Жанр: Детектив
Евразийская симфония 6. Дело судьи ди
...ее всю искристым, почти светящимся эфиром зимнего
предвечерья. Шум, толпа, движение, сплошные ряды машин были лишь за ее створами
– слева и справа, там, где посольский квартал, заполненный стоящими одно к
одному учреждениями дипломатических служб окружавшего Ордусь мира, обрывался,
одним упругим толчком переплавляясь в жилые окраины великой столицы, наводящей
на себя последние, самые эффектные и изысканные штрихи праздничного убранства.
Но в пустынном к вечеру посольском квартале повозку такси было взять
затруднительно, а из людей на улице были лишь вэйбины в теплых, до земли
тулупах: они несли перед вратами посольских домов круглосуточный почетный
караул. Богдан рванулся было от внешних врат налево, к тому тракту, что был
ближе, а ближе был Гуанхуалу, Тракт Блестящего Процветания, – и увидел, что
прямо навстречу, то и дело пуская, как паровоз, густые клубы пара, торопливо,
даже поспешно идет, глядя на таблицы, извещавшие, в каком доме какое посольство
расположилось, человек в меховой куртке с бесчисленными застежками и заклепками
и почему–то странно знакомой широкополой шляпе...
Это был Сэмивэл Дэдлиб. С неизменной длинной и тонкой черной сигарой в
углу рта. Сигара воинственно торчала вперед, и ее дым причудливо смешивался с
паром дыхания инспектора.
Они столкнулись едва ли не нос к носу.
Богдан узнал инспектора лишь через какое–то мгновение; он так привык
видеть сурового человекоохранителя в компании с нихонским князем Люлю и
меланхолическим молчуном Юллиусом Тальбергом1, что, встретив его одного, сумел
узнать только после того, как очевидность прорвала неощутимую, но явственную
преграду привычки. Непроизвольно Богдан метнулся взглядом по сторонам: нет,
других членов неразлучной троицы не было. "Бага нету – и Люлю нету, – почему-то
подумал минфа. – Наверное, это сообразно..."
– Ба! Господин Оуянцев! – Дэдлиб тоже узнал его.
Не сговариваясь, они, замедляя свой одинаково заполошный ход, сделали
еще по шагу навстречу друг другу – и оба остановились.
Богдан буквально всей кожей ощущал, как бегут минуты, как воздухолет,
верно, уже готовится к снижению и вот–вот с шумом выпадут из его чрева
громадные, в два человечьих роста, колеса, – но долг вежливости, но соблюдение
сообразных церемоний... это превыше всего. Ведь недаром великий Конфуций
сказал: "Что бы ни творилось в Поднебесной, благородный муж ничем не дорожит и
ничем не пренебрегает, он лишь следует тому, что справедливо".2
– Неужели это вы, драгоценный господин Дэдлиб? – Богдан приветливо
улыбнулся и приподнял над головою шапку на европейский манер, желая таким
образом подчеркнуть свое расположение к этому гокэ, действительно весьма
симпатичному ему еще со времен дела пиявок3. – Как я рад нашей нечаянной
встрече! – Минфа изо всех сил старался, чтобы его сбившееся дыхание не мешало
плавному течению речи, но получалось плохо. – Нравится ли вам столица? Не
обременяют ли вас наши морозы?
1 Все эти лица являются постоянными персонажами эпопеи X. ван Зайчика
– Баг и Богдан встречались с ними и даже работали вместе и в "Деле жадного
варвара", и в "Деле о полку Игореве", и (заочно, то есть по переписке) в "Деле
лис-оборотней".
2 "Лунь юй", IV: 10.
3 Эти события описаны X. ван Зайчиком в "Деле о полку Игореве".
Дэдлиб в ответ тоже приподнял шляпу и, не вынимая сигары изо рта,
ответствовал, словно уже был заправским ордусянином:
– Рад приветствовать... драгоценного преждерожденного Оуянцева...
