Жанр: Детектив
Евразийская симфония 6. Дело судьи ди
... – уважительно и с
достоинством ответил мальчик; а Богдан мельком подумал, что это очень
сообразное сочетание: собственное достоинство и уважение к другим. Одного без
другого не бывает. – Да пребудет милость Аллаха над вами и всеми, кто вам
дорог.
1 В тексте здесь сказано ди сунь. Иероглиф ди в подобных контекстах
означает прямое родство по главной линии рода в полигамных семьях: в данном
случае надо понимать так, что старший сын бека от его, бека, главной жены, в
свою очередь, первым родил Хакима, причем тоже от своей главной жены. Впрочем,
при фактическом и юридическом равенстве жен в полигамных семьях Ордуси речь туг
идет скорее о том, что мать Хакима была всего лишь хронологически первой женой
старшего сына бека (причем из контекста вовсе не следует, что она не была его
единственной женой и после нее были следующие); ровно так же и бек мог называть
ту женщину, с которой он вступил в брачные узы впервые для себя, то первой, то
главной женой (и из этих определений тоже отнюдь не вытекает наличие неких
вторых, или младших, – хотя, положа руку на сердце, переводчики уверены в том,
что у такого мужчины, как бек, наверняка была, мягко говоря, весьма большая
семья).
– Велик Аллах, – завершил бек. – А теперь и с женой поздоровайся. – И,
отступив, слегка подтолкнул в спину неотрывно глядящую на мужа Фирузе. Та с
готовностью шагнула к мужу. – Ибо сказано в суре "Жены", в аяте тридцать
восьмом: "Мужья стоят выше жен, потому что Аллах дал первым преимущество над
вторыми, и потому, что они из своих имуществ делают траты на них. Добрые из жен
покорны и во время отсутствия мужей бережливы на то, что бережет Аллах; а тех,
которые опасны по своему упрямству, вразумляйте, отлучайте от своего ложа и
делайте им побои; если же они вам послушны, то не будьте несправедливы в
обращении с ними".
"Фира все рассказала беку про нас и про Жанну, – тут же догадался
Богдан. – И старый бек, конечно, не мог не высказаться о поведении француженки
и о том, которая из жен, по его мнению, является более достойной... Тактично
так, от лица Пророка... дескать, разве лучше Пророка скажешь?"
– Какие верные слова, ата! – проговорил минфа. – Здравствуй, Фира.
– Здравствуй, – преданно глядя мужу в глаза, ответила Фирузе. И тихо
добавила: – Я очень соскучилась.
– И я...
И все, и можно больше не говорить ни слова. Зачем попусту говорить с
женой? Ведь ее можно взять за руку...
Богдан провел рукой по тыльной стороне ладони Фирузе, легко державшей
розовый атласный кулек с дочерью. Из глубины кулька на Богдана внимательно
глянули маленькие глаза.
– Ах ты, лапушка... – забормотал Богдан умильно. – Геленька,
Ферештинонька... – Он попытался забрать Ангелину у супруги, но бек у него за
спиной предостерегающе поцокал языком. Богдан обернулся.
– Если ты возьмешь Ангелинку, – назидательно сказал бек, – кто тогда
понесет ружье?
– У меня нет ружья... – растерянно проговорил Богдан.
– Мужчина всегда должен вести себя так, будто у него в руках ружье, –
веско сказал потомственный воин–интернационалист.
Богдан не нашелся что ответить.
– Идемте, – проговорил он, справившись с замешательством; ему было
неловко и даже совестно вышагивать с пустыми руками, когда рядом верная жена
безропотно несет в общем–то все же довольно увесистую ношу. Потом он вспомнил,
как нынче утром его и Бага транспортировали в паланкинах, – и ему стало совсем
стыдно. Обычаи, обычаи... Как сложна жизнь того, кто не хочет быть один – и в
то же время не имеет никакой склонности заставлять всех кругом становиться
такими же, как он!
