Жанр: Детектив
Евразийская симфония 6. Дело судьи ди
... глотком
пива. – Ланчжун Лобо интересуется сплетнями!
– Да не то чтобы сплетнями... – Баг макнул лепешку в соус. – Просто
интересно услышать из первых рук, так сказать... – На самом деле Багу чаялось
как–нибудь невзначай перевести разговор на принцессу Чжу, узнать что–нибудь о
ней, хотя бы самую малость. Тайна удивительно похожей на принцессу студентки
Чунь–лянь так и осталась нераскрытой, но подозрений прибавилось: после
памятного сражения на мосыковской хацзе1, в результате которого ханеянка аж на
две седмицы попала в больницу, Баг, почитай, и не видел ее ни разу – навестить
студентку казалось ему неудобным, а потом Чунь–лянь, испросив отпуск, отбыла в
Ханбалык, для поправки здоровья. Узнав об этом, Баг подумал: ну точно, это была
принцесса. Приспело время готовиться к Чуньцзе, вот она и воспользовалась
случаем, чтобы вернуться домой. Да и не такая уж опасная была у девушки рана,
чтобы так долго нуждаться в лекарском уходе. Уж в ранах Баг понимал. – Я же из
любопытства спрашиваю.
– Ну... да, – как–то хитро посмотрел на ланчжуна Кай, – я понимаю,
понимаю... – Багу почудился в его тоне и в улыбке какой–то скрытый намек. Но
отчего, откуда бы? Ведь он ни словом, ни делом, ни даже мыслию самой
потаенной... – На самом деле мне и самому любопытно, как оно все сложится. –
Кай снова взялся за пиво, вопросительно посмотрел на кота, но тот увлеченно
жевал утку. – Назревают существенные перемены, еч. – Пиво янтарно заструилось в
стаканы. – Ходят слухи, что возможно – возможно! – уже на этот Чуньцзе владыка
объявит о назначении наследника трона. Но официально пока ничего не говорилось.
1 По–китайски этот явно жаргонный термин пишется так: это следовало
бы перевести как "[место, где] смешались жабы", "жабье месиво". Вероятно, он
возник как намек на тесноту, замкнутость и неопрятность подобного рода обиталищ
– и качества их обитателей. То, что термин оканчивается иероглифом цза
(смешанный, неоднородный, разномастный, несортовой, низкокачественный,
нечистый), с трудом способным выполнять функции существительного, не должно
обескураживать читателя; по всей вероятности, здесь имеет место редукция
исполненной глубочайшего смысла, известной всякому культурному ордусянину фразы
из двадцать второй главы "Лунь юя": "ха цза цэай фзн фэн фэй ха фэй е" – "Жабы
[порой] смешиваются с фениксами, но фениксы [потом] взлетают (улетают), а жабы
– нет". Стоит произнести первые слова этой фразы – и любой, вспомнив
продолжение, сразу понимает контекст. В то же время обрыв цитаты на полуслове
показывает, что в данном случае о фениксах и помину нет, а жабы смешиваются
лишь друг с другом. Может, жабы и хотели бы смешаться с фениксами – да лапки
коротки... и так далее. Традиционная ханьская полифония смыслов предстает в
этом коротком выражении во всей красе. События же, о которых упоминает ван
Зайчик, подробно описаны в "Деле победившей обезьяны".
– Да? Ну это не велика новость. – Баг с благодарным кивком принял
полный стакан. – Время уже подошло. Да я бы сказал, что давно уже подошло
время. При былых правлениях наследников назначали гораздо раньше.
