Жанр: Детектив
Евразийская симфония 6. Дело судьи ди
...ь Рива Мокиевна и утянула
фотографию к себе. – Ну да, да, он, конечно, ухаживает, ну и что?
– За такой красивой девушкой вся обсерватория должна ухаживать, –
примирительно сказала Фирузе. – На коленах стоять. От директора до младшего
дворника включительно.
– Перестаньте голову кружить девчонке! – уже не шутя возмутился Мокий
Нилович. – Нашли раскрасавицу, тоже мне! От горшка два вершка!
– Может, ты, как человек сугубо казенный, переживаешь, что он иноземец?
– сменив тон на доверительный, произнесла Рива. – Так он, по–моему, тоже от
этого переживает. Он мне даже как–то раз сказал: может, мы скоро будем жить в
одном государстве...
– Подданства просить собрался? – деловито осведомился главный цензор;
тут была его стихия. – Из–за телескопа или из–за тебя?
– Не знаю, – растерялась Рива. – Не было разговора... А только он
обмолвился: мол, скоро, наверно, будем жить в одном и том же государстве... И
лицо у него стало такое мечтательное да отрешенное, будто он только что новую
звезду открыл и в телескоп на нее смотрит...
– Как у умственно расслабленного, – добавила мудрая и верная Фирузе.
Общий смех, раздавшийся вслед за ее репликой, мигом разрядил
обстановку. "Хорошая жена – благословение Аллаха, – вспомнил Богдан слова,
которые частенько произносил отец Фирузе. – Как прав старый бек, как прав!"
Разговор перешел на дела текущие. Мокий Нилович полюбопытствовал, что
Богдан надумал подарить императору к юбилею; минфа в ответ вскочил из–за стола
и гордо снял с полки роскошно изданный, с бесчисленными цветными вклейками
перевод на русское наречие прошлогоднего труда императора о приматах моря.
– В средницу вышел, – похвастался Богдан, держа фолиант обеими руками и
слегка покачивая, дабы продемонстрировать всю его весомость. – Вон как
расстарались. И перевод мастеровитый. Пока еще до дворцовой библиотеки
обязательный экземпляр доползет...
– Сообразно, – коротко похвалил Богдана старый цензор. – Воздухолет–то
с таким грузом подымется? – пошутил он.
– Да уж... Завтра мы, как и вы, Мокий Нилович, тоже весь день в
воздухолетных заботах, – проговорила Фирузе, наливая гостям свежего чаю. –
Билеты до Харькова, уж заказанные, сдавать пришлось, и срочно все переигрывать.
Причем, раз уж на восток лететь, я, как и супруга ваша, решила своих посетить
накоротке, а на Ургенч назавтра нет ничего, туда раз в три дня летают...
Пришлось брать на иноземный рейс.
– Вот те здрасьте! – удивился Великий муж.
– Иноземцев–то любопытных в Ханбалык на празднество тоже множество
движется, – пояснил Богдан, вернув фолиант на полку и садясь на свое место, –
ну а наших и вовсе не счесть. И вот транспортники александрийские совместно с
европейскими такие рейсы на эту седмицу учудили, что как автобусы от остановки
к остановке движутся. Лондон–Ханбалык. С посадками в Париже, Берлине, Праге,
Александрии, Перми, Сверловске1... дальше не помню, но ценно тут то, что у него
под конец и в Ургенче посадка, а потом через Улумуци и Каракорум на Восточную
столицу, на Ханбалык...
– Ага, – понимающе кивнул Мокий Нилович. – С расчетом, что не всем до
конца, а на освобождающиеся места новые путники сядут... – пошевелил бровями
задумчиво.
– Мы с Ангелиночкой в Ургенче выйдем, и дальше Богдан уж один полетит,
– продолжила Фирузе, покивав. – А мы побудем денек с семьей моей и на следующий
день уж вместе с отцом за мужем вслед...
– Бека тоже ко двору призвали? – уточнил Мокий Нилович.