Да, но если бы время от времени хоть кого-нибудь не носили в паланкинах
– эти поразительно красивые паланкины остались бы только в древнехранилищах, а
ведь вещь по–настоящему дает ощутить себя и производит впечатление, лишь когда
ею пользуются по назначению! Да и невозможно представить себе в просторах
Запретного города, скажем, велосипед... это вопиюще несообразно и даже
несколько оскорбительно – как если бы, скажем, Христос вдруг запел, взявши в
руки новомодный музыкальный инструмент из шумных, электрических; или князь Лу,
прося у Конфуция совета об управлении, обратился бы к нему: "Слышь, братан..."
В повозке, стремительно и ровно летящей по широкому, просторному
скоростному тракту от воздухолетного вокзала в город, в плотном рое
помаргивающих габаритными огнями собратьев, члены семьи некоторое время
молчали. Мальчик Хаким, почти утратив свою тщательную взрослость, прилип, как и
подобает ребенку, к окну; даже бек позволял себе время от времени крутить
головой. Фирузе прижималась плечом к плечу Богдана. Приближался выезд на
четвертую кольцевую дорогу.
– Лепота, – с нескрываемым восхищением подал наконец голос ургенчский
бек, до глубины души, видимо, потрясенный грандиозными пространствами и
красотами расцветившегося огнями, сполохами и заревами великого Ханбалыка.
Желтолицый водитель в строгом черном костюме и белых перчатках – Богдан
видел часть его лица в зеркальце заднего вида – лишь улыбнулся молча, но не без
удовольствия. Ему было приятно. Бек, судя по всему, тоже это заметил или понял
– в поразительном знании людей ему никак нельзя было отказать,– потому что чуть
наклонился с заднего сиденья к стриженому затылку водителя и, подняв коричневый
жилистый палец, в обычной своей назидательной манере сообщил:
– Фэйчан хаокань! 1
Тут уж водитель совсем расцвел – сверкнули его безукоризюенные зубы –
не легким ханьским акцентом ответил, не отрывая глаз от дороги и несколько раз
кивнув:
– Спасибо, спасибо. Я тозе так думай.
Одна мысль не давала Богдану покоя. Беспокоила, зудела под черепом, как
оса. Минфа и так и сяк боролся с искушением, давая близким людям полюбоваться
проездом без помех, – но, когда до гостиницы оставалось не более десяти минут,
не выдержал.
– Послушай, ата, – сказал он негромко. Бек чуть склонил голову в его
сторону, прислушиваясь. – Ты мудр, как улем, и знаешь жизнь, как эмир. У меня
есть к тебе вопрос, который тебе может показаться поначалу странным.
– Спрашивай, дорогой, – так же вполголоса ответил Кормибарсов.
– Какая вещь, очень ценная вещь, и, возможно, особенно – для мусульман
ценная... может называться словом, похожим на слово "кирха"?
Бек несколько мгновений молчал; ничего не отразилось на его твердом
лице. Потом он переспросил:
– Кирха? Но это же церковь так называется у...
1 Фэйчан хаокакь – очень красиво (кит.)
– Да–да! – До "Шоуду" оставалось совсем Немного, и Богдан перебил
старика почти нетерпеливо. – На самом деле не кирха, конечно. Что мусульманам
кирха. Но что–то может быть похоже по звучанию?
Бек опять помолчал. Потом переспросил снова:
– Вещь?
– Да. Наверное, даже не очень большая. Ее может нести один человек. Я
потом объясню тебе...
– Погоди, – сказал бек. Потом он немного с трудом, по-стариковски всем
корпусом повернулся к Богдану. – Погоди. – В глазах его вспыхнул покамест еще
не понятный Богдану внезапный пламень. – Где ты это мог?..
– Потом, ата, потом!
Бек снова помедлил.
– Хирка, – сказал он, и голос его дрогнул. – Может быть, так, сынок?
Хирка?
Богдан обмер.
– Что это такое? – спросил он, изо всех сил стараясь, чтобы голос его
звучал спокойно.
