Жанр: Драма
Рассказы
... делать огненный
смерч, зажигая бензин во рту.
Генерал Спыхальский, хотя и руководил всеми восстановительными путейскими
работами и, должно быть, успешно справлялся с должностью, так как ему выдали уже два
ордена, сам, однако, тоже был в подчинении и подвергался строгой опеке со стороны
проводницы Анастасии Поликарповпы Корбаковой, которую, впрочем, навеличивал лишь он
один, а остальные кликали попросту - тетей Тосей.
Небольшого ростика, с чуть тронутым оспой лицом и оспою же полусведенными руками,
женщина эта, всю жизнь проработавшая проводницей на поездах дальнего следования, знала и
понимала всякий народ, умела с ним обращаться, была с ним в меру строга и без меры
насмешлива. Рожденная вятской землей, в долгих своих странствиях она так и не утратила
вятского сыпучего говорка, сохранила да еще и приумножила в дни войны трудолюбие,
которым отличалась еще в девках. И если уж прямо говорить, генерал и особенно концертная
бригада без тети Тоси мало чего полезного сделали бы для фронта. Артисты даже из вагона не
смогли бы на свет божий выйти, не говоря уже о сцене, где все видно и заметно. В пути
следования оба баритона, певички и танцорши так, видать, кутили, что явились к месту
назначения вовсе в непригодном виде.
Нахохотавшись вдосталь над приунывшими артистами, тетя Тося удовлетворенно
заметила:
- Ладно хоть гитару с аккордеоном не пропили. - И стала соображать, как и во что
одеть концертную бригаду, которая впала в апатию, не шевелясь лежала по полкам и лишь
изредка напоминала о себе слабыми стенаниями, умоляя подать воды и пищи.
Из вагонных простыней тетя Тося сконструировала дамам платья и вышила их крестиком,
мужчинам она изготовила брюки и куртки из одеял, а манишки - из подшторников, Накаэывая
артистам, чтобы не входили в раж и не шибко бы махали руками, так как материя состоит из
полубумажной ткани и манишки могут запросто лопнуть во время исполнения номера.
Когда замолкла швейная машинка в купе тети Тоси, когда артисты пододелись,
причесались и стали глядеться в зеркала, восхищаясь собою, тетя Тося сообщила, что все эти
дни штурмовала генерала Спыхальского и добилась, чтобы артистов обмундировали, как
настоящих бойцов.
- Вы гений, тетечка Тосечка! - заявил тенор и поцеловал ей ручку, а поцеловавши, тут
же грянул жизнерадостно:
Сердце красавицы
Склонно к измене...
Тенор после первого же выступления перед массами променял и пропил тети Тосину
одежку. Его примеру последовала и вся остальная капелла.
- Окаянные! - ругала тетя Тося затаившихся на полках артистов. - Чисто ребятишки!
Хуже ребятишек! Где я на вас имущества наберусь?
Но вскоре все образовалось. Артистов одели в военное обмундирование, и, хотя оно
поступило из БУ, то есть было уже в употреблении, артисты так гордились им, что пропивать
форму у них не хватило решимости.
Потом какой-то московский театр пожертвовал боевой бригаде костюмы, фраки,
настоящие манишки и клеенчато блестевшие туфли. Забот тете Тосе прибавилось. Надо было
все это имущество чинить и гладить, а кроме того, в узле носить его на концерты и, терпеливо
дождавшись конца выступления, тут же снять фраки, ботинки и прочее с артистов, увязать и
спрятать в тайное место.
В пути следования концертная бригада как-то сама по себе разрасталась. Особенно
запомнилось тете Тосе явление народу чечеточника и гитариста, а затем и конферансье Брамсо,
как потом оказалось, фамилии, образовавшейся из Абрамсона.
Это случилось на Украине. Ночью поезд остановился в темной и плоской местности.
Вверху гудели самолеты, никто не знал, наши это или чужие, и машинист на всякий случай
закрыл поддувало паровоза, чтобы труба не сорила искрами и ничего не демаскировала.