– Да, – не скрывая гордости, ответила Фирузе.
– Высоко оценил двор ваши асланiвские подвиги2, – задумчиво уронил
сановник и затем, как бы подытоживая, добавил коротко: – Правильно оценил.
– Жаль только, не получилось вместе с Багом лететь, – посетовал Богдан.
– Он, верно, уж в столице. Там его друг старый дожидался – вот и не стал под
нас подлаживаться... а мы под него – тоже не смогли.
1 Из "Дела победившей обезьяны" вам известно, что этот город
расположен на Урале и "исстари прославлен производством лучших в Ордуси сверл и
буров, а потом и более сложных машин для нефтегазовой и горной промышленности".
2 События, о которых столь уважительно отозвался Мокий Нилович,
описаны X. ван Зайчиком в "Деле незалежных дервишей".
Кстати зашедший разговор о завтрашних разъездах напомнил всем, что пора
бы и расходиться – рейсы ранние, дороги дальние. Мокий Нилович с дочкою
засобирались. Обменялись сообразными поклонами и благодарностями – ах, как вы
нас вкусно угостили! ах, как замечательно, что вы нашли время к нам зайти! Уже
в прихожей Мокий Нилович, шевеля бровями в непонятной Богдану нерешительности,
медленно надевая старенькую, невзрачную соболью шубу – в одежде, да и во всем
материальном, сановник был, как то и подобает благородному мужу, весьма
неприхотлив, – вдруг вымолвил, не успев продеть левую руку в рукав и оттого
замерев в несколько странной позиции:
– Ну–ка, дочка, поди вниз. Прогрей повозку.
– Слушаю, папенька, – слегка обескураженная внезапным отеческим
повелением, ответила Рива после едва уловимой заминки. Виновато глянув на
Богдана в последний раз, она едва слышно пролепетала скороговоркой: "Я не
влюбилась еще, он мне просто нравится... " – и упорхнула.
– Кажется, Ангелина хнычет, – сразу все поняв, сказала Фирузе. – Пойду
гляну, может, сон плохой привиделся... До свидания, Мокий Нилович, всего вам
доброго. Рахили Абрамовне от нас низкий поклон.
И оставила мужчин одних. Мгновение Великий муж неловко молчал, глядя
мимо Богдана.
– Вот что, – глухо сообщил он затем. – Я в Александрию не вернусь. В
отставку я выхожу, Богдан Рухович. Шабаш... Погоди, не перебивай. Пора мне,
старый стал, немощный... в себе не уверен... Вернешься из Ханбалыка – будешь
принимать дела.
– Что? – вырвалось у ошеломленного Богдана.
– Не перебивай, я сказал! Как праздники кончатся – князь твое
назначение утвердит. Улус тебе вверяю. Не пустяк. – Он запнулся. – Но не о том
речь. На такой пост с нечистой совестью идти – перед Богом грех, перед людьми
срам, а перед собой – страх. Работать не сможешь в полную силу. Уверенность
потеряешь от угрызений. Я ведь вижу – ты из Мосыкэ сам не свой вернулся. И до
сих пор не очухался. Ничего мне рассказать напоследок не желаешь?
Богдан напрягся, стараясь не выдать себя. Словно наяву, вновь зазвучал
в его ушах голос градоначальника Ковбасы1: "Я готов отвечать, но пусть меня
судят тайно. Обещай. Иначе все пойдет насмарку. Если все, что я натворил,
окажется безрезультатным, оно и впрямь станет просто преступлением. Его
оправдывает лишь победа. Не отнимай ее у меня".
И еще: "Знаешь, еч, без моих признаний никто ничего не докажет.
Останется только святотатственное хищение, учиненное баку, и безобразное
насилие, учиненное хемунису. А я... Харакири всякие у нас не в ходу, но я и
попроще придумаю... напьюсь вот и из окошка выпаду с девятого этажа. И все. И
вообще никакого не будет суда".