Столица великолепна, а морозы... э–э... тоже. – Языком перебросил сигару в
другой угол рта, неожиданно подмигнул. – Да что там, скажу прямо – дерьмо эти
морозы! Если бы я мог, то запретил бы морозы повсеместно. И вообще, доложу я
вам, зима – это чистое издевательство. Вот у нас зима – это когда идет теплый
дождь. Господь определенно был не в духе, когда создавал зиму. И уши мерзнут. У
вас не мерзнут уши, господин Оуянцев?
– Уши?.. Нет, уши не мерзнут. – Богдан слегка опешил от такого вольного
обращения с временами года, в каждом из которых, как известно, есть свой смысл
и сугубая полезность. – И потом, я живу в Александрии, привык. А кроме ушей – в
порядке ли остальное ваше яшмовое здоровье?
– Э–э... оно вполне такое... яшмовое... Ну если не считать, что у вас
тут холодно, зверски холодно... – Дэдлиб ожесточенно пыхнул сигарой. – И если
уши окончательно не отвалятся...
– Будем ли я и мои друзья иметь радость увидеть вас и ваших друзей на
празднествах? Посетили ли вы Ханбалык втроем, или же на сей раз Провидению было
угодно направить вас в Ордусь в одиночестве?
– Как вам сказать... – Дэдлиб громко откашлялся. – А про ваше яшмовое
здоровье вы мне не хотите рассказать? Ну так, вкратце? То есть про уши я уже
понял, с ушами у вас все в порядке... – Инспектор переминался на месте,
постукивал сапогом о сапог, Богдан только сейчас обратил внимание на эти
щегольские сапоги: на скошенном каблуке, с узкими острыми носками, – никак не
подходящие для зимних холодов. Гокэ, одно слово.
– Почту за честь! – радостно улыбнулся он. – Единственное, что мне
мешает, – это некое смутное ощущение того, что у вас есть на ближайшее время
некое спешное дело, от коего я, боюсь, вас отвлек... – Про то, что заокеанский
инспектор ощутимо и заметно постороннему глазу мерзнет, Богдан тактично
умолчал.
Дэдлиб пожевал сигару.
– В общем, да, – сказал он. – Тьфу! – Выбросил окурок в ближайший
сугроб. – Ужасно курить на морозе, так хоть какое–то тепло. Мне надо забежать
тут... во французское посольство...
– Какое совпадение! – Богдан вдруг почувствовал исходящее от заморского
человекоохранителя внутреннее непонятное напряжение, которое тот пытался скрыть
излишней, быть может, словоохотливостью, рассуждением про уши и вообще всякой
болтовней. – Представьте, я только что оттуда. Вот его врата, вы почти пришли,
любезный господин Дэдлиб.
– Да что вы? Приятная новость, приятная. А то я по дурости–то из машины
на углу вышел. Оказалось – далековато. М–да.
– Вы к послу? Я только что его оставил... По–моему, он не слишком
сегодня обременен делами и легко вас примет.
– Да нет, я, собственно... А какое... – Дэдлиб опять откашлялся. –
Какое яшмовое дело привело вас–то сюда? Если это не какая–нибудь
государственная тайна и все в таком роде, конечно.
– О, это довольно долгая и весьма забавная история! – в очередной раз
улыбнулся Богдан.– Не далее как вчера днем я имел удовольствие лететь в столицу
с супругой, которая, к счастью, покинула иноземный воздухолет типа "боинг" в
родном Ургенче...
Взгляд Дэдлиба стал цепким.
– Вы летели вчерашним "боингом" Лондон–Ханбалык? – коротко и неожиданно
очень по–деловому спросил он. И даже перестал переминаться с ноги на ногу.
– Представьте, такое напряжение перед праздниками на воздухолетных
линиях...
Дэдлиб извлек из кармана куртки пару сигар, одну вставил в рот, а
другую протянул Богдану.
– Благодарю, – слегка растерялся тот, – я не курю...