Артисты спали. Генерал Спыхальский отдыхал. Солдаты на платформах крутили на звук
самолетов пулеметами, но не стреляли, и кашляли в кулаки.
Тетя Тося выметала мусор из тамбура, освещая его притемненным фонарем, и забылась в
работе. Послышались царапанье в дверь вагона и какой-то скулящий голос. Подумавши, что эти
опять какой-нибудь всеми брошенный пес, а на ее вагон почему-то всегда набредали все
брошенные и обездоленные, она отбросила железную защелку, открыла дверь и чуть было не
опрокинулась назад.
Перед дверью стоял нагой человек с двумя полосатыми арбузами под мышками, и по лицу
его текли слезы, скатываясь на волосатую грудь, в которой запуталась сенная труха. На
человеке обнаружилась набедренная повязка из холщового мешка, а больше ничего на нем не
было.
- Господи! - сотворив крестное знамение и поднимая оброненный веник, сказала тетя
Тося. - Ты не из преисподней ли?
- Я - Брамсо. Я - Брамсо, - наконец разобрала тетя Тося. Человек протягивал арбузы
и шевелил спекшимися черными губами: - Хлеба. Крошечку хлеба...
Тетя Тося помогла Брамсо подняться в вагон, налила ему чаю, дала хлеба и услышала
повесть, которой печальнее еще не слышали на свете.
Калькулятор Бердичевского кожевенного комбината Абрамсон бежал от фашистов из
родного города. Он пошел на восток, чтобы вступить в ряды Красной Армии. Ему приходилось
в пути прятаться, а фронт так быстро катился на восток, что изнемог он в пути без пищи и
крова, и тогда "мивые советские патриоты" спрятали его на бахче, да и забыли о нем. Он
честно сторожил эту проклятую бахчу, обносился, как пустынник, арбузов же до того наелся,
что теперь до конца дней своих не сможет их не только есть, но и смотреть на них едва ли без
отвращения сможет...
Ночью тетя Тося и пустынник накатали полный тамбур арбузов, и Брамсо определился
спать в вагоне.
- Я еще одного артиста подобрала! - объявила утром тетя Тося. - Вот это уж артист
так артист!..
Так Брамсо оказался в концертной бригаде, выучился отбивать чечетку, вращать
печальными глазами, дубасить кулаком по струнам, а больше по корпусу гитары, и
выкрикивать: "А-а-а, черелло-марелло-о-о, асса-а!.."
И когда он плясал, люди военные немели от искусства и лишь кто-нибудь задушенно
выдыхивал: "Во дает, цыган! Во бацает, подлюга!" А перед Брамсо солдатские лица крутились
арбузами, и по ночам его преследовали арбузные кошмары, и если он сердился на кого - слал
самое страшное проклятье:
- Шоб ты всю жизнь арбузами питався!
Тетя Тося не только обшивала, обмывала, обихаживала и приводила в потребный вид
после банкеток свою публику, она еще готовила еду для генерала Спыхальского, получая
отдельный для него паек из военторговского вагона-лавки.
Само собой, часть этого пайка, и часть наибольшая, стараниями тети Тоси доставалась
артистам, и они говорили ей за это комплименты, передаривали дареные им цветы, целовали
ручку, ни разу, впрочем, не поинтересовавшись, как она все успевает и спит ли когда-нибудь.
И вот однажды, это уже где-то за Днепром, случилось небольшое, всех немало
повеселившее происшествие: генералу Спыхальскому вместо мясных консервов выдали в
качестве пайка живую курицу.
Тетя Тося принесла ее в вагон, пустила в туалет и нащипала крошек. Курица, совершенно
не сознавая, куда она и зачем попала, приводя себя в порядок, женственно ощипалась, деловито
и нежадно поклевала крошки, наговаривая при этом умиротворенно, как на крестьянском дворе.
"Яичко наращивает", - заключила тетя Тося и пощупала курицу. Все оказалось в точности:
курица была с яйцом и, отпущенная на пол, снова заворковала, не понимая, что через
час-другой должна быть ощипана, сварена и съедена.