1 Речь здесь идет о полных драматизма событиях, описанных X. ван
Зайчиком в "Деле победившей обезьяны".
И тогда Богдан понял: это единственный выход.
Нельзя было допустить, чтобы честное начальство было опозорено, а обе
нечестные секты усилились вновь. Тут Ковбаса, заваривший сатанинскую кашу, был
прав. Если бы он ее не заварил – и разговору б не было, но коли заварил...
Государственная польза требовала...
И в то же время нельзя было, чтобы градоначальник, из лучших побуждений
мало–помалу докатившийся до вопиющих и к тому же чреватых потрясением народного
доверия человеконарушений, не понес наказания. Просто отпустить преступника
Богдан не мог.
Справедливость и правосудие требовали...
И что было делать?
"Не буду этого обещать", – сказал Богдан тогда и ушел. И взгляд еча,
грузно сидящего в своем рабочем кресле, жег ему спину, пока он пересекал
пространство огромного темного кабинета... и потом, в коридоре, на лестнице...
на морозной мосыковской улице... да и теперь Богдан чувствовал этот взгляд
ровно так же, как в те первые страшные мгновения, когда выбор уже сделан, и его
не переиначить, и его нельзя, не нужно переиначивать, потому что любой иной
хуже. Еще хуже.
– Ничего, – проглотив ком в горле, сказал Богдан. – Ничего не хочу
рассказать.
Мокий Нилович потоптался. Надел наконец свою шубу, застегнулся. Глянул
на Богдана исподлобья:
– И впрямь ли Ковбаса оттого с собою кончил, про что в записке написал?
Мол, совесть заела – какой я городу начальник, если не предвидел, не понял, не
предотвратил... Ничего тебе на ум не приходит?
– Думаю, и впрямь оттого, – твердо сказал Богдан и взглянул старому
другу и руководителю прямо в глаза.
Мокий Нилович тяжело вздохнул. Отвернулся.
– Смотри, Богдан, – тяжело проговорил он. – Тебе работать, тебе жить...
– Смотрю, Раби Нилыч, – сказал Богдан. – Еще как смотрю. Во все глаза.
– Ну, ладно... – недоверчиво пробормотал цензор.
– Всего вам доброго, Мокий Нилович.
– И вам с супругой. Творч усп1, Богдан. Звони иногда.
– Обязательно. Может, и в гости заеду.
– Непременно заезжай.
– Спасибо вам за все, Раби.
– А вот это ты брось, – сердито сказал Великий муж и сам открыл Перед
собою дверь на лестницу.
1 Переводчикам уже неоднократно приходилось отмечать то, что при
неофициальном общении многие ордусяне, особенно работники оборонных и
человекоохранительных структур, да и просто те, кто постоянно и сильно занят,
широко пользовались устными сокращениями; например, безупречно вежливое
ордусское обращение низшего к высшему – "драгоценный преждерожденный
единочаятель" частенько редуцировалось до "драг прер еч". Данная фраза значит,
что Мокий Нилович желает своему бывшему подчиненному творческих успехов. Трудно
не согласиться с его постановкой вопроса. Честное служение обществу – работа не
менее творческая и тяжкая, а подчас и столь же трагически противоречивая, даже
безысходная, сколь, например, работа честного литератора; оно ровно так же
чревато непредсказуемостью результатов пусть даже самых искренних усилий и так
же вызывает то необоснованные восторги, то фатальное непонимание.