– Это легендарный плащ Пророка, – с благоговением проговорил бек. –
Плащаница...
– Что такое плащ Пророка?
Кормибарсов отвернулся и снова стал смотреть вперед.
– Ее сотворили нерукотворно, без швов и шитья... – тоже явственно
борясь с волнением, неторопливо, даже как–то распевно начал он. – Говорили, что
она из шерсти барана, которого принес в жертву Ибрагим... по–вашему, по–русски,
– Авраам. Но говорили также, что она из шерсти верблюда... Днем Пророк носил
хирку как плащ, ночью укрывался как одеялом. Говорили, что каждый видел ее
разного цвета. Перед смертью Мухаммад завещал ее Увайсу ал–Карани, одному из
первых суфиев. Потом она хранилась в сокровищнице багдадских халифов как знак
преемства их власти прямо от Пророка. Когда монголы штурмовали Багдад, хирку
спасли и вывезли сначала в Египет, а когда и над ним нависла опасность
завоевания – еще дальше, куда–то в Магриб... где Алжир теперь1. Была она на
самом деле в Алжире, не была – точно теперь никто не скажет, но говорят, что
была. И только после того, как французы победили храброго Абд–эль–Кадера и
завоевали Алжир, ее следы окончательно потерялись... Но некоторые из нас до сих
пор верят, что кто–то из французских генералов нашел хирку и тайком присвоил
как трофей – может, Бюжо, может, Ламориссьер... мало ли их было... Во всяком
случае, когда Франция предоставила Алжиру равноправие, кое–кто ждал, что хирка
обнаружится и будет возвращена, алжирские вожди даже включили пункт о ней в
текст договора – но французское правительство заявило, что ничего о плащанице
не знает. Может, и так… Однако ж, помнится, один потерявший голову молодой
шахид от разочарования даже протаранил Эйфелеву башню своим воздухолетом – так
верил, что хирка теперь-то уж будет отдана...
1 В нашем мире судьба плащаницы Пророка (хиркейе мубарах –
благословенный покров) сложилась несколько иначе. Эта священная реликвия
действительно хранилась в сокровищнице халифов и загадочным образом исчезла
оттуда во время осады Багдада монгольским воинством. Затем она несколько раз
появлялась (подлинник или копии – кто знает?) в Оттоманской империи и служила
султанам столь же великим символом и источником их могущества. Последняя из
известных хирок была не так давно поднесена известному мулле Омару, главе
афганских талибов, и послужила оправданием его претензий на восстановление
мирового халифата.
– Так, – сказал Богдан. Мысли у него совсем разбежались. – Так. Чем она
ценна? Предание, реликвия, я понимаю... Но – кроме? Чем она может
заинтересовать сейчас? Там драгоценные камни, золотое шитье... или что?
Бек тяжело вздохнул.
– Послушай, русский,– сказал он терпеливо, но так, будто обращался к
внуку Хакиму. Или даже к кому-то еще более несмышленому; Хаким был все ж таки
старшим внуком по главной жене. – При чем тут камни? Того, кто наденет хирку,
вся умма признает Амир–уль–Моминином, Вождем Правоверных, и Халифом Расул–Алла
– наместником Пророка, которого ведет сам Аллах
Повозка уже подъезжала к стоянке перед гостиницей.
– Так, – сказал Богдан. – Вся умма. И мусульмане из отдельных,
исламских стран, и ордусские мусульмане, и французские, и великобританские, и
американские...
– Нет мусульман ордусских или французских, – отрезал бек. – Есть
мусульмане – подданные Ордуси, есть мусульмане – подданные Франции... и так
далее. Но все они мусульмане, пойми. У нас тоже хватает внутри всякого... одни
талибы чего стоили... И все–таки мусульмане прежде всего – мусульмане.
И тут Богдан понял.
– Царица Небесная,– пробормотал он, внезапно ослабев, – Пресвятая
Богородица...
– Плиехали, длагоценные плезделозденные,– сказал водитель.