Вечером в вагон, как всегда голодные, но бодрые, с шумом, звоном и бряком вломились
артисты, приволокли огурцов, помидоров и хлеба, стали мыться и, обнаружив в туалете курицу,
пришли в умиление, разговаривали с нею, пугали гитарой. Но курица эта, должно быть, видала
виды и с полотенечной вешалки, которую приспособила вместо насеста, не слетала, а, открыв
один глаз, копошилась и по-старушечьи недовольно ворчала.
Подав в купе генералу скромный ужин, тетя Тося помялась и сообщила, что хотела
приготовить курицу, но она с яйцом оказалась.
- Вот как! - изумился генерал. Спыхальский. - А как вы узнали?
- Так вот и узнала.
Генерал озадачился. Подумав крепко, выдвинул предложение:
- Может, потом? Ну, когда она... хм... ну, когда она родит яйцо.
Утром тетя Тося услышала, как за стенкой ее купе, в туалете, что-то начало постукивать,
кататься в стоковой лунке на полу. И тут же весь вагон был поднят на ноги боевым кличем
курицы, в срок исполнившей свое дело.
Теплое, розоватое яйцо переходило из рук в руки, будто невиданное творение природы, и
когда дошло до генерала Спыхальского и тетя Тося объявила, что вот и завтрак генералу бог
сподобил, он несмело полюбопытствовал, как, мол, быть, нельзя же, мол, держать птицу в
управленческом вагоне.
Тетя Тося, потупясь, согласилась: нельзя, непорядок - и, словно виновата во всем была
сама, довела до сведения генерала, что курица снова с яйцом.
- Да что вы говорите?! - вовсе изумился генерал. - Не могу постигнуть, Анастасия
Поликарповна, как же вы все-таки узнаете, что она с яйцом?
- А и не пытайтесь - не постигнете, - сказала тетя Тося и, как о вопросе, окончательно
решенном, объявила: - Значит, курицу не режем!
Курица упорно боролась за сохранение своей жизни. Она каждый день выкатывала из себя
яйцо, кудкудахтала, извещая об этом войной охваченный мир, и в конце концов отстояла право
на существование. Проводница оборудовала ей гнездо за унитазом, кормила и поила ее и,
развлекаясь, разговаривала с этим, по утверждению тети Тоси, совершенно разумным
существом. "А еще болтают, что курица - не птица, баба - не человек!" - подвергла
сомнению старинную поговорку проводница.
Артисты напрягали умственные способности, чтобы придумать имя курице. Называли ее
и Джильдой, и Аидой, и Карамболитой, но курица почему-то отреагировала на Клеопатру..
Клеопатра так Клеопатра, - решил коллектив, закрепил за хохлаткой древнее имя да и
баловать ее начал всевозможными подношениями. Но тетя Тося немедля осадила сердобольных
артистов, утверждая, что, если курица зажиреет, - перестанет нестись и тогда боевой ее путь
тут же завершится.
В который уже раз поразившись тети Тосиной проницательности, артисты подношения
прекратили и вплотную занялись воспитанием Клеопатры. И скоро смекалистая курица
выходила на прогулку из вагона, копалась возле насыпи, отыскивая пропитание, а когда
раздавался гудок - турманом влетала в тамбур и спешила на свое законное место.
Весь поезд, весь трудовой его народ знал и остерегал Клеопатру и вспоминал свой дом,
хозяйство при виде такой домашней живности, чего-то поклевывающей, чего-то
наговаривающей либо хлюпающей в придорожной пыли и дремлющей на солнце.
Первое время Клеопатра боялась бомбежек, вихрем влетала в вагон и забивалась под
отопительные трубы.
- Где ты, матушка? Где ты, Клеопатрушка? - звала ее тетя Тося, когда самолеты,
отбомбившись, улетали.
Клеопатра вылазила из засидки, судорожно подергивала шеей, и у нее слабели ноги.
Нестись после этого она не могла дня по два и есть тоже, лишь пила воду.