Багатур Лобо
Ханбалык, Дашалар, харчевня "Собрание всех добродетелей",
22–й день первого месяца, первица,
около трех часов дня
– Празднество обещает быть удивительным, – веско сообщил Багу Кай
Ли–пэн и отправил в рот тонкий ломтик "сунхуадань" – особым образом
приготовленного утиного яйца, которое сырым долгое время выдерживают в смеси
соломы и глины, после чего получившийся продукт распада, полупрозрачную
темноватую сферу белка с черным шариком бывшего желтка в центре, освобождают от
скорлупы, режут ломтиками и подают на стол; изысканнейшая закуска! Баг очень
любил сунхуадань. – Приготовлены совершенно новые шутихи, так что зрелище будет
небывалое, да. Я видел в нашем Управлении списки – это, знаешь, еч, что–то
особенное: один "дракон длиною в двадцать шагов1, мерцающий пятью цветами в
небе в течение получаса", чего стоит! – процитировал Ли–пэн по памяти.
1 У X. ван Зайчика здесь сказано "бу". Китайский метрический бу –
дословно "шаг", равен в настоящее время 1, 6 м.
Приятели сидели в уютном трапезном зале на втором этаже харчевни
"Собрание всех добродетелей", одном из многих ханбалыкских заведений подобного
рода, где главным номером кулинарной программы была знаменитая ханбалыкская
утка. Кай расстарался и заказал столик заранее, за целую седмицу, как и было
принято в "Собрании". И вот пышущий здоровьем улыбающийся повар в ослепительно
белом халате вывез из ведущего в кухонные помещения коридора и подкатил к
трапезничающим особый столик с металлической крышкой, дождался, пока две
миловидные ханеянки в правильном порядке расположат на его поверхности большое
блюдо и целую утку – специальным образом обжаренную, истекающую жиром и
издающую вызывающий слюнотечение аромат, – и, не медля более, приступил к
священнодействию: с удивительным проворством и точностью стал нарезать птицу на
непременные сто двадцать частей, включая сюда лапки и клюв. Большой нож, легко
постукивая, сверкал в опытных руках умельца, и утка постепенно переходила из
состояния тушки в веер аккуратно разложенных на блюде аппетитных, почти
одинаковых по размеру ломтиков.
– Еще бы! Такой повод, – кивнул Баг, внимательно наблюдая за поваром:
любое мастерство вызывало у ланчжуна глубокое уважение. – Вообще, я заметил,
Ханбалык просто кипит. Очень много всего нового. Здорово, просто здорово.
– Ну... да, – с плохо скрываемой гордостью кивнул Кай: коренной житель
Восточной столицы, он искренне любил Ханбалык и, как не раз признавался Багу,
никогда не смог бы с ним расстаться. Даже если и уезжал ненадолго, по служебной
надобности, то уже через пару дней начинал тосковать по родному городу; а
перспектива оставить Ханбалык насовсем и вовсе ужасала могучего жизнелюба Кая:
нет, никак невозможно! – У нас нынче есть буквально все. Все чудеса света –
кроме пирамид. Да и зачем, скажи, нам тут какие–то пирамиды, коли есть много
чего другого, вообще ранее неслыханного. Да ты же видел, еч, знаешь.
И то правда: вот только что, буквально полчаса назад Баг действительно
видел – очередную жемчужину в драгоценном собрании диковинок Восточной столицы.
Звалась она Сююань, "Парк отдохновения", и располагалась в стенах сыхэюаня –
старинной ханбалыкской усадьбы – семейства Ли.
Сыхэюани составляют костяк старых ханбалыкских построек – за
исключением княжеских хором, дворцов и храмов, разумеется. Традиционные жилища
городских ханьцев, следующая и основная ступень после непритязательных домишек
в хутунах, сыхэюани представляют собой семейные, родовые гнезда, обнесенные с
четырех сторон неизбежными глухими стенами, с единственным главным входом –
воротами, над коими, как правило, висит черная лаковая доска, на которой
крупными иероглифами выведено название: "Усадьба семьи Мао", "Усадьба семьи
Чжан" и так далее; нередко, правда, можно видеть и нестандартные надписи вроде
"Убежища Отшельника Да–би" – если кто–то из членов семьи благодаря своим
дарованиям или заслугам на государственном поприще достиг широкой известности,
то сыхэюань мог получить имя и в его честь; в таких случаях любят пользоваться
литературным псевдонимом прославившегося.
