке зовут дядей Соломиным. Он называет
Нюру пичужкой, потому что у нее острый носик, круглые глаза, и хоть заплетает она волосы в
куцые косички, все равно на лбу торчит хохолок, который делает ее действительно похожей на
птичку. А Ваня - крепкий, лобастый, упрямый, и дядя Соломин величает его тезкой. Мама
ребятишек, Надежда Николаевна, говорит, что и видом и характером Ваня похож на отца. Но
правда ли это - Ваня не знает: он был еще маленьким, когда отец ушел на войну. Потом с
фронта пришло письмо, которое мама до сих пор хранит в ящике, перечитывает и плачет.
Ваня на год старше Нюры и на голову выше ростом. Учатся они в разных классах и тоже
по-разному: Нюра - на пятерки, а у Вани арифметика хромает. И старается он одолеть эту
самую арифметику, да терпения маловато.
Услышал Ваня однажды, что есть такие люди, с которыми бейся - не бейся, а раз не
даются им точные науки - толку не будет. И поэтому сказал маме: "Не стоит голову ломать
над тем, что в нее не лезет". Но на веский Ванин довод мама ответила: "Я вот возьму ремень да
всыплю тебе в определенное место - сразу, как по маслу, пойдут у тебя и точные и неточные
науки".
Мама, она, конечно, человек хороший, пожалуй, лучше всех на свете, но понять Ваню не
может. Вот дядя Соломин - тот сразу догадался в чем дело и сказал Ване: "Э-э, друг, ты
соображать ленишься, пользуешься тем, что легко дается. Так дело не пойдет!" И начал
приучать Ваню соображать.
Иван Павлович работает ревизором на пассажирских поездах и заочно учится в
железнодорожном институте. Однако как-то умудряется выкроить время и для ребят: иногда в
лес по ягоды с ними сходит, а то на рыбалку с собой возьмет. Нюра, конечно, рыболов так себе,
прямо надо сказать - никудышный, не то что Ваня. Но ей тоже интересно бывать с дядей
Соломиным. Уж очень много знает он сказок и умеет лепить из глины такие игрушки, каких
даже в магазине не сыскать. Жаль только, что про войну и про свои геройские дела он мало
рассказывает. Но Ваня и Нюра знают, почему: во-первых, он скромный, а во-вторых, в войну у
него погибли жена и маленький сын, Славик.
Нюра любит наблюдать за Соломиным, когда он занимается с Ваней. Решает он, решает с
Ваней задачки и неожиданно спросит:
- О чем сейчас думаешь?
Ваня растеряется и не знает, что ответить.
- Да так... обо всем...
Нюра прыснет со смеху, Ваня незаметно покажет ей кулак, а дядя Соломин скажет:
- А ну-ка, почтенный тезка, спускайся с небес и вникай в суть задачи.
Ваня нехотя "спускается с небес", где он только что летал на разных ракетопланах до
самой луны, и начинаег заниматься скучнейшим делом на свете - решением задач.
Арифметика все-таки пошла на лад. Зимой, в день рождения Вани, Иван Павлович
подарил ему книгу про Миклуху-Маклая и коробку конфет.
Ваня пять дней подряд читал подаренную книгу и за это время сумел получить три
двойки. Мама сильно рассердилась и пошла к Соломину, которого считала виновником всего.
О чем они там говорили - неизвестно, но возвратилась Надежда Николаевна совсем не
сердитая и с этих пор была особенно ласкова и даже нежна с ребятами. Теперь Надежда
Николаевна знает: коль нет их дома, значит, у Соломина.
- А непоседы мои опять к родне отправились, - иногда говорит она соседям. - Ну,
прямо хоть привязывай! И чем он их приворожил?
Соседи-просмешники шутят над ней:
- Соломин петушиное слово знает. Смотри, Надежда Николаевна, как бы он и тебя не
приворожил!
Надежда Николаевна покраснеет и только отмахнется от шутников.
Если бы ребятам кто-нибудь сказал, что дядя Соломин не родной им человек, они бы,
пожалуй, не поверили. И радостью, и детской бедой они привыкли делиться с ним.