– Да? Много теряете, честное слово. – Дэдлиб закурил. – Послушайте,
господин Оуянцев. Честно сказать, мне все эти яшмовые церемонии до... до факела
Свободы. Минутку-другую я еще могу поднапрячься и поломать язык, но когда
разговор начинается серьезный... А у меня, получается, к вам серьезный
разговор. – Он пыхнул дымом в морозный чистый воздух и, заметив, как дрогнуло у
Богдана лицо, аккуратно помахал ладонью, разгоняя дым. – Простите... Так что
давайте их бросим, эти церемонии, ладно? Я вот что хочу сказать. Эта забавная
история... она произошла у вас в полете?
– Ну да...
Дэдлиб в третий раз откашлялся. Простудился? Немудрено в таких–то
сапожках на тонкой подошве.
– У меня сохранились самые приятные воспоминания о поре нашего
недолгого... черт, опять на яшмовый язык сбился! – Он жадно затянулся. –
Слушайте, господин Оуянцев. Вы и ваш друг – чертовски славные парни, я вам
доверяю. По-моему, и вы мало-помалу начали тогда доверять мне. Нам. Или мне
показалось, а?
– Э–э... – промычал Богдан. Вот на таком языке с малознакомыми людьми
он как раз Говорить не умел. – Ну...
– Понял... – чуть усмехнулся Дэдлиб.– Я ведь здесь по делу. Это такая,
может, удача, что я на вас налетел... Скажите мне: что за история с вами
приключилась в воздухе?
Богдан качнул головой. Поправил очки.
– Вы ставите меня в довольно неловкое положение, господин Дэдлиб... Я
сам просил всех, кто оказался невольными свидетелями, не рассказывать об этом
досадном происшествии хотя бы до окончания празднеств...
– Да бросьте вы! Я же не газетчик, – с невыразимым презрением
проговорил Дэдлиб.
– Вы – мой коллега, – кивнул Богдан. – Ну, скорее коллега Бага, но... Я
понимаю.
– Меня интересует все, что связано с этим рейсом, – твердо сказал
Дэдлиб. – Любая мелочь. Что привлекло ваше внимание, что позабавило? Неужели вы
не можете мне сказать?
Богдан решился. Эти люди – Люлю, Дэдлиб, Юллиус – действительно были
приятны ему, и он действительно им доверял.
– Тогда, как на духу, господин Дэдлиб, – я очень спешу и прошу вас
составить мне компанию вон до того угла, где я надеюсь нанять повозку.
– Так какого же...
– Я вам расскажу по дороге.
– Идет, – кивнул Дэдлиб.
Богдан был короток – дело-то, в сущности, яйца выеденного не стоило.
Они не прошли еще и половины пути, как он покончил с сутью происшедшего. Дэдлиб
знай себе пыхтел сигарой; взгляд его отстраненно блуждал.
Когда Богдан умолк, Дэдлиб помолчал мгновение, а потом задумчиво
произнес:
– Значит, не нашли. Искали, но не нашли... Вы не видели, часом, как
выглядели вещи обыскиваемых? Не было там такого серого кожаного...
– Я же не спускался в вещник.
Дэдлиб запустил руку во внутренний карман куртки, порылся там и достал
фотографию. Сунул ее Богдану чуть ли не в нос:
– Этот там был?
Богдан внимательно присмотрелся.
– Это один из тех, кого душили, – честно ответил он. – Еще попытался
потом поскандалить...
– Факин' грейт... – пробормотал Дэдлиб, пряча фотографию. – Между нами.
Я здесь именно из-за него. Мне позарез надо выяснить в посольстве, где он
поселился...
– Вот как? Вы думаете, посольству это ведомо?
Дэдлиб покосился на него. Огрызок сигары задумчиво дернулся в углу его
рта.
– Вы, возможно, не знаете, но в цивилизованных странах...
"Цивилизованных странах!" – с досадой отметил про себя Богдан.
– ...существует для своих туристов железное правило: во время
пребывания в Ордуси постоянно держать свои посольства в курсе относительно
своего местопребывания. Ордусь... э–э–э... считается страной повышенной
опасности.