– Ну... да. Правильно. Но тут штука в чем. – Кай взялся за очередную
лепешку. – У владыки, как тебе известно, семеро отпрысков. Пять мужеска пола и
две – девы. Принцы Чуский князь Жу–мэн, Луский князь Ин–мэн, Вэйский князь
Цзян–мэн, Циский князь Дан–мэн и Яньский князь Юй–мэн. И принцессы – Ли и
Мэй–инь, обе пока незамужние. Никто из них не проявляет явно выраженных
государственных склонностей: Дан–мэн, например, пошел по стопам батюшки и
погрузился в изыскания в области... э–э–э... придонной мелкой живности пресных
вод, а Ин–мэн так вообще увлечен космическими изысканиями, Юй–мэн погружен в
даосизм, и так далее. Принцесса Мэй – она поглощена сценическим лицедейством, и
для нее даже создали специальную труппу ханбалыкской оперы, тоже, знаешь ли,
дело новое, ибо в ханбалыкской опере все партии издревле исполняют мужчины. А
вот принцесса Ли... – Кай сделал паузу, чтобы прожевать утку, но Багу опять
почудилась в том какая–то многозначительность, что–то большее. – Принцесса Ли
склонна к государственным делам, но принцессе это не совсем уместно.
– Да, конечно, – согласился Баг, – принцессы не могут наследовать
правление, это против законов Неба.
– Ну... да, – кивнул Кай, доставая из рукава пачку сигарет "Чжунхуа". –
Я снова начал курить, – сказал он извиняющимся тоном. (Ли–пэн уже пытался
расстаться с этой вредной привычкой около двух лет назад, когда исполнял
должность фаюньши1 в Ханбалыкском Управлении по делам крупного рогатого скота.
) Баг тут же выложил на стол кожаный футлярчик с сигарками. – О... Вот ты как
теперь. – Вытащил одну, понюхал. – Хороши. Заморские?
– Да, – махнул рукой ланчжун, – подарок от одного гокэ. Проводили
совместные деятельно–розыскные мероприятия.
– Успешно? – поинтересовался Кай, прикуривая.
– Вполне. – Да что ж он тянет–то?! Баг глотнул пива. – Как–нибудь
расскажу при случае.
– Ну... да. Так вот... – Ли–пэн выпустил к потолку струю дыма. – Хотя и
бывали в истории правления, что называется, из–за бамбукового занавеса2, но –
это дела прошлые, исключительные... Изрядный табак... Если бы принцесса Ли
родилась мужчиной, то я бы не колеблясь предсказал, что наследником трона будет
именно она. Принцессе уже довелось исполнить несколько поручений владыки – в
том числе и достаточно серьезных, – и она выказала незаурядный ум и зрелое
государственное мышление. Принцесса умеет находить общий язык с самыми разными
людьми и стойка в стремлении к поставленной цели. То есть среди всех отпрысков
владыки она – единственная, кто мог бы быть наследником. Но... Ты понимаешь.
1 Чиновник, ведающий закупками и доставкой продовольствия.
2 "Правление из–за бамбукового занавеса" – иносказание для
обозначения исторического периода, когда во главе империи стояла женщина;
согласно сообразным уложениям, правящая императрица принимала сановников и
отдавала распоряжения, сидя за ширмой или занавеской, так что ее не было видно.
– Ну ладно, это дело ясное, – не выдержал Баг, – а как же тогда? Кого
прочат в наследники трона?
– Тут проблема... Государственный совет заседал уже несколько раз по
этому поводу. – Кай Ли–пэн медленно затянулся. – Отменный табак, отменный.
Скажешь потом, как называется, я себе тоже такие сигары выпишу... Так вот. Есть
еще императорский племянник Чжу Цинь–гуй, сын брата владыки Чжу Ган–вэя. Знаешь
о таком?
– А как же. Тот, ради которого учредили должность юаньвайлана в Палате
наказаний. Говорят, он очень способный. – Баг тоже закурил. Подлил пива
требовательно высунувшемуся из–за края стола Судье Ди.