И посейчас многие старые семьи продолжают жить в своих родовых гнездах
– за низенькими воротами, за которыми злых духов, умеющих, как это ведомо
любому образованному человеку, двигаться только по прямой, встречает защитный
экран; в двухэтажных постройках, расположенных вдоль окружающих сыхэюань стен:
сзади, в самых высоких и почетных – старшее поколение, а прочие – в боковых,
пониже, но тоже весьма уютных.
Однако жизнь идет вперед, и некоторые обитатели сыхэюаней ныне
предпочитают традиционному покою и уюту родового гнезда новые, благоустроенные
квартиры в современных домах. Иным семействам Небо не ниспослало обильного
потомства, и в таких полупустых, а то и вовсе пустых сыхэюанях, по распоряжению
все того же Решительного Лю, стали, откупив усадьбу у потомков, создавать
семейные музеи – если род был чем–то славен, или же небольшие постоялые дворы,
насельники которых за небольшую плату могли полностью погрузиться в мир
покойной и патриархальной жизни несуетного старого Ханбалыка. Некоторые не
лишенные деловой хватки хозяева – а ханьцы, по наблюдениям Бага, почти все
склонны к предпринимательству – открывали в своих сыхэюанях мастерские,
небольшие школы боевых искусств, а вот последний из рода Ли открыл в своем
сыхэюане... действующий музей отхожих мест.
Да, прав был Кай Ли–пэн, когда пророчил: удивится Баг. Баг и впрямь
удивился: надо же – "Парк отдохновения", и в каком смысле! И не только он
удивился. Один из любопытствующих, вошедших в сыхэюань семьи Ли следом за ними
с Каем, – по виду житель юга Цветущей Средины, – прочитав поясняющую вывеску,
вытаращил глаза и не сдержал возгласа: "Во цао!"1; Баг повел себя сдержаннее,
кричать не стал, однако же с трудом совладал с лицом: челюсть так и норовила
отвалиться. Наблюдавший за ним Кай лишь посмеивался тихонько и приговаривал по
обыкновению "ну... да, ну... да".
Действительно, за красивым, возвышенным и зовущим названием "Парк
отдохновения" скрывалось не что иное, как музей действующих отхожих мест.
Разных культур и разных народов. От всевозможных варварских заведений подобного
типа до ордусских – и именно здесь честный человекоохранитель в очередной раз
почувствовал, сколь же велика империя, как много в ней проживает разных племен
и какие эти племена, в сущности, разные.
1 Переводчики, следуя иероглифам, склонны интерпретировать это как
"[Рядом с таким талантом, как имярек, даже] Цао Цао отдыхает", где Цао Цао
(155–220) – видный политический деятель, военачальник и поэт китайской
древности. Что–то вроде нашего "вот это да!" или "ух, ты!". Возможно, если бы
ван Зайчик привел другие иероглифы, интерпретация возгласа была бы и иной,
именно такой, как мог бы подумать искушенный в китайском языке читатель, однако
же эмоциональный смысл ее от этого совершенно не изменился бы.
В "Парке отдохновения" было собрано буквально все – и типичное отхожее
место среднеазиатского декханина, с указателем направления на Мекку и прочими
необходимыми для ритуального очищения важными вещами; и лабиринтовое отхожее
место, свойственное жителям поселков городского типа в монгольских степях; и
непритязательные приспособления для отправления нужды жителями Крайнего Севера.
И многое, многое другое. И всем этим можно было воспользоваться за, прямо
скажем, умеренную плату.