Вот и сегодня после утренника в школе ребята спешат к дяде Соломину, потому что мама
еще на работе и дома никого нет. Впрочем, спешит только Нюра: в табеле у нее за весь учебный
год сплошь пятерки, а Ваня плетется позади. У него по арифметике получилась только тройка.
Ну, что ты поделаешь - не везет человеку! И кто эту арифметику придумал? Уж Ваня ли не
старался? Одно утешительно - учительница говорит, что эту тройку можно считать с плюсом.
Но все равно мама будет недовольна, ругать начнет, а дядя Соломин, может, и ничего не
скажет, но все-таки нехорошо получается, с тройкой-то...
Хозяйка, у которой снимал комнату Иван Павлович, встретила их со слезами:
- Нету, детки, Ивана Павловича, в больнице он, ногу ему повредило...
- К-как повредило? Где? - оторопели ребята.
- В поездке вчера. Пассажир какой-то, подвыпивший должно быть, упал между
вагонами, поймался за скобу и орет. Павлыч-то и полез человека спасать. Выручил пассажира, а
самому ногу и придавило. - Хозяйка высморкалась в передник. - Ходила я в больницу. По
разговорам фершалов получается, что худы дела у Павлыча, отрежут ему ногу, - хозяйка
черкнула ребром ладони повыше своего колена, - вот до сих пор и отпласнут...
Низко опустив головы, ребята ушли на берег и уселись под тополями, которые, радуясь
наступившему лету, пустили в небо свежие зеленые стрелы. Ваня выводил пальцем на песке
любимую цифру - пятерку, а Нюра сквозь слезы смотрела на заречный лес.
- Вань, а земляника поспела? - вдруг тихо спросила она.
- А я откуда знаю? Не до земляники сейчас.
- Ты не сердись. Я это вот к чему. Если поспела - поплывем за реку, наберем и дяде
Соломину отнесем...
- Нюрка! - загорелся Ваня. - Ух, и голова у тебя!
* * * *
В проходной будке больницы дежурил низенький курносый дед, щеголявший, невзирая на
жару, в подшитых валенках, в шапке и ватной фуфайке. Вид у него был строгий, как у
начальника.
- На передачу опоздали, - заявил он тоном, не допускающим возражений, - а свиданки
разрешаются по воскресеньям да по средам с двух до шести.
Ребята принялись упрашивать деда, хитрить, даже земляники немного предлагали, но дед
твердо стоял на своем посту и на ягоды не соблазнился. В конце концов дед разозлился и
прогнал их. Ваня погрозил кулаком захлопнувшейся двери будки, а Нюра бойко крикнула:
- По-оду-у-маешь, начальник какой, а мы все равно пройдем к дяде Соломину!
Дед не удостоил их ответом.
Пришлось терпеливо ожидать кого-нибудь из других работников больницы. Ждали долго,
истомились... Ваня отправился искать дырку в заборе, чтобы пролезть в больничный двор, но в
это время к воротам подкатила "Победа".
По тому, как засуетился дед, ребята поняли, что приехало начальство. Они подскочили к
машине и наперебой закричали:
- Мы к дяде Соломину, разрешите, дяденька?
Из машины выглянул тучный мужчина с бритой головой. Строго сдвинув седые брови, он
совсем не строгим тоном обратился к деду:
- Федотыч, что за шум?
Федотыч встал "во фрунт" и доложил:
- Непорядок, товарищ главврач, пострелята в больницу прут, а сегодня свиданок не
положено...
Нюра не дала Федотычу договорить и так затараторила, что дед недовольно смолк.
Главврач с любопытством посмотрел на стакан земляники в Ваниных руках и удивленно
воскликнул:
- Уже земляники набрали, ну и ну!
Взял одну ягодку, осмотрел ее со всех сторон, бросил в рот.
"Ишь, какой, даже не спросил... Думает, начальство - так что угодно брать можно, - с
неприязнью глядя на врача, подумал Ваня. - Этот, наверно, и хочет отпласнуть ногу дяде
Соломину".