Гостиница "Шоуду",
23–й день первого месяца, вторница,
вечер
"Что да, то да, – повторял про себя Богдан, стоя в полном зеркал и
благопожелательных надписей, плавно возносящемся сквозь этажи прозрачном лифте
рядом со счастливой женою, кремневым тестем и его старшим внуком, с жадным
любопытством рассматривавшим столичное великолепие.– Что да, то да. Приехали.
Дальше некуда..."
На самом деле он ничего еще не понял. Он понял лишь, что ему очень
тревожна Очень.
По широкому коридору, застланному протяжным, как Великая стена, и
мягким, как облака бессмертных ковром, Богдан и Фирузе почтительно проводили
бека с внуком до их номера и остались втроем. Минфа непроизвольно попытался
хоть теперь взять у супруги Ангелину, но Фирузе не позволила ему и лишь
спросила строго:
– А кто понесет ружье?
И сама же первая засмеялась, щурясь и чуть искоса глядя на Богдана
сверкающими от счастья встречи огромными глазами.
– Фира, – с неожиданной серьезностью вдруг спросил минфа. Поправил
очки. – Скажи.... Ты тоже?
– Что? – не поняла она.
– Ты тоже в первую очередь мусульманка, а уж потом – подданная Ордуси,
моя жена и все прочее... да?
Она остановилась, и шаловливость мигом сошла с ее лица.
Несколько мгновений она не отвечала мужу, и похоже было, что она честно
пытается прислушаться к себе, к сокровенной своей глубине. Когда она
заговорила, голос ее звучал, как звучат молитвы.
– Сказано в суре "Хиджра", аяте сорок шестом и сорок седьмом: "Входите
туда в мире, доверчиво! Мы отнимем ту ненависть, какая была в сердцах их, там
никакое страдание не коснется их, и они никогда не будут оттуда выведены".
Богдан снова поправил очки.
– Читал Коран, но таких слов не помню... О чем это? Не об Ордуси же,
Ордуси тогда еще и не было... Пророк сказал это о мужьях и женах?
– Пророк сказал это о рае.
– Тогда при чем...
– С тобой я в раю, – просто ответила Фирузе. – Даже огорчения и
трудности, без которых нет жизни на земле, какие–то... райские, когда ты рядом.
Они имеют смысл. Тебя не будет – смысла не будет. Вот все, что я знаю про нас.
У него перехватило горло от преклонения и нежности. Аккуратно, чтобы не
потревожить уснувшую еще в повозке Ангелину, он наклонился и бережно коснулся
губами губ жены.
– Идем, – сказал он потом. – Тут совсем рядом.
– Постой, – тихо молвила Фирузе. – Постой. Ты вот о чем подумай, муж
мой...
– Да?
– А разве ты – не в первую очередь православный, а уж потом –
ордусянин, отец, муж, срединный помощник? Разве не так?
Кровь бросилась Богдану в лицо.
– Просто за собой человек этого даже не замечает, – сказала Фирузе. –
Это кажется таким естественным... Потому что на этом стоит все остальное. Но
встретив то же самое в другом – иногда... люди усматривают в том какую–то
измену. А на самом деле не будь этого – ничего вообще за душой бы не было.
– Спасибо, Фира, – сказал Богдан, помолчав мгновение. – Спасибо.
Идти было и впрямь недалеко, пришлось миновать по коридору лишь две
двери; третья, считая от двери бека Кормибарсова, была их. Лишь из–за
невообразимого наплыва приезжих управляющий гостиницы не смог поселить
родственников в соседних номерах и очень долго вчера извинялся за это перед
Богданом.
Богдан открыл дверь, пропустил Фирузе вперед.
– Вот, – сказал он, заходя следом. – По–моему, уютненько...