– Опасности? – возмутился Богдан. – Да у нас преступность ниже в...
– Преступность ниже, а опасность выше. Тоталитарная же страна...
империя и все такое. И потом, традиция у нас такая уже сложилась... Уж вы–то
тут должны понимать, как сильны традиции. Ну, например... Вы, может, не знаете,
вы не торговец... но, скажем, в Североамериканских Штатах против вас до сих пор
действует поправка Вантуза–Швабрика, принятая, когда стало известно, что в
Ордуси с ее повсеместным религиозным фанатизмом...
"Фанатизмом!" – возмущенно подумал Богдан.
– ...кое–где еще практикуются человеческие жертвоприношения.
– Какая чушь! Да еще в позапрошлом веке...
– Знаю-знаю, – махнул рукой Дэдлиб.– Когда оказалось, что
жертвоприношений давно нет, поправку все равно оставили в силе, потому что в
некоторых отсталых районах вашей страны до сих пор браки заключаются не по
любви, а в результате договоренности старших родственников жениха и невесты, а
это вопиющее нарушение прав человека.
– Если хотите знать, – Богдана взяло за живое, – статистика убедительно
показывает, что такие браки значительно прочнее тех, что заключаются личным
волеизъявлением молодых, и...
– Да кому какое дело! Ну, прочнее... Права-то нарушаются! Потом было
еще несколько причин, я сам всех не помню... В общем, в последний раз поправку
сохранили потому, что в Ордуси в некоторых школах совершенно не преподается
аглицкий язык. Это ведь тоже нарушение прав человека...
– М-да, – сказал Богдан после паузы. Они уже давно дошли до
перекрестка, но Богдан и думать забыл про такси. Про поправку он слышал,
разумеется, но такие мелочи были для него; не слишком-то интересовавшегося
внешними пустяками и не обязанного делать это по работе, внове. – И после этого
вы еще обижаетесь, когда тут вас называют варварами...
– А у нас называют варварами вас, – чуть пожал плечами Дэдлиб.
– Да, только для вас варвар – это некультурный человек, а для нас это –
человек иной культуры. – В который раз в разговоре с иноземцем минфа был
вынужден вспомнить эту прописную истину, но Дэдлиб хитро прищурился и погрозил
Богдану остатком сигары:
– Это как поглядеть. Нет никаких иных культур. Есть только одна
культура, просто одни продвинулись в ней больше, а другие – меньше! Ну... ну
вот все когда–то были первобытными, прыгали по веткам и молились на дубы,
секвойи или скалы. Потом немножко развились и – опять–таки все, только одни
раньше, другие позже! – напридумывали всяких богов: охоты, ветра, войны... и
принялись молиться им. Потом еще немножко продвинулись – и у одних возник
Будда, у других Христос, все, по сути, одинаковые... Потом...
– Потом, – мягко прервал Богдан,– некоторые особо одаренные еще
немножко продвинулись и стали окончательно культурными принялись молиться на
прижизненный успех и его абсолютное мерило – счет в банке. И на сем история
прекратила течение свое... Так?
Дэдлиб расхохотался. Потом сказал:
– Ладно, что это мы. Право же, мне–то это все до лампочки, понимаете
меня? Я же вижу, какие вы люди – вы сам, ваш друг господин Багатур Лобо.
Провались оно пропадом! Я вот о чем. Вас ведь это происшествие в воздухолете
совсем не заинтересовало?
– Да в общем нет, – ответил Богдан, почти не кривя душой. Не
рассказывать же этому славному варвару о том, что один из нападавших – похоже,
приятель дочери его друга и начальника, к которой он, Богдан, питает самые
теплые чувства и потому не хочет ни малейших неприятностей ни ей, ни ее
знакомцу...
– Жаль. А то я мог бы кое–что рассказать вам в обмен.
– Ну уж расскажите...
Дэдлиб покосился на него внимательно и чуть насмешливо.