– Именно. Чжу Цинь–гуй – о нем в последнее время только и говорят. Нет,
правда: человек он решительный, смелый, не раз уже проявил себя в Палате
наказаний как умелый организатор и проницательный тактик. Шаншу Палаты Фань
Вэнь–гун – и тот приблизил к себе Цинь–гуя, часто с ним советуется в делах, а
ведь Вэнь–гун известен своим суровым нравом и высокими требованиями. Ну да ты
знаешь... Цинь–гуй уже несколько раз представлял империю за ее пределами:
возглавлял посольские выезды в нескольких странах, всюду весьма успешно. Одно
слово: государственный человек... И вот, получается, что изо всех отпрысков
рода Чжу один он и может реально рассматриваться как наследник престола. Тем
более что и при рождении его знамения были самые красноречивые: пятицветная
радуга мелькнула в окне, а по палате разнесся неземной аромат... – Кай
задумчиво стряхнул пепел. – Но тут какая трудность: он ведь не родной сын
владыки, а племянник. Хотя его многие и славят в Ханбалыке. И славят за дело...
В общем, поговаривают, что владыка изберет именно его.
– Ну... Когда речь заходит о судьбах страны, двух мнений быть не может.
Небо не даст мандат на правление кому попало, у кормила власти должен стоять
достойный. И если Чжу Цинь–гуй так себя проявляет, то я не думаю, чтобы владыка
принял неправильное решение.
– Ну... да. Так–то оно так, но... – Кай замялся.
– Что "но"? Драг еч, у меня такое чувство, будто ты... не одобряешь
Цинь–гуя, что ли?
– Нет, нет, не так! – Ли–пэн потушил окурок в пепельнице, и ее тут же
заменила на чистую прислужница. – По мне, так, Чжу Цинь–гуй всем хорош. Но
некоторые считают его не в меру честолюбивым, что ли... – Баг чувствовал, что
Кай говорит, тщательно подбирая слова. – С другой стороны, для правителя – это
и не недостаток вроде, так ведь?.. Но вот его идея о закрытии ордусских
границ...
– В каком смысле?
– Ну... Прошлой весной Цинь–гуй делал доклад в Государственном совете и
помимо всего прочего высказался в пользу того, что нужно, мол, поставить
преграды тлетворному варварскому влиянию, чтобы то, что они там, за океаном,
называют культурой, не смущало неокрепшие умы... Больше уделять внимания
извечным ордусским ценностям, укрепить суровую простоту древности... Хорошие
слова, правильные. Но не всем они по нраву.
– Никогда и не было так, драг еч, чтобы всем все было по нраву. Люди –
они разные. Кому–то пиво, а кому–то – эрготоу. Мой напарник, еч Богдан, так
вообще предпочитает "гаолицинские" игристые вина. У каждого свои недостатки. –
Баг, в свою очередь, наполнил бокалы "Легким циндаоским"; усмехнулся. – К тому
же вокруг владыки много мудрых советников, которые вовремя поправят, если что.
– Ну... да. – Ли–пэн широко улыбнулся. – Ты прав, конечно. Ко двору,
кстати говоря, скоро прибудет потомок Великого Учителя в семьдесят пятом
поколении, человек крайней мудрости. Уж сколько раз его звали, а он
отказывался: мол, вижу – сообразное правление, следующее главному, в
государстве – гармония, центр ликует и народ повсеместно радуется, зачем же я
нужен? А тут согласился приехать... Словом, я не буду удивлен, если именно Чжу
Цинь–гуй будет назначен наследником... Между прочим, драг еч, а не опоздаем ли
мы встретить минфа Оуянцева? Когда его воздухолет прибывает?
– Не должны. – Баг взглянул на часы. – Хотя скоро, верно, надо
трогаться. Сколько тут ехать до вокзала?
– Минут тридцать или того меньше.
– А, ну так мы успеем доесть утку и выпить еще по паре бутылок пива.
Только позвоню на всякий случай. – Баг вытащил трубку. – Какой номер
воздухолетного вокзала?
Кай махнул рукой прислужнице: еще два пива! – и продиктовал приятелю
номер.
– Рейс из Александрии задерживается, – с удивлением услышал
человекоохранитель в ответ. Небывалое дело! Задерживается прибытие воздухолета!