Но постепенно и она вжилась в военную обстановку, не паниковала уже и, когда начинали
бить зенитки, греметь разрывы, возмущенно кудахтая, прыгала и нервно целилась клювом в
самолет - так бы начисто и исклевала эту нудно жужжащую муху.
Дальше и дальше на запад следовала Клеопатра, исполняя аккуратно свою службу и
мирясь с дорожными неудобствами и тревогами, которые добавляли еще эти веселые люди -
артисты. Только выйдет, бывало, погулять Клеопатра, только займется она промыслом -
паровоз и загудит. Клеопатра немедленно снимается с земли и летит в вагон. Посидит-посидит
- не трогается вагон. Выйдет в тамбур, осмотрится - и снова на землю. Артистам потеха -
опять на гудок жиманут, и опять курица мчится в вагон.
- Лешие! - ругалась тетя Тося. - Вы меня с ума свели. Мало вам этого, за курицу
взялись!
Похохатывают артисты, кудахтает возмущенно курица, идут поезда следом за фронтом, и
тянется за ними восстановленная нитка пути меж порушенных вокзалов, станций, городов и
селений, и никому неведомо, что где-то далеко-далеко, в больших и строгих кабинетах
Наркомата путей сообщения, военных ведомствах, а возможно, и в самом Комитете Обороны
уже бесповоротно решена участь Клеопатры да и всего ведомого тетей Тосей народа.
Генерал Спыхальский был известный не только в нашей стране, но и за кордоном
теоретик и спец по железнодорожным мостам. И когда легче сделалось на фронте, а
разрушенные мосты лежали в Днепре, Десне и прочих реках, возникла большая необходимость
в инженерах такого профиля.
Отозвали в тыл Павла Аркадьевича для более важной работы.
Растроганно прощались с ним работники восстановительных поездов. Артисты по этому
случаю раздобыли самогонки, и генерал, отроду не пьющий, оскоромился, приняв стопку
бурякового зелья, а тетя Тося прослезилась и перекрестила на прощанье генерала, которого
чтила за культурность и совсем не генеральское горло.
Павел Аркадьевич заглянул в засидку Клеопатры, поерошил на ней перья, улыбнулся и
сказал, смущенно моргая:
- Вот ведь странность какая... - Он не пояснил ничего, но всем было понятно -
генералу жалко покидать Клеопатру.
Вскоре прибыл высокий с зычным голосом человек, который уже назывался не просто
генералом, а генерал-директором. Одет он был наполовину в железнодорожное, наполовину в
военное. Принимая хозяйство, генерал-директор увидел беспечно копающуюся Клеопатру и
ткнул в нее пальцем:
- Это что?
- Курица, - чуя надвигающуюся грозу, как можно спокойней ответила тетя Тося.
- Вижу, что не гусь. Я спрашиваю, почему она тут?
- Она яички несет, - пояснила тетя Тося.
- Я-а-ички! - рявкнул генерал, и румянец покинул.его лицо. - Вы, может, еще
конюшню тут разведете?
- Зачем же конюшню-то? Курица, она опрятная, места мало занимает, а вам каждый день
свежее яйцо будет, - оробев, сказала тетя Тося и схватилась за последнюю возможность: -
Мы к ней привыкли... как к человеку.
- Мало ли к чему вы тут привыкли! - взревел генерал. - Безобразие! Бедлам! Не
железнодорожная часть, орс какой-то, подсобное хозяйство! Цирк!..
Власть есть власть - с ней не заспоришь, - это тетя Тося давно уже и прочно усвоила.
Она спрятала Клеопатру под шинель, отнесла зенитчикам и, заручившись уверением, что те не
употребят ее в пищу, попросила выпустить курицу на какой-нибудь станции или возле села, где
увидят они других куриц и не будет поблизости собак.