– Все-таки заинтересовало, – заключил он. – Пусть хоть и чисто
по-человечески... Хорошо. Жирняга с фото – Франсуа бен Хаджар, коренной
парижанин и, между прочим, секретарь и вообще доверенный человек умершего в мае
прошлого года графа де Континьяка, последнего потомка древнего рода... там и
крестоносны были, и мальтийские рыцари... И Константинополь они в свое время
воевали, эти Континьяки, и Алжир... И, по слухам, собирали колоссальную
коллекцию всяких редкостей. Поколение за поколением. А вот этот Франсуа... нет,
не так. По порядку надо... – Дэдлиб достал еще одну сигару и закурил. Он
явственно пребывал в нерешительности. Затянулся, оглядел помаленьку темнеющие
небеса. – Да ладно! Какого черта! – сказал он сам себе. – Вы мне доверяете, я
вам доверяю… Чтобы два культурных парня, каждый из которых считает другого
варваром, – да не договорились? Не бывать такому!
– Послушайте, господин Дэдлиб, я вовсе не считаю вас лично...
– Погодите, господин Оуянцев. К дьяволу всю эту философию. Мне она,
знаете ли, как-то... Ближе к делу. В конце декабря в парижское бюро Интерпола
от кого-то из их осведомителей поступила отрывочная информация, что готовится
некая очень масштабная сделка. На чертову кучу миллионов долларов. Сначала
решили, что должна поступить небывалая партия наркотиков. Известно было, что в
сделке задействована французская и американская стороны. Американская, обратите
внимание – потому–то я и попал в это... у вас говорят, я случайно помню, – как
кур в ощип. Так?
– Ну, говорят... – озадаченно проговорил Богдан. Он понять не мог, при
чем тут наркотики. Переход от темы к теме был излишне, не по-ордусски резок.
– Было известно только место и время. Ну, стали присматривать, камеры
поставили, топтунов пустили... И вот, как раз накануне этого самого полета,
позавчера... Встречаются этот самый Франсуа и некий никому не известный, ни в
каких досье не означенный тип. И представьте наше разочарование. Франсуа
передает типу довольно–таки небольшой пакет, в котором ну никак не может быть
наркоты на кучу миллионов. В одной руке несет, легко так несет, помахивает... И
полный чемодан денег, как при грязных сделках водится, тип этот ему тоже не
перепасовывает – все как принято у порядочных людей, чек... сколько в том чеке
было нулей – не засекли. А следили–то парни из отдела наркотиков. Ну и решили,
что слух сильно преувеличен – и произошла какая–то мелкая... ну относительно,
конечно... относительно мелкая спекуляция. В общем, тот тип сказал на прощание
толстяку: "Дальнейшие инструкции вам известны" – и удалился, и на какой–то
момент его упустили. Оказался непростой такой тип: оторвался от хвоста в
универмаге на распродаже. Ну парни туда, сюда: нету. Исчез... А потом опа:
нашли – под мостом на набережной Сены, и что характерно – с перерезанным горлом
и пакета при нем нет. А мсье Франсуа с этим самым пакетом – или, что не менее
интересно, с точно таким же – рванул на ваш рейс, и за ним никто из наших в
"боинг" последовать не успел. И совсем уж на сладкое. Личность улетевшего
толстяка мы выяснили довольно быстро, а вот зарезанный, как обнаружилось на
следующий только день, был отнюдь не наркоторговцем и не специалистом по
нелегальному антиквариату. Держитесь, а то упадете. Это был штатный и
довольно–таки законспирированный курьер СРУ!
– Курьер чего? – не понял Богдан и постарался не смутиться.
Дэдлиб посмотрел на него как на полного варвара:
– Стратиджик Интеллидженс Эйдженси – Стратегическое Разведывательное
Управление Соединенных Штатов Америки. Цените мою откровенность, господин
Оуянцев... так же, как я ценю вашу. Любому ясно, что разведка провернула
какую–то очередную не совсем благопристойную операцию – да вдобавок, похоже,
неудачно провернула, и даже и не провернула вовсе, а лопухнулась по-черному...