И это в Ордуси, где любое транспортное средство всегда прибывает минута в
минуту! Да Баг просто не мог припомнить ни одного случая, чтобы когда–то на его
памяти воздухолет или куайчэ опоздали. – Как задерживается?!
– Извините, драгоценный преждерожденный, но этого я не могу вам
сказать, – прощебетала приветливая служащая вокзала. – Причины нам неизвестны.
Нижайше просим извинить нас за непредвиденную задержку и сожалеем, что
доставили вам неприятности. О прибытии интересующего вас рейса будет объявлено
дополнительно.
– Нет, ты слышал, еч?.. – Баг ткнул пальцем в умолкшую трубку. – Нет,
ты слышал? Экое несообразие! Воздухолет – задерживается!
– Неслыханно... – в какой–то непонятной задумчивости протянул Кай.
Богдан Рухович Оуянцев–Сю
Воздухолет Лондон–Ханбалык,
22–й день первого месяца, первица,
день
Богдан любил летать воздухолетами. Любил их скорость, дающую
возможность в тот же день, коль это оказалось надобно, оказаться в любой точке
империи; любил уютное и одновременно чуть нервное, сулящее дальнюю дорогу и
новые края перекурлыкивание напевных сигналов вызова бортпроводниц, всегда
почему–то наполняющее салоны поначалу, перед валетом; любил сам взлет, когда
земля, только что такая близкая и надежная, вдруг отваливается от колес
ревущего летуна и быстро падает вниз, превращаясь из тверди в одну лишь далекую
дымчатую видимость... Всегда ему хотелось смотреть вниз, особенно когда земля
еще близка после старта или перед посадкою, с отчетливо различимыми дорогами и
повозками на них, коробочками строений, рощами да перелесками; и Фирузе, когда
они летали вместе, всегда, ровно ребенка, пускала его сидеть у самого окна,
сама смиренно отодвигаясь. Впрочем, когда они еще только познакомились, будущая
жена однажды призналась Богдану, что боится высоты – и, хотя с той поры
разговор сей более не возникал, Богдан подозревал, что нежная супруга так и не
изжила эту забавную, тоже довольно–таки детскую черту, – и в том, как она
заботливо и безоговорочно дает мужу любоваться панорамами, нет для нее особой
жертвы. И слава Богу. Будь иначе – Богдану было бы перед женою совестно.
Нынче, однако ж, перелет предстоял и впрямь нешуточный, да с частыми
посадками и взлетами – которые, конечно, сулили куда больше времени для
любования пролетающими недалече под крылом красотами, но сильно удлиняли время
пути, – да к тому же еще в тесноватом, по–западному неуютном "боинге",
расчлененном вдобавок, как это при демократиях принято, на вип–класс,
бизнес–класс и Бог знает какие еще узости. Хорошо хоть команда была смешанная:
пилоты европейские, а обслуживание с момента первой посадки на ордусской земле
– свое, ордусское. Видно, устроители полета хотели, чтобы гокэ еще в воздухе
начинали ощущать себя в экзотичной для них обстановке империи.
Оказалось, Богдану с Фирузе как раз в так называемый вип–класс и
продали билеты. Богдан вопросительно глянул на жену – и она, чуть улыбнувшись и
не тратя слов, по своему обыкновению пропустила его к окошку, сама усевшись
ближе к проходу. Дочурку, которая, вполне оправдывая свое имя, ангельски спала
и в повозке такси, и теперь, она держала на руках; безупречно приветливая
бортпроводница помогла молодой матери снять верхнюю одежду и разложить вещи,
предупредила, что завтрак будет подан сразу после того, как лайнер наберет
потребную высоту, и пошла дальше по проходу – помогать, ежели то понадобится,
другим. Со всех сторон слышалась то приглушенная, то возбужденная чужая речь,
большей частью аглицкая да французская; и у Богдана, стоило ему заслышать эти
"ле" да "парле", чаще билось сердце – так и казалось, что где–то тут должны
быть то ли Жанна, то ли Кова–Леви...
– Красивый все–таки язык, – осторожно сказала Фирузе.