Зенитчики пытались выполнить все, как им было велено. Завидев обочь линии село, мало
побитое, садами окруженное, и белые россыпи кур, они на полном ходу поезда выпустили в
полет Клеопатру. Курица благополучно приземлилась и возмущенно закричала, не понимая
такого к себе отношения, и тут же увидела убегающий от нее, такой знакомый, обжитый ею
зеленый дом на колесах. Хлопая крыльями, она ринулась следом и где бегом, где лётом
настигла вагон, взлетела, пытаясь заскочить в тамбур, но дверь оказалась запертой. Клеопатра
ударилась в стекло. Ее отбросило под колеса, завертело и швырнуло на откос. Комком катилась
она по насыпи, перевертываясь через голову, буся пером. Хлопнувшись несколько раз, прошла
винтом по земле и утихла Клеопатра, мелькнув белым пятнышком вдали
Тетя Тося закрылась в купе и плакала в фартук. Артистки зарылись в подушки лицами,
баритоны, стиснув зубы, угрожающе молчали, тенор беззвучно рыдал, уткнувшись лбом в
стекло. Маркел Эрастович хмурился и, пытаясь утешить свою труппу, говорил о каких-то
безымянных жертвах войны.
- Шоб тому генералу весь век арбузами питаться! - прошептал Брамсо с ненавистью.
Тетя Тося придумала генералу казнь еще более жестокую:
- Чтоб он три года кряду ваши концерты слушал!
Неделю спустя новый генерал приказал через посредство адъютанта, этакого
рыхленького, с бабьими бедрами лейтенантика, собрать имущество и переселить артистов в
другой вагон - шумят больно.
- С удовольствием!
- С радостью!
- С великим наслаждением! - восклицали артисты так, чтобы слышно было генералу,
запершемуся в купе. Тенор, покидая вагон, истошно рванул: "Смейся, паяц..." Но допеть ему
не дал адъютантик. Совершенно потрясенный, он возник откуда-то и беззвучно открывал и
закрывал рот. Но, хотя он и беззвучно это делал, все равно понятно было: "Да вы с ума сошли!
Товарищ генерал работают!.."
- Мы тоже работаем, между прочим! - отшил адъютанта тенор и хлопнул дверью
вагона так, что на столе генерала опрокинулся стакан с чаем и облил ему форменные штаны.
Неприютно, сиротливо и худо жили артисты в отдельном вагоне. Они уж подумывали: не
продать ли им парадные костюмы и после этого, может быть, месть какую придумать, ну,
например, трахнуть кирпичом в окно генеральского вагона или в программу концерта включить
ехидную частушку.
Но все обошлось благополучно. Явилась в вагон людей искусства тетя Тося с сундучком и
швейной машиной. Артисты догадались, что она к ним насовсем и жить без них не может. Смех
и слезы, объятия и поцелуи.
- Охреди вы, охреди! - ругалась тетя Тося. - Эко вагон-то устряпали! Мне тут месяц
скрести не отскрести! - И, вовсе построжев, прокурорским тоном спросила: - Форму
концертную небось успели прокутить?
Тенор встал перед тетей Тосей на колени, каясь:
- Были! Были такие черные мысли и поползновения...
- Вовремя, вовремя я уволилась, - сказала тетя Тося и стала с великой обидой
рассказывать, как новый генерал вызвал из Москвы личного повара и проводником мужчину
назначил, чтобы, говорит, ничего такого...
Артисты, оскорбившись за тетю Тосю, хотели тут же идти к генералу и высказать ему все,
что они о нем думают. Еле остепенила их тетя Тося, а остепенив, и за дела принялась, и так вот,
с этими "ребятишками", как она называла артистов, проработала она до конца войны.
Сейчас тетя Тося живет в Подмосковье, в маленьком прохладном домике. На полу там
лежат веселые деревенские половики, стоит узенькая кровать с кружевной прошвой, сундучок
старинный стоит в углу, а над ним икона в обгорелом окладе. На стене репродуктор, который
говорит от гудка до гудка, и тетя Тося ругается, когда тот слишком уж заговаривается. Есть еще
у тети Тоси две сотки земли и палисадник перед домом. И в огороде, и в палисаднике растут у
нее овощи, но большую часть земли покрывают цветы, которые она никогда и никому не
продает, считая грехом это тяжким. И еще одна особенность - тетя Тося никогда не держала и
не держит кур, хотя все условия вроде бы для этого есть.
