Жанр: Детектив
Евразийская симфония 6. Дело судьи ди
...ов, улегся в ногах у
хозяина, глубоко вздохнул и через минуту уже спал, не забывая, однако,
фиксировать движения окружающего мира чутким ухом.
Именно он и разбудил хозяина: в своем забытьи Баг почувствовал, как
Судья Ди вздрогнул всем телом, потом вскочил и принялся топтаться по его
человекоохранительским ногам.
Баг вынырнул из черного глухого сна и спросонок по привычке положил
руку на лежавший в изголовье меч – тот самый "Разящий дракон", с которым теперь
ни на миг не расставался. Тут же мысленно одернул себя: что за несообразность!
хвататься за меч в самом сердце империи, в двадцати минутах хода от
императорских чертогов! Но что–то в комнате было не так, что–то тревожило
Бага... и он не стал снимать руку с меча.
Стояла темень – человекоохранитель плотно занавесил все окна, чтобы
непрерывное мерцание огней живущей ночной жизнью столицы не мешало спать. Было
так темно, что ланчжун с трудом нашарил взглядом силуэт Судьи Ди: кот стоял
напрягшись – непонятно, то ли вот–вот прыгнет, то ли, наоборот, даст деру, – и
пристально смотрел в угол комнаты, туда, где между небольшим буфетом и одежным
шкапом стояли, помнил Баг, два покойных кресла и между ними низкий столик с
газетами. Сейчас кресел было не видно, однако же Судья Ди пристально уставился
именно туда
– Что такое? – хриплым шепотом спросил у кота Баг, садясь на ложе и
потянувшись к Судье Ди; коснулся спины хвостатого: тот вздрогнул, дернул
хвостом, но взгляда от кресел не отвел; а шерсть между тем стояла на коте
дыбом. – Что случилось, Ди? – Баг, не выпуская меча, спустил ноги на пол;
откинув теплое одеяло, легко и бесшумно встал. Вгляделся.
И тут же взялся за рукоять – от одного из еле различимых кресел
отделилась невысокая фигура. Шагнула к Багу. Судья Ди коротко, угрожающе
зашипел.
Баг машинально потянул меч из ножен – слегка, цуня1 на три–четыре, хотя
фигура застыла недвижимо при первых же звуках вразумляющего предупреждения,
изданного хвостатым фувэйбином. Баг незаметно подобрался, готовясь к любому
развитию дальнейших событий: он был готов отпрыгнуть практически в любую
сторону, перескочить через ложе и, оставив его между собой и нежданным ночным
гостем, занять выгодную позицию у окна и выхода в умывальную комнату, в конце
концов – пустить в ход "Разящий дракон", коли иначе будет никак невозможно;
однако темная фигура стояла все так же недвижимо.
1 Цунь – немногим более трех сантиметров.
– Кто вы, преждерожденный? – глухо спросил Баг. – Кто вы и какого Яньло
вам тут надобно среди ночи? – Меж тем Судья Ди выгнул спину и слегка присел:
казалось, кот отчаянно хочет прыгнуть на незваного гостя, но какое–то сомнение
удерживает хвостатого от этого шага.
Молчание было им ответом.
Но мгновение спустя темная фигура медленно, нерешительно что ли,
подняла обе руки – пустыми ладонями вперед; лицо засветилось бледным, неживым
светом.
Девушка!.. Ханеянка прекрасной наружности, бледная как мел, с
насурьмленными бровями, густо подведенными глазами, а глаза большие–большие –
глазищи! – горят невыразимой тоской. Красные, обильно напомаженные губы
дрогнули, шевельнулись, тонкое лицо исказилось гримасой то ли боли, то ли
отчаянья: девушка словно что–то пыталась сказать, но не могла. Губы
шевельнулись сызнова, уже увереннее, произнося беззвучно какие–то слова, – но
Баг никогда не умел читать по губам, хотя подобные специалисты были в
Александрийском управлении, и ничего не понял. Это удивительно бледное лицо –
можно даже сказать, выбеленное, словно у исполнителя роли злодея с подмостков
ханбалыкской драмы (но в ту минуту Баг готов был поклясться, что белила здесь
вовсе ни при чем), – это белое лицо приковывало к себе взгляд ланчжуна
безысходным страданием, а немые движения губ казались ему исполненными такой
нечеловеческой мольбы, что александрийский человекоохранитель невольно ослабил
хватку и меч скользнул в ножны.
Девушка снова легко развела руками, невесомо встрепенулись ставшие
видными в неверном свете, струившемся от ее лица, широкие рукава дорогой
одежды: неукрашенного уточками–неразлучницами тюлевого верхнего халата, – и
отступила на полшага; низко поклонилась Багу, а потом, отдельно, – фувэйбину
Александрийского Управления внешней охраны Судье Ди.