Врач раздавил ягодку языком, причмокнул от удовольствия.
- Ты, герой, и ты, щебетуха, - кем вы приходитесь Ивану Павловичу?
Нюра растерялась:
- Ну кем... кем...- Но тут же нашлась и выпалила: - Мы лучшие его друзья. Вот!
- А-а, лучшие друзья, - понимающе протянул врач, - тогда, Федотыч, ничего не
поделаешь, придется пропустить. Нарушить правило во имя дружбы - не грех.
- Непорядок это - правила нарушать. Землянику, в крайнем случае, передать можно, -
буркнул дед.
- Ничего ты, Федотыч, не понимаешь в землянике. Целебные свойства есть в ней, -
сказал главврач и, озорно сверкнув глазами, скомандовал: - В машину, друзья-гвардейцы,
подвезу...
И вот они, заплетаясь ногами в полах длинных халатов, идут следом за медсестрой по
больничному коридору. В нос ударяет густой запах лекарств, кругом тишина и чистота. Стакан
с земляникой, потонувший в длинном рукаве халата, прилипает к потной Ваниной ладони.
Робко вошли они в палату. В ней тоже тихо, бело, поэтому удивительно красиво выглядят
на окнах живые цветы. Больные лежат на кроватях, тихо переговариваются. Двое сидят на
постели и сражаются в шахматы.
- А где же наш дядя Соломин?
Медсестра подошла к кровати, на которой лежал, закрывшись с головой одеялом,
какой-то человек, и, тронув его за плечо рукой, сказала:
- Больной, к вам пришли.
Человек откинул одеяло:
- Ко мне? Кто может ко мне прийти?
Ребята замерли, пораженные - так изменился дядя Соломин. Только позавчера были у
него светлые волнистые волосы, а сейчас голова голая, стриженая, от этого лицо кажется
продолговатым и уши как-то странно торчат. Но самая разительная перемена в глазах. Нет той
ласковой усмешки, которая часто искрилась в них, нет и грусти. Глаза Соломина словно
стекляшки - ровные, безразличные.
Преодолевая робость, ребята двинулись к его кровати, с радостью замечая, что под
тонким одеялом - обе ноги. Нюра задрожавшим голосом сказала:
- Это мы пришли, дядя Соломин... Мы... я и Ваня.
- Ах, вот кто ко мне пожаловал, - попытался улыбнуться Иван Павлович, с трудом
потянулся с кровати и подвинул табуретку. - Садитесь, ребятки.
Ваня и Нюра чинно уселись рядышком.
- Ну, как дела?
- Все на пять, - почему-то шепотом ответила Нюра.
- Тройка по арифметике, - промямлил Ваня, угрюмо глядя в распахнутое настежь окно.
- Как же ты это подкачал, тезка?
Ваня только вздохнул.
Иван Павлович потрепал Ваню по плечу.
- Ничего, тезка... не горюй...
Нюра толкнула Ваню под бок и повела глазами на рукав халата, где хранился стакан с
ягодой.
- Это... вот... дядя Соломин, вам, - неловко предложил Ваня подарок.
Иван Павлович, как завороженный, протянул руки к стакану.
- Земляника! - прошептал он и возбужденно крикнул на всю палату: - Товарищи,
ребята землянику принесли!
- Да ну! Неужели поспела?
- Факт налицо! - Иван Павлович поднял стакан так, чтобы все видели: - Угощаю
первой ягодой! Нюра, надели всех.
Он сунул ей ложечку, и она пошла по палате, насыпая землянику в ладони больных. Как
величайшую драгоценность, принимали ягоду больные, подолгу рассматривали ее, вдыхали
аромат и растроганно благодарили:
- Ай, спасибо, детки, вот удружили, вот обрадовали...
- А я думаю: откуда это лесом, земляникой потянуло? - говорил Иван Павлович, -
мерещится, думаю, с тоски, а тут оказывается, первооткрыватели ягодного сезона явились...
Ну, а вы сами-то почему не пробуете? Берите!