Им отвели роскошные апартаменты на десятом этаже – две гостиные, одну
из которых можно было щедро отдать в полное распоряжение Ангелины, спальня
побольше, чем в их александрийском жилище; широкие окна, словно врата, выходили
на просторную террасу. Сейчас за окнами была раскиданная на стороны полыханием
праздничных огней тьма позднего вечера, в ее бездне то и дело скрещивались
тонкие спицы лазерных лучей, на весь небосклон рисуя иероглифы грядущего с
первого дня первой луны нового девиза правления: "Шэн–ян, Шэн–ян"1; но Богдан
по приезде успел убедиться – если выйти на террасу днем, чуть не треть
Ханбалыка откроется взгляду: вдали сверкающие глыбы новых административных и
деловых зданий, внизу жесткие щетки парков, лишенных листвы в это суровое время
года, а неподалеку – гребнистым крокодилом уверенно ползла сквозь столицу
старая городская стена и светились красные стены и яркие черепицы крыш внешних
дворцов Запретного города
Они даже не успели снять верхнее платье. Зазвонил на столике телефон. С
виноватым видом Богдан развел руками и взял трубку.
– Приехал? – раздался возбужденный голос Бага.
– Да, а что...
– Я тебе звоню каждые пять минут вот уже почти час. Ты почему трубку с
собой... а, ладно… Все в порядке, встретил?
– Да. Баг, я был в посольстве...
– Немедленно зайди ко мне. Немедленно.
И ланчжун отключился.
Богдан поправил очки. Положил трубку на рога замысловатого, под седую
древность телефона.
1 Шэн-ян – "Совершенномудрое вскармливание".
– Фира, ты пока раскладывайся тут.... Баг по мне что–то шибко
соскучился.
– Как я? – полуобернувшись, спросила жена с улыбкой. Богдан только
развел руками в смущении.
До Бага тоже было недалеко – только угол в коридоре обогнуть. Богдан
уже поднял было руку постучать – но стучать не понадобилось, дверь распахнулась
перед ним сама. То есть Баг ее открыл, конечно, – не сама открылась; ланчжун
схватил оторопевшего напарника за локоть и без лишних слов, будто Богдан
собирался упираться или шел недостаточно быстро, буквально втащил в свой номер.
И ногой захлопнул за ним дверь.
– Ну что опять стряслось? – спросил Богдан почти жалобно.
Баг не ответил. Он молча постоял несколько мгновений напротив Богдана,
потом, сложив руки за спиной, повернулся – широкие рукава парадного домашнего
халата роскошным павлиньим хвостом следовали за человекоохранителем, мягко
покачиваясь, – и пошел в глубину своей гостиной. Дошел до окна. Пошел обратно.
Желваки у него играли так, словно Баг собирался допрашивать какого–то явного и
закоренелого заблужденца. Может быть, уже просто-таки аспида.
"Ты что тут, комедию ломать собрался?" – едва не спросил в сердцах
Богдан, но вовремя сдержался.
Баг тем временем сызнова пошагал к окну.
– ""Движенья нет", – неторопливо начал Богдан,– сказал мудрец брадатый.
Другой смолчал и стал пред ним ходить..."
Баг резко обернулся и выставил указательный палец вверх.
– Пу Си–цзин, – сказал он.
– Точно. Что стряслось?
Баг наконец остановился посреди комнаты и от избытка чувств всплеснул
руками.
– Еч! – произнес он едва ли не жалобно. – Ну почему с нами всегда
что-нибудь случается?
– Да расскажи ты толком!
– Мы что, необыкновенные какие-нибудь, что ли?
– Ничего не понимаю, Баг.
– Вон, посмотри! – И Баг картинно указал обеими руками (рукава
замотались в воздухе тяжелыми хоругвями) в сторону дивана.
Там лежал, развалившись, как сытый монгольский нойон на привале, Судья
Ди.
– Замечательный котяра, – на всякий случай сказал Богдан выжидательно.
– Нажрался. Видно.
– Замечательный? Это горе мое!
Судья Ди даже хвостом не шевельнул.
– Ты понимаешь, еч, – доверительно понизил голос Баг и подошел к
напарнику на шаг ближе, – не мужское это, конечно, дело – сны друг дружке
рассказывать, но... мне накануне сон странный приснился... или и не сон даже...