На стене ее домика рамки с фотокарточками. И среди них несколько тусклых, наспех и
худо отпечатанных карточек военной поры. Она и с ними разговаривает, но уже никого не
бранит.
Павел Аркадьевич Спыхальский долгое время слал тете Тосе поздравительные открытки
ко Дню восьмого марта, к Новому году и к празднику железнодорожников. А потом открытки
перестали приходить, и тетя Тося из газет узнала, что генерал Спыхальский скончался. Она
сокрушалась, что не побывала на похоронах и не смогла помочь в приготовлении поминального
стола. Но соседки объяснили ей, что у таких больших начальников поминок христианского
вида не бывает, и она огорчилась еще больше.
Артисты так ни разу и не написали тете Тосе, хотя сулились помнить и любить ее вечно.
Однако не в обиде на них тетя Тося: ребятишки ведь, какой с них спрос.
1970
Виктор Астафьев
Ловля пескарей в Грузии
Адольфу Николаевичу Овчинникову
Было время, когда я ездил с женою и без нее в писательские дома творчества и всякий раз,
как бы нечаянно, попадал в худшую комнату, на худшее, проходное место в столовой. Все
вроде бы делалось нечаянно, но так, чтобы я себя чувствовал неполноценным, второстепенным
человеком, тогда как плешивый одесский мыслитель, боксер, любимец женщин, друг всех
талантливых мужчин, в любом доме, но в особенности в модном, был нештатным
распорядителем, законодателем морали, громко, непрекословно внушал всем, что сочиненное
им, снятое в кино, поставленное на театре - он подчеркнуто это выделял: "на театре", а не в
театре! - создания ума недюжинного, таланта исключительного, и, если перепивал или входил
в раж, хвастливо называл себя гением.
Когда в очередной раз меня поселили в комнате номер тринадцать, в конце темного
сырого коридора, против нужника, возле которого маялись дни и ночи от запоров питии времен
Каменского, Бурлюка, Маяковского, имеющие неизгладимый след в литературе, но выжитые из
дому в казенное заведение неблагодарными детьми, Витя Конецкий, моряк, литератор, человек
столь же ехидный, сколь и умный, заметил, что каждому русскому писателю надо пожить
против творческого сортира, чтобы он точно знал свое место в литературе.
В последний мой приезд в творческий дом располневшая на казенных харчах неряшливая
поэтесса, в треснувших на бедрах джинсах, навесила, почти погрузила кобылий зад в мою
тарелку с жидкими ржавыми щами, разговаривая про Шопенгауэра, Джойса и Кафку с
известным кинокритиком, панибратски называя его Колей, и вот тогда я, как и всякий русский
человек, упорно надеющийся пронять современное общество покладистостью характера,
смирением неприхотливого нрава, окончательно решил не утруждать собою дома творчества, а
придерживаться отечественной морали: "Хорошо на Дону, да не как на дому".
Но то, о чем я хочу поведать, произошло в ту наивную пору, когда я еще не терял
надежды усовестить литфондовских деятелей, думал: хоть однажды они ошибутся да и
расположат меня по-человечески. Нет, ни разу не ошиблись! Забалованный лестью,
истерзанный гениями и истерическими писательскими женами, директор Дома творчества
поместил нас с женою в комнате с видом на железную дорогу, где жили родственники
писателей, какие-то пьющие кавказцы, начальник похоронного бюро Союза писателей,
разряженный под Хемингуэя, и другие важные деятели творческих организаций. На солнечном
Кавказе нас с женою так ловко и в такую дыру законопатили, что солнца, как в зимнем
Заполярье, совсем не видно было, разве что на закате - чтоб мы его вовсе не забыли;
вожделенное море располагалось под другими окнами, возле других корпусов.
С тех пор, вот уж лет двадцать, живу и работаю я по русским деревням, не потребляю
более в домах Литфонда бесплатную капусту, свеклу и морковку, способствующую
пищеварению и умственности.