– Пожалуй... – ответил Богдан, усаживаясь поудобнее и озираясь.
– Понимаешь что–нибудь?
– Нет. Отдельные слова только... Забывать уже начинаю.
Это так прозвучало, что было не понять, о чем он: то ли о наречии, то
ли о той, что на нем говорила.
Нет, не было тут знакомых.
Несколько мест в переднем конце салона вовсе пустовали, как ни странно.
Назади чинно размещались шестеро великобританцев: три неопределенного возраста
сухопарые дамы и их утомленные пожилые спутники – очевидные туристы–гокэ,
увешанные фотоаппаратами и видеокамерами; Александрию осмотрели, теперь летят
восточнее, может, до самого Ханбалыка, может, нет, просто по Ордуси
путешествуют. Чуть впереди через проход прочно сидели два сильно упитанных
смуглых араба в дорогих, украшенных узорочьем чалмах и халатах с теплой
набивкою; пальцы их при малейшем движении множественно перемигивались и
пересверкивались мимолетными цветными вспышками перстней. "Новые французские, –
подумал Богдан. – Там сейчас много таких... " Дальше – стайка молоденьких
бледненьких девчат с нарисованными на щеках цветочками, с бусинками какими–то,
вколотыми в носы...
Похоже, минфа с женой и дочкой были единственными ордусянами, которых
занесло в этот салон и на этот рейс.
Богдан отвернулся к окну. Придется терпеть.
За окном натужно светало. Захламленное тучами небо висело грузно, как
вывалянная в луже, мокрая насквозь перина; тучи медленно пропитывалось серым
мерцанием дня.
Александрийская зима...
Ничего. Скоро вверх, там откроется солнце.
Богдан повернулся к Фирузе:
– Как ты думаешь, это правильно, что Ангелинка так много спит?
Не было лучшего способа развлечь жену, чем затеять разговор о дочери.
Фирузе, оторвав ласковый взгляд от гладкого, точно полированного носика
Ангелины–Фереште, торчащего из одеял, обернулась к мужу.
– Спит больше – растет быстрее, – охотно откликнулась она – Всем
довольна... Если ребенок плохо спит – стало быть, что–то с нервами. Погоди,
пройдет еще несколько месяцев – будет не уложить...
Богдан с удовольствием слушал.
Они так заговорились, что едва не пропустили взлет.
Едва только "боинг", слегка встряхиваясь и помахивая крыльями от
порывов неощутимого внутри ветра, продавил своей длинной спиной густую серую
хмарь и всплыл над сверкающими облаками, бортпроводница покатила по проходу
между креслами тележку с завтраком и напитками.
Так и пошло. Видимо, принимая во внимание утомительность рейса,
заботливые хозяева летучей машины, на свой лад развлекая пассажиров, программу
свою рассчитали с тем, чтобы легкие трапезы следовали едва ли не одна за
другой. Они буквально все время то кормили, то поили тех, кто не пожелал уйти,
скажем, в видеобар – а пожелали этого лишь девчонки с бусинами в носах, –
надеясь, что за жеванием и глотанием время летит незаметнее. Определенный резон
в том был, спору нет, – но налегать на замечательный и крайне дешевый, как это
в воздухолетах принято, алкоголь (этим частенько грешат многие достойные
путешественники), Богдан никоим образом не хотел, а есть так часто и так много
трудяга сановник совершенно не привык (чем, откровенно говоря, порой очень
огорчал заботливую Фирузе). Оставалось коротать время неспешными беседами, и
Богдан с ужасом думал о том времени, когда Фира с Ангелиной сойдут в Ургенче и
он, вконец уже отсидевший себе все от затылка до пяток включительно, останется
вдобавок к этому один. А от Ургенча до Ханбалыка еще часа четыре, не меньше...
то–то скука смертная пойдет...
Он не знал и не мог знать, что скучать ему не придется.