Нюра взяла две ягодки, а Ваня заявил:
- Ел, ел, аж опротивели.
- Тезка, не ври. Сколько раз я тебе говорил, что вранье - последнее дело.
- Я и не вру.
- Нет, врешь. Это - первые ягоды, и в такую пору полный стакан набрать не так просто.
Уверен, что вы только зеленцом пробавлялись. Правду я говорю, пичужка?
- Правду.
Ваня сконфузился, метнул сердитый взгляд на сестру и взял щепотку ягод.
Иван Павлович откинулся на подушку, полюбовался ягодами, положил одну из них в рот
и блаженно закрыл глаза.
- Хороша! - восхищенно сказал он.
Она была самой его любимой ягодой, эта земляника. Неприхотливая красавица, в траве
она растет крупная, налитая. Отыщешь кустик, внизу на нем висит, как маленький бочоночек,
ягодка на зеленой звездочке, а повыше - другая, остроносая, с белым боком. Еще выше -
совсем маленькая и желтенькая ягодка. И на самой вершинке из травы выглядывает беленький
цветочек. На припеке земляника мельче. Здесь, точно багряный ковер, расстилаются по сухой
земле красные земляничные листья, а сами ягодки - с золотыми крапинками..
- Хороша! - повторил Иван Павлович. - Не знаю, как я теперь в лес с вами пойду, -
добавил он и взглянул на свою неподвижную ногу.
- Да это ерунда, дядя Соломин, - горячо заговорил Ваня. - Вон у Витьки Артамоненки
отец на деревяшке и рыбачить, и охотничать ходит, а у вас обе ноги... - Увидев, что лицо у
Ивана Павловича помрачнело при упоминании о деревяшке, Ваня запальчиво спросил:
- Вы, может, не верите, что на деревяшке и рыбачить и охотиться можно? Еще как
можно! Вот свожу вас к Витькиному отцу, все вместе рыбачить станем... А с ним какой случай
случился, с Витькиным-то отцом, - захлебываясь, продолжал Ваня. - Пошли они, Витька с
отцом и еще один парнишка. Взяли бредень...
- На деревяшке - и с бреднем? Ты что-то, тезка, того, перехватил...
- Не верите?
- Он правду, правду говорит, - подтвердила Нюра.
- И что же дальше? - с интересом спросил Иван Павлович.
- Ну вот, пошли они, бродили-бродили, рыбы поймали, уху сварили, наелись и спать
легли. Витькин отец деревяшку отвязал и к огню сушить положил, а ночью и загори у него
тужурка на спине. Артамоненко как заорет, ребята перепугались спросонья - и бежать. Он
цап-царап, деревяшка отвязана, а тужурка на все пуговицы застегнута. Расстегивать некогда, и
ребята удрали, а спину жжет. Но Артамоненко не растерялся, запрыгал на одной ноге к реке -
и бултых в воду во всем...
В палате хохотали, смеялся от всей души и Соломин.
- Значит, пацаны наутек, а он бултых в воду? О, чтоб вам...
Лежавший в углу больной держался за живот обеими руками и радостно взвизгивал:
- Ой, уморили, ой, швы разойдутся...
Иван Павлович вытер краешком простыни выступившие от смеха слезы, и, отдышавшись,
сказал:
- М-да-а, вообще-то смешного тут мало. Да что с вас спросишь - ребятишки вы и есть
ребятишки. Ну ладно, с этим Витькиным отцом вы меня обязательно познакомите. А сейчас
бегите домой... Еще вот что: в следующий раз принесите мои книги, а то я занятия забросил. -
Иван Павлович прижал детей к своей широкой груди, отпустил и сказал: - Ну, бегите,
бегите... дорогие.
Ребята направились к двери, но в палату вошла Надежда Николаевна. Они остановились,
удивленные и обрадованные. Надежда Николаевна немного смутилась и, торопливо завязывая
тесемки на рукаве халата, проговорила:
- Заболтались вы здесь. Я уж вас потеря
...Закладка в соц.сетях