Особенное впечатление на Бага произвело нихонское отхожее место – над
резво бегущим и весело впадающим в маленькое, кишащее карпами озеро был
возведен игрушечный мостик и прямо на его середине помещался маленький домик
под широкой черепичной крышей с загнутыми краями; домик и был местом
отдохновения. Любопытный Баг заплатил десять чохов за вход и не пожалел об
этом. В домике царила суровая чистота, пахло сосновыми ветками, а в полу было
прорезано аккуратное круглое отверстие, присев над которым на корточках и
следовало справить нужду – прямо в журчащие ниже воды, а оттуда уж нужда
попадает прямо в озерцо, к карпам. Так ничего и не сделав – собственно, он и не
намеревался и зашел только посмотреть, да и холодно зимой сидеть орлом, – Баг
вышел на мостик в задумчивости.
Отсюда, с небольшой возвышенности открывался вид на весь сыхэюань:
затейливые искусственные горки, причудливые камни, невысокие деревья, сидящий у
мостика Судья Ди: кот отказался следовать за Багом и теперь с любопытством
смотрел на хозяина, вытягивал шею – гармония и покой царили в "Саду
отдохновения", и даже изумленно–радостные возгласы посетителей, казалось,
являлись неотделимой частью этого умиротворения. И ланчжуну подумалось, что не
так уж он и не прав, этот последний из рода Ли, устроивший в своей родовой
усадьбе подобный музей. Полезное это дело. Нужно лучше знать друг друга. В
живущем по сообразности обществе не должно быть закрытого, ибо все в человеке в
конечном счете прекрасно, и, только познав себя самих и своих соседей во всей
полноте, мы обретем гармонию и процветание.
Спустившись на другую сторону ручья, Баг тут же обрел подтверждение
своим мыслям: он оказался прямо перед входом в небольшой храм, на доске перед
которым значилось: "Цзы–гу мяо", то есть – "Кумирня Цзы–гу". Ланчжун еще в
детстве слышал от матушки Алтын–ханум трагическую историю жившей почти тысячу
лет назад девушки из рода Хэ, которая, не будучи в силах вынести разлуки с
младшим отпрыском рода Ли, покончила с собою в месте отдохновения. В те поры
браки устанавливались лишь с согласия родителей; правилом было, что родители
сами или, что чаще, через сваху подбирали женихов дочерям, исходя из своих
собственных, подчас корыстных соображений, и молодые впервые видели друг друга
уже после свадьбы. С девицей Хэ случилось иначе: ее родители в широте взглядов
явно опередили свое время, ибо девица и молодой преждерожденный Ли получили
возможность оценить друг дружку еще до свадьбы, – Ли увидела жениха через щель
в ставнях, когда тот вместе с родителями был приглашен в дом по случаю дня
рождения ее батюшки; а юноше тайком, через сваху, передали живописный портрет
девы; взаимная любовь вспыхнула с первого взгляда. И все шло хорошо – гадатель
определил благоприятный день для проведения церемонии, были куплены подарки,
снаряжен свадебный паланкин... но тут император милостиво повелел начать работы
по приведению в порядок оборонных рубежей державы: северные кочевые варвары
вновь, как уже не раз случалось, забыли о своем варварском долге, перестали
платить дань и мало того – сделались необычайно дерзки, стали сбиваться в
полчища. Долг перед отечеством не позволил молодому Ли жениться. Спешно
собравшись, он отбыл на строительство Великой стены, да там и сложил голову во
время одного из предательских набегов пребывавших в невежестве кочевников.
Получив трагическую весть, девица Хэ потеряла разум и от неизбывного горя
утопилась в давно не чищенном отхожем месте.
Она умерла в пятнадцатый день первого месяца, и с тех пор в этот день
среди тех, кто помнил об истории влюбленных, было принято приносить девице Хэ –
народная молва дала ей имя Цзы–гу, Пурпурная Дева, – жертвы: возжигать в
домашнем месте отдохновения благовонные курения, жечь жертвенные деньги. А
теперь Баг стоял перед первым в Ордуси алтарем Цзы–гу – раскрашенная деревянная
статуя прелестной молодой девушки виднелась в покойной нише, а перед статуей,
на особом столике, лежали приношения: фрукты, жертвенные бумажные ляны, даже
маленькая бутылочка с эрготоу; в двух бронзовых жаровнях по бокам дымились
ароматные благовония... Велика память народная, никто не забыт и ничто не
забыто. Из кумирни Баг вышел просветленный.