То взлет, то посадка, то снег, то дожди... В Александрии моросил зимний
мелкий дождь, в Перми мела злая даже с виду, с высоты воздухолетного окна,
поземка Где–то над Уралом Фирузе покормила проснувшуюся дочку, погулила с нею
немножко, и Богдан, подключившись к этому замечательному развлечению, тоже пару
раз состроил улыбчивой Ангелине козу. Состав "вип–персон" не менялся. С
удовольствием размявшись до туалета и обратно, Богдан попутно выяснил:
великобританцы стоически листают журналы, а расслабленные напитками новые
французские, лоснясь, сладко дремлют и отчетливо всхрапывают. Девчонки не
появлялись – видно, прилипли к экранам. Что–то им там показывают? Верно, то,
что считается развлекательным: взрывы, помруны страшенные, отточенный до полной
ненатуральности балетный мордобой – словом, скуку смертную. То ли дело
"Тринадцатый князь" – поучительная фильма о народном герое тридцатых годов
Павло Разумовском–Кэ, пожертвовавшем обеспеченной жизнью в родовом поместье
ради служения отечеству на ниве освоения новых сельскохозяйственных угодий и
снискавшем славу несгибаемостью духа и верностью принципам. Или "Бурный Днепр"
– многосерийная синематографическая поэма о непростой, но славной жизни трех
поколений прославленных казачьих фехтовальщиков, мастеров сабли, которую так
любит время от времени пересматривать Баг. Или... Да много их, фильм хороших и
добрых, что говорить.
После Сверловска Фирузе тоже задремала, а Богдан упорно бодрствовал,
потому что даже дремлющая жена – не одиночества, можно то полюбоваться на нее,
на ее смягчившееся, помолодевшее во сне лицо, то отвести взгляд и повспоминать
первые пылкие времена... "Вот останусь один, – думал Богдан, – тогда посплю.
Глядишь, Ханбалык и подоспеет незаметно".
В Ургенче царило стылое безветрие. Синий мороз, низкое ледяное солнце.
Фирузе быстро набросила теплое пальто, подхватила на руки Ангелину, поцеловала
грустно привставшего с сиденья мужа.
– До завтра, любимый.
– До завтра.
Видно было в окошко, как медленно, неспешно надвигается на воздухолет
заиндевелый трап.
Богдан проводил взглядом Фирузе – помимо нее, он насчитал пять человек,
которые покинули воздухолет в Ургенче. Он даже позавидовал жене – вот она уж и
прилетела, сейчас ее встретят... Бек наверняка сам приедет на воздухолетный
вокзал и наверняка не один... Весело!
Богдан понял, что соскучился по тестю и вообще по тейпу жены. Такие
славные все эти Кормиконевы, Кормимышевы... Все они тут, рядом – хоть бросайся
за Фирою вслед. А сидеть–то уж как устал... Смуглым французам, наверное, хоть
бы что, подумал минфа утомленно. Они такие пухлые, им, верно, всегда мягко... А
вот если кожа да кости, как у Богдана, – тогда да, тогда тяжела
Три человека поднялись по трапу в воздухолет – и все замерло снаружи.
Пора уж было разбегаться на взлет, пора дальше двигаться – но трап не отъезжал,
и ни малейшего признака скорого старта не ощущалось ни внутри, ни снаружи.
В салон меж тем кто–то вошел. Богдан обернулся – мужчина средних лет,
по одежде явный ордусянин, пробирался по проходу, близоруко озираясь и
вглядываясь в нумерацию кресел. Вот истинно ордусское уважение к ритуалу и
вообще к порядку – чуть ли не половина мест пустует, но человек ищет именно и
только то, что означено в его билете... Возле опустевшего кресла Фиры
новоприбывший остановился и приветливо глянул на Богдана.
– Добрый день...
– Добрый день... – ответствовал Богдан, с удовольствием глядя на нового
спутника.
– Здесь свободно? – на всякий случай осведомился тот с исключительной
вежливостью.
– Да, вполне. А хотите, – движимый нежданным позывом великодушия,
спросил Богдан, – к окошку? Я уж насмотрелся...