про грушевое дерево и какую–то деву... Или не сон...
Богдан вздрогнул. Налетевшее воспоминание было резким, как оплеуха.
– И мне, – сказал он.
– А?.. – уставился на него Баг. – Тоже про грушу?
– Ну да... Еще в воздухолете. – Богдан воздержался от подробностей, они
были слишком личными.
– Ну вот! Стало быть... Ох, Гуаньинь милосердная... знать бы раньше!
Ведь ни ты, ни я не стали все ж таки ковыряться под этой грушей! Нам даже в
голову не пришло! А вот этот... вот этот...
– Да что такое? – повысил голос Богдан. Даже ангельскому терпению
раньше или позже приходит конец.
Судья Ди открыл один глаз и посмотрел на сановника с явной насмешкой.
Мол, кричи не кричи – дело сделано.
Баг опрометью кинулся к своему столу и схватил лежащий там листок
мятой, грязной бумаги.
– Вот что такое! – воскликнул он, загодя тыча листком в сторону Богдана
и набегая на него, как паровоз. – Вот! Ведь это он там рылся! Я еще тогда
обратил внимание, отнять пытался, а этот – ни в какую. Потом ты умчался в
посольство, мы – сюда... И только тут этот хвостатый аспид пасть свою разжал –
и бумажка выпала! Понимаешь? Сначала я решил – это просто вроде как мелкая
кража, надо завтра же, когда будем на приеме, вернуть, откуда взято. Хотел
подобрать – а он лапой придавил этак... и смотрит. Когти то выпустит, то снова
уберет. Как бы разглаживает мне... читай, мол. Волей–неволей прочитаешь...,
взгляд упал... и...
Богдан наконец принял из руки друга трясущийся в воздухе мятый лист
тонкой, драгоценной бумаги – бумага когда–то была нежно–сиреневой, с водяными
знаками. Поправив очки, вгляделся.
Прочитать и впрямь можно было быстро, одним беглым взглядом – потому
что читались лишь несколько десятков иероглифов. Остальные безнадежно и давно
расплылись, раскисли, превратились в давно поблекшие потеки; дожди, и снега, и
оттепели отнюдь не пощадили изящной вязи каллиграфически выведенных знаков.
Почерк выдавал характер мягкий, нерешительный: сохранившиеся знаки не
отличались решительными углами черт, напротив – линии были округлые, даже вроде
как нежные.
Почти в самом начале: "...не слушал моих увещеваний. Я говорила и раз,
и два, ты не внимал. Но, может быть, если в тебе нет уважения к речам любящей
женщины, то хоть уважение к письменному тексту...1"
Чуть ниже: "...никому не могу рассказать – так велит долг верной..."
Дальше, почти в середине листа: ".„случайно услышав, поняла, что ты
принял ислам не по велению души, но по неким политическим соображениям, после
тайных свиданий с этими странными..."
1 Следует помнить: китайский язык гораздо компактнее и плотнее
русского, и потому данная фраза, как и последующие уцелевшие фразы из
найденного Судьей Ди письма, будучи по-русски весьма пространными, на языке
оригинала укладываются буквально в считанные иероглифы. Достаточно сказать,
например, что оборот "письменный текст" передан в нем лишь одним–единственным
знаком вэнь – а уважение к этому термину, который означает одновременно и
"культура", и "культурность", и "букву закона", и даже "гражданскую (в
противоположность военной) государственную службу", в китайской традиции
действительно весьма велико.
Почти сразу после: "...принимать такие подарки! Иначе в Поднебесной
непременно случится большая смута..."
И почти в самом конце: "Еще Конфуций учил: "Любишь кого–то – так разве
можно не утруждать себя ради него? Предан кому–то – так разве можно не
наставлять его?"1 Сердце мое готово разорваться от горя..."
Все.
– И разорвалось... – медленно проговорил Богдан.
Он весь будто смерзся, оледенел.