Потом они с Каем еще некоторое время ходили по улочкам между старыми
сыхэюанями – пока наконец Судья Ди басовитым мяуканьем не обратил их внимание
на то, что лапы его окончательно замерзли. Да и подкрепиться бы не мешало. Тут
кто–то говорил про ханбалыкскую утку?
... Повар закончил свое священнодействие и обратил взор на заказчиков.
Кай Ли–пэн в ответ важно кивнул: да, все сделано правильно, большое спасибо,
драгоценный преждерожденный. Работник кухни довольно улыбнулся и с ножом в руке
усеменил прочь, а пришедшие ему на смену ханеянки поставили, потеснив закуски,
блюдо в центр стола и расположили по правую руку от Бага и Кая по тарелочке со
специальными тонкими лепешками и свежим луком–пореем, а также по плошке со
сложным в приготовлении соусом "цяньмэньцзян". – знатоки утверждают, что
половина вкуса ханбалыкской утки заключена именно в этом соусе; искусство
повара тут не менее важно. Судье Ди – а когда приятели и кот вошли в харчевню,
невозмутимый прислужник, сосчитав их взглядом, пробормотал "трое... " и
приставил к столику особый высокий и широкий стул с особым углублением для
миски – соуса не досталось, как, впрочем, и лепешек с луком. Однако же
несколько кусочков утки ему перепало – быть может, и не самых хороших, но
вполне ароматных и жирных. Кот к трапезе не приступал, смотрел на Бага
выжидательно.
– Ну что же... – Кай на правах хозяина положил на тарелку Багу лепешку,
пару кусков утки и пучок лука. – Приступим, еч, а? – И он взялся за бутылку с
пивом; пиво было самое лучшее в Цветущей Средине, "Легкое циндаоское",
изготовленное в древнейшем центре ордусского пивоварения; секретами варки
сообразного пива, кстати, в свое время щедрые ханьцы поделились с немцами, у
которых до того пиво было весьма посредственное. – Мое любимое. И что главное –
охлаждено именно так, как надо. Ты ведь знаешь, еч, как важно правильно
охладить пиво, – улыбнулся Ли–пэн, наполняя стакан Бага. – А вот "Бархатное
циндаоское"... – начал он, но Судья Ди, к этому моменту привставший и опершийся
передними лапами о край стола, прервал его недовольным мявом. – Что такое? Али
утка не вкусна, хвостатый преждерожденный?
Какая утка! – явно читалось на морде фувэйбина Ди. Тут есть предмет
поинтереснее.
– Извини, еч. – Баг отобрал у Ли–пэна бутылку, поискал глазами и нашел
свободную от еды вместительную плошку. – И ты извини, еч, – сказал он коту, под
изумленным взглядом приятеля наполнил плошку пивом и поставил перед Судьей. –
Пиво любит – страсть просто, – пояснил коротко.
– А.. Ну... да, – быстро оправился от изумления Кай. – Быть ему старшим
вэйбином. – Поднял бокал в сторону Бага, а потом, немного помедлив, и в сторону
кота; Судье Ди, впрочем, было уже не до церемоний: с явным удовольствием он
лакал пиво. – За ваше здоровье!
"Циндаоское" оказалось ничуть не хуже привычного александрийского. А
может, в чем–то и лучше. Расслабившийся в тепле харчевни Баг впал в благодушие
и готов был даже согласиться с тем, что да, лучше, определенно лучше
александрийского.
– А что, драг еч, слышно нового при дворе? – спросил ланчжун, ловко
палочками сворачивая лепешку. – Ты ведь все входы–переходы знаешь, как
говорится, свой барсук на этой горке. Что говорят?
– Что я слышу! – Кай спешно прожевал утку и запил ее добрым
...Закладка в соц.сетях