Казалось, если сделать доброе дело – остаток полета пройдет быстрее.
Глупость, конечно...
– Почту за честь, драгоценный преждерожденный, – отвечал новоприбывший.
Они поменялись местами.
– Люблю смотреть на землю внизу... такая она просторная, такая
родная...
– Я тоже – сказал Богдан, пытаясь усесться поудобнее. Вотще. – Но,
знаете, от Александрии путь неблизкий.
– Понятно... До упора?
– Угу.
– На праздник?
– Да.
– А я в Улумуци сойду. Новый тракт через пустыню бьют. А ежели тракт в
пустыне – так без Усманова не обойтись... Праздновать некогда.
– У меня так тоже случается.
Возникла неловкая пауза. Это всегда бывает, если на минутку вдруг
случайно разговорятся незнакомые люди – и, когда первая, вызвавшая беседу тема
исчерпывается, начинают прикидывать про себя, продолжать ли разговор нарочно
или отвернуться, напоследок порадушнее улыбнувшись негаданному собеседнику.
– А вы, драгоценный преждерожденный, не знаете, часом, – нерешительно
спросил Богдан, – отчего мы так долго не взлетаем?
– Часом, знаю, – сказал попутчик. – Какая–то группа паломников в
последний момент поспела взять билеты. Как снег на голову свалились. Вылет
задержан, не бросать же богомольцев тут сидеть, другого рейса дожидаться...
Вон, видите, они поспешают?
Богдан, подавшись вперед, заглянул в только что покинутое им окошко.
Действительно, от здания воздухолетного вокзала почти бегом торопились прямо
через бетонную равнину четверо мужчин – судя по одеяниям, магометанского
закона.
– Я слышал краем уха, они тоже в Улумуци, – сказал словоохотливый
Усманов. – Месяц странствовали по здешним мазарам, а теперь хотят поклониться
главной мечети Цветущей Средины... Не наши, не ордусяне.
– Ах, даже так, – поднял брови Богдан. – Истовые какие... А откуда, не
знаете?
– Нет, не было разговору. – Усманов слегка пожал плечами.
Паломники торопливо взбегали по трапу. Лицо одного из паломников
показалось Богдану смутно знакомым.
– Точно не наши? – невольно спросил он. Усманов отвернулся от окна и
чуть удивленно уставился в лицо Богдану:
– А почему вас это так...
– Да нет. Вроде как знакомого увидел.
– Это вряд ли.
Сейчас до входящих в отверстый люк воздухолета паломников было не более
семи шагов, и ошибиться было очень трудно. Это лицо Богдан видел вчера на
фотографии, которую показывала Рива.
Молодой талантливый астрофизик–стажер из алжирской провинции... Как
его...
Да нет, чушь. Месяц по мазарам путешествуют, Усманов сказал, – а
каникулы в училище при обсерватории только три седмицы назад начались.
Чушь.
"Боинг" утробно загудел, принявшись прогревать моторы наконец, а трап,
дрогнув, поплыл прочь.
Взлет. Снова.
Небо стало фиолетовым, а земля внизу темной и смутной, похожей на
вечернюю тучу, – острое солнце неудержимо катилось на запад, а воздухолет рвал
разряженный воздух стратосферы, стремясь в противуположном направлении, на
восток, навстречу новому, еще не родившемуся дню, который будет уже завтра; то
самое завтра, о котором сказала, прощаясь, Фирузе: до завтра, любимый.
Завтра... Бодрый Усманов оказался собеседником ненавязчивым; приветлив и
разговорчив, но не болтун – таких людей Богдан особенно ценил. Заказав себе
степного чаю – с жиром, с ветками какими–то, плавающими в буровато–белесой
мутной жиже, – он принялся неторопливо, с удовольствием прихлебывать этот, как
по рассказам знал Богдан, чрезвычайно тонизирующий и сытный, да только вот не
слишком аппетитный напиток и, не выпуская огромной пиалы из левой руки,
...Закладка в соц.сетях