– Ты понял? – почему–то шепотом спросил Баг.
– Дворцовый служитель сказал, что этим летом Тайюаньский хоу,
императорский племянник, юаньвайлан Чжу Цинь–гуй принял ислам. А седмицу спустя
его младшая жена умерла под грушевым деревом от сердечного приступа. И кисть в
ее кабинете была в свежей туши...
– Точно?
Богдан повернулся к Судье Ди. Степенно, даже несколько торжественно
подошел к нему и отвесил низкий поклон. Кот открыл второй глаз, дернул ухом и
снова зажмурился. Церемония явно показалась ему вполне уместной.
– Если мы когда–нибудь и уразумеем, что тут творится, то только
благодаря тебе, хвостатый преждерожденный, – сказал Богдан.
Судья Ди в полном довольстве зевнул, потянулся и повернулся на другой
бок, обратив в сторону Богдана мягкий белесый живот.
1 "Лунь юй", XIV:7.
Кот был уже даже не нойон. Кот лежал с таким видом, будто выкинул
последние три шестерки в финальной игре улусного соревнования по игре в кости и
теперь любое поклонение, любая лесть в сопоставлении с его небесноталантливыми
деяниями – ничтожно малы.
– Это частное письмо, – сказал Богдан. – Завтра же, на приеме, мы
должны его отдать юаньвайлану Чжу.
– Ты думаешь, он поверит, что мы его не читали?
– Мы и не станем лгать императорскому племяннику. Конечно, читали,
иначе не знали бы, кому его вернуть. Но мы ничего не поняли. Какие–то жуткие
семейные проблемы. Нам очень жаль, мы искренне соболезнуем...
– А ты правда ничего не понял?
– Еще не знаю,– медленно проговорил Богдан. – Ладно. У меня тоже масса
новостей, но хоть час–два они могут потерпеть, я надеюсь. Уже половина
восьмого. Твой приятель Кай столик на восемь заказал, бек будет ждать... да он
еще и с любимым старшим внуком по главной жене... А Фира, верно, и теперь уже
меня ждет. Давай–ка, Баг, через пять минут...
В дверь постучали. Резко, властно.
Судья Ди резко поднял голову и коротко, тревожно прошипел, выпустив и
сразу спрятав когти; коротко хрустнула царапнутая обивка дивана. Богдан
непроизвольно сунул листок письма в карман порток.
– Кто это еще? – с недоумением проговорил Баг. – Войдите!
И они вошли.
Один за другим. Звеня оружием. Четверо могучих стражей Восьмикультурной
Гвардии в полном боевом облачении – в блестящих кольчугах чуть ли не до колен,
шеломах, бармицах да расшитых плащах, с суровым седоусым вэем1 во главе. Судя
по форме и нашивкам, они были из Полка славянской культуры.
Напарники в полном недоумении уставились на это явление.
Вэй же, в свою очередь, поглядел на Бага, потом на Богдана – и,
безошибочно вычислив того, кто был ему нужен, низким голосом обратился к Багу:
– Драгоценный преждерожденный Багатур Лобо?
От его мягкого южнорусского "г" сердце Богдана (совершенно, надо
признать, неуместно в данной ситуации) сладко защемило. Видать, этот
чистокровный маньчжур учил наречие у выходца из бескрайних причерноморских
степей, столь любезных душе чувствительного минфа.
– Я Багатур Лобо, – отозвался Баг.
Вэй сделал шаг вперед и коротко поклонился.
– Тогда, стало быть, того... – сказал он. – Трошки поспешайте. Пять
минуток вам на сборы... – Он подобрался и стал совсем официальным. – Ланчжун
Багатур Лобо, по повелению драгоценнорожденного Тайюаньского хоу прошу вас
следовать за мной. – Он достал из–под плаща просторный лист плотной бумаги,
украшенный мощной печатью. – Вот повеление о взятии вас под стражу.
1 Вэй – не очень понятно, какое именно воинское звание здесь имеется
в
...Закладка в соц.сетях