а из-за слуха о сумме ее приняли за сверхсделку в сфере наркобизнеса То есть
они в заднице. Теперь к этому всему лучше не приближаться – может оказаться
крайне вредно для здоровья. Но... я человек азартный, меня всегда интересовало
то, что вредно для здоровья. – Дэдлиб указал на свою сигару. – Я разобраться
хочу...
– М-да, – только и смог после долгой паузы выговорить Богдан. – Еще
Учитель сказал: "Бывает, пробьется росток, но так и не зацветет. Бывает,
зацветет, но так и не даст плодов"...1
– Хорошо вам тут живется,– хохотнул Дэдлиб. – На все вопросы уже есть
ответ.
– Это не ответ,– покачал головой Богдан. – Это совет, как отнестись к
ответу, когда он будет найден.
– Да ну? Не очень понятно, что это значит практически, но все равно
красиво... В общем, я тут опять в качестве частного лица, приехал в последний
момент как бы на праздник. Турист.
Богдан улыбнулся:
– Опять-таки еще Учитель сказал: даже самую большую армию можно лишить
полководца, но даже самого обычного человека нельзя лишить его собственных
устремлений...2 Нам обязательно нужно будет еще раз связаться с вами, господин
Дэдлиб... Я остановился в гостинице "Шоуду". Вместе с другом, Багатуром Лобо, –
вы наверняка его помните. Если хотите, запишите номер моего телефона и,
пожалуйста, дайте мне ваш.
1 "Лунь юй", IХ:22.
2 Там же, IХ:26.
Ханбалыкский воздухолетный вокзал,
23–й день первого месяца, вторница,
ранний вечер
Стоило сделать еще один шаг – и сразу, без перехода они из пустынной
дипломатической улицы вывалились в праздничную, возбужденную, разноязыко
галдящую и поющую толпу. Богдан взмахнул растопыренной пятерней – из
многорядного потока, словно бы склеенного в единую бугристую от крыш ленту,
каким–то чудом прямо к сановнику с готовностью выломилась повозка такси и
остановилась. Богдан протянул Дэдлибу руку; тот пожал ее, приподнял свою
совершенно неподходящую для зимы шляпу и, повернувшись, резво устремился к
посольству. Как он собирался в качестве частного лица выяснить в визовом отделе
местопребывание – пусть хотя бы официальное – этого самого мсье Франсуа, Богдан
не мог даже предположить. Ладно, их дела.
"Рива, Рива, – печально думал минфа, отдавая водителю короткие
распоряжения, – с кем ты связалась?"
А с кем, собственно?
Что мы знаем?
Молодой одаренный астрофизик из Франции, мусульманин по
вероисповеданию, восторженный и явно тянущийся к Ордуси. Почему–то считает, что
скоро будет жить с Ривою в одной и той же стране. Какой именно – не уточнил,
кстати... но не похоже, что он собрался приглашать Риву во Францию... не
похоже... В воздухолете вел себя вполне пристойно и, несмотря на явную
нечеловеколюбивость своих действий, – словно бы тяжкий долг выполнял.
И еще. что–то важное сказал под конец...
Что кто–то их – кого "их"? – видимо, обманул и даже... как это...
подставил.
То есть, надо полагать, велел преследовать мсье Франсуа и обыскать его,
а у того не оказалось... чего?
Чего–то. Того самого чего–то.
Наверное, они и впрямь не были паломниками, эти четверо... А может, и
были, но – не только паломниками.
Повозка, лихо перелетая из ряда в ряд, мчалась к вокзалу. Мелькали по
сторонам скомканные скоростью панорамы предпраздничной столицы: тающие в сизой
дымке бесснежного мороза громады изукрашенных домов; бесчисленные гирлянды
готовых взорваться разноцветным сиянием ламп, перечеркнувши бездонную синеву
великого Неба; ярко расцвеченные, несмотря на совсем еще ранние сумерки,
витрины, пляшущие и мельницами крутящиеся надписи...
А мсье Франсуа бен Хаджар?