Так вот, когда я отбывал "срок" в комнате окнами отнюдь не на утреннюю, свежестью
веющую зарю и не на море, - внизу, в вестибюле административного корпуса, поднялся
скандал. Я подумал, что явился очередной гений и требует апартаментов согласно своему
таланту. Каково же было мое изумление, когда я увидел внизу двух разгневанных людей
кавказского происхождения: один - директор Дома творчества, в другом я узнал своего
сотоварища по Высшим литературным курсам - свана Отара. Человек с тяжеловатым лицом,
со сросшимися на переносье бровями, молчаливый, почти не пьющий, но всегда всех
угощающий, он единственный из всех курсантов носил галстук зимой и летом, в непогоду и в
московскую пыльную жару, всегда был опрятен, вежлив и раз - единственный раз - сорвался,
показав взрывную силу духа и мощь характера сына кавказских гор.
В нашей группе учился армянин, выросший в Греции. Возвратившись в отчий край, он
считал, что, коли был приобщен к культуре Древней Эллады, стало быть, может поучать людей
круглосуточно, и занимал собою большую часть времени, выступая в классе по вопросам
философии, искусства, экономики, соцреализма, русского языка, европейской культуры. В это
время курсанты занимались кто чем, большей частью рисовали в блокнотах головки и ножки
девочек, читали газеты. Алеша Корпюк, тоже говорун беспробудный, листал польские журналы
с полуприличными карикатурами; сидевший от меня по левую руку азербайджанец Ибрагимов
писал стихи, справа налево, упоенно начитывал их себе под нос. Были и те, что играли в
перышки и спички, писали короткие, информационного характера, письма домой и пылкие,
порою в стихах, - своим новым московским возлюбленным. Но большей частью курсанты
дремали, напрочь отклонившись от умственных наук и от голоса оратора, аудитория нет-нет да
и оглашалась храпом, тут же испуганно обрывающимся.
И один, только один человек, как оказалось, в классе внимал пришельцу из Эллады и,
внимая, накалялся, в сердце его накапливался взрыв протеста. В середине урока философии,
совсем уж черный от тяжкого гнева, Отар громко захлопал партою, с вызовом взял стопку книг
под мышку, высокий, надменный, дымящийся смоляным дымом, отправился из аудитории,
громко, опять же с вызовом, топая башмаками.
Народ проснулся, оратор смолк. Преподаватель философии, добрейшая старая женщина,
обиженно часто заморгала:
- Ну товарищи! Ну, я понимаю... может, я недостаточно глубоко освещаю вопросы
философии, но я - преподаватель... я, наконец, женщина. Если вы заболели или что, так
спросите разрешения...
- Извините! - мрачно уронил Отар и, вернувшись на середину класса, тыкал пальцем в
пол, не в состоянии что-либо молвить дальше, глаза его сверкали из разом обросшего бородою
лица: - Я приехал... Я приехал... - наконец вырвалось из стесненной груди. - Я приехал
Москву из радной Грузыя слушат профессор, слушат акадэмик, слушат преподаватэл, но не
этот... - далее последовали непереводимые слова.
С этими словами Отар грохнул дверью и удалился.
Слушатели Высших литературных курсов упали под парты. Певец из Эллады пытался
что-то сказать, но, так как был, кроме всего прочего, еще и заикой, сказать ему ничего не
удавалось.
Какое-то время на занятиях он не появлялся: болел или ходил в проректорат -
жаловаться на национальный выпад. Отар, еще более смурной, но прибранный, сидел
непоколебимо за партой и реденько сгибался, чтобы занести в блокнот глубокие мысли и
умные высказывания преподавателей.
И вот этот самый Отар, собрат по курсам, с руками в оттопыренных карманах смятых
брюк, со спущенным почти до пупа галстуком, обнажившим волосатую грудь, со шляпою
набекрень, с цигаркою в зубах, пер на директора Дома творчества грудью. А тот, привыкший,
чтоб с него пушинки снимали, пер на Отара брюхом и все орал, брызгая слюной. Они уже
брались за грудки, когда я вклинился меж
...Закладка в соц.сетях