О нем мы вообще ничего не знаем.
Ну, кроме того, что поведал Дэдлиб...
"И еще – что он мне сразу не понравился, – добавил было Богдан и тут же
укоризненно сказал себе: – Просто ты не любишь толстых самодовольных мужчин с
перстнями на всех пальцах". Подумал и честно признался: "Да, я не люблю толстых
самодовольных мужчин с перстнями на всех пальцах".
До великого праздника оставалось всего лишь несколько часов.
"Баг, верно, в гостинице уже изнывает один. Столик в едальне заказан на
восемь, к этому времени надо бека и Фиру уже привезти и дать хоть полчаса
роздыха с дороги, после полета..."
"Этот–то воздухолет, я надеюсь, не опоздает?"
"А я сам–то не опоздаю?"
Богдан поглядывал на часы едва ли не ежеминутно. Хоть он и расстегнул
доху, ему было страшно жарко и душно в повозке, по спине у него текло – нервы.
"Быстрее, – время от времени не выдерживая, бормотал он невозмутимому водителю.
– Пожалуйста, быстрее..." Он страшно не любил опаздывать. А уж нынче–то
опоздание было бы совершенно несообразным.
Он все–таки не опоздал.
От поспешности путаясь ногами в длинных, мотающихся на бегу полах
расстегнутой дохи, в запотевших очках он влетел в зал для встречающих как раз в
то мгновение, когда широкая бегучая полоса начала неторопливо, уважительно
выкатывать из переходного тоннеля пассажиров ургенчского рейса.
Некогда было снимать очки и протирать их с обычной для Богдана
тщательностью и обстоятельностью. Он просто мазнул ладонью по одному стеклу, по
другому – и сквозь оставшиеся на стекле потные разводы сразу увидел своих.
Железный бек был в той же бурке и папахе, что и полгода назад, – ни
летняя асланiвская жара, ни зимний стылый воздух Ханбалыка были ему нипочем;
сверкающая короста родовых орденов (как глава тейпа, бек носил все боевые
награды, когда–либо полученные его прямыми предками по мужской линии),
крючковатый нос, высохшее смуглое лицо, все в морщинах, ровно печеное яблоко, и
живые глаза, неуклонно глядящие вперед. За руку бек держал – Богдан внутренне
ахнул от умиления – свою сильно уменьшенную копию, тоже в папахе и бурке,
только совсем юную и без орденов, с таким же носом и такою же смуглостью лица –
только без морщин и без бороды, с такими же живыми глазами – только они еще не
обладали тем орлиным достоинством, что глаза почтенного старика, а с детским
любопытством стреляли по сторонам.
А рядом с беком, на шаг назад, как и полагается воспитанной женщине, с
рассеянной, едва уловимой улыбкой на ярких вишневых губах, неподвижно плыла
навстречу мужу Фирузе, неся Ангелину-Фереште.
Богдан бросился к ним.
Все было так, как надо, и так, как всегда. Они обнялись; бек притиснул
Богдана к панцирю наград, продраил его щеку жесткой бородой.
– Здравствуй, бек. Здравствуй, ата.
– Здравствуй, минфа.
Бек, взяв стальными пальцами Богдана за плечи, чуть отстранил его,
всматриваясь в лицо, – и, видимо, остался удовлетворен.
– Возмужал за эти полгода, – одобрительно заключил бек, – возмужал.
Видно, правильно живешь... Рад тебя видеть.
– А я-то как рад, – ответил Богдан.
– Это мой старший внук по главной жене1, Хаким, – проговорил бек.
Богдан посмотрел вниз. – Решил внуку столицу показать, раз уж такое дело. Ему
уже семь – а когда теперь случай представится...
– Правильно решил, – сказал Богдан и положил руку мальчику на мохнатое
плечо его бурки. – Здравствуй, Хаким. Да благословит Господь тебя, твоего деда
и всех твоих близких.
– Здравствуйте, драгоценный преждерожденный,
...Закладка в соц.сетях