– Ладно, – проговорил негромко Баг и осторожно положил меч на ложе,
недалеко впрочем, чтобы без труда подхватить при надобности. – Слушаю вас,
драгоценная преждерожденная.
Гостиница "Шоуду",
22–й день первого месяца, первица,
утро
Спустившись утром в гостиничную трапезную, Баг спросил традиционный
ханбалыкский завтрак для себя и молока для Судьи Ди. В роскошном трапезном зале
– выполненном в традиционном для восточной столицы духе: маленькие столики для
двоих–троих, много четырех едоков, ровными рядами расположившиеся вдоль низких,
по плечо, деревянных, изукрашенных искусной резьбою перегородок, создававших
иллюзию уединенности, – было малолюдно. Баг проснулся довольно поздно и по
своим меркам, а уж для ханбалыкцев время настало самое дневное, рабочее, они
вообще ранние пташки, эти ханбалыкцы. И то: "Поднимающийся на рассвете угоден
духам предков и имеет больше времени служить родителям", – писал в двадцать
второй главе "Бесед и суждений" Конфуций.
Лишь несколько человек – по виду таких же, как и сам Баг, приезжих, –
неторопливо вкушали утреннюю трапезу, или, как говорят столичные жители,
чифанили1, а в дальнем углу четверка богато одетых преждерожденных что–то
горячо обсуждала, дымя длинными ханьскими трубками и маленькими глоточками
попивая чай.
Проследив за прислужником, понесшем курильщикам очередной чайник
кипятку, Баг обратил взор на стол перед собой. Ну конечно – хочешь завтракать,
как принято в Ханбалыке, будь готов к небольшому испытанию: к чашке жидкой
рисовой каши с горсткой маринованных овощей, паровой пампушке и соевому молоку
на закуску.
1 От китайского чи фань – "есть рис"; поскольку испокон века
китайский народ был озабочен проблемой питания, основной едой всегда считался
именно рис, а прочие блюда, в том числе мясные, рассматривались как закуска к
рису, без которой при необходимости можно обойтись и вовсе.
Все это, вне сомнения, крайне полезно для желудка, но Баг всегда
искренне недоумевал, отчего ханбалыкцы и – шире – вообще ханьцы, имея одну из
самых впечатляющих по разнообразию блюд и вкусов кухню в мире, так издеваются
над собой во время завтрака, почему едят по утрам эту вот безвкусную кашицу,
прямо скажем, дрянь, а не кашу, зачем грызут совершенно пресную
пампушку–маньтоу и запивают в лучшем случае соевым молоком, также весьма
специфическим на вкус, а то и просто рисовым отваром. Баг несколько раз
спрашивал знакомых, отчего они так не любят себя по утрам, но так и не смог
получить вразумительный ответ; более того, у Бага создалось впечатление, что
его вопрос заставил и самих спрошенных впервые задуматься – а отчего так. Лишь
один Кай Ли–пэн, человек, склонный к отвлеченным рассуждениям и неожиданным
выводам, немного подумав, ответил Багу, что да, мол, мы так завтракаем, но зато
как вкусно потом обедаем и ужинаем! Все в этом мире так или иначе построено на
столкновении противуположностей, глубокомысленно изрек Кай, противуположности
делают жизнь насыщеннее, позволяют стремиться к иному, к большему, у каждого
человека должна быть возможность испытать себя, вот хотя бы съесть на завтрак
такую кашицу... А вообще – не спрашивай, такие у нас обычаи. Вот она – сила
обычаев! – подумал тогда Баг. Обычаи Баг всегда чтил, на обычаях память
народная держится, и оттого ланчжун в каждый приезд в восточную столицу
непременно во всем старался подражать ее коренным обитателям. В конце концов,
что такое эта каша "чжоу" – всего лишь местный обычай, это ненадолго, всего на
несколько дней...
Сегодня, однако ж, Баг глотал кашу, не замечая ее вкуса – вернее, его
отсутствия. Даже самый острый плов, даже самое пряное шуаньянжоу ему нынче
показались бы безвкусными... Из головы не шло ночное происшествие.
Теперь, когда зимнее ханбалыкское утро осветило землю пронзительными
лучами холодного, высоко застывшего в ледяной синеве солнца, ночная гостья
казалась ему едва ли не сном; покончив с кашею, Баг прислушался к себе и нашел,
что, наверное, все это ему просто пригрезилось. Наверное, он недооценил тяготы
перелета – все же восемь часов в кресле, пусть и удобном, это восемь часов; а
может, к этому добавляется уже и возраст. Не мальчик я уже, совершенно не
мальчик.
Но если то и было видение, порожденное утомлением и Будда знает еще
чем, все равно: девушка с бледным лицом ясно стояла перед глазами. Она так и не
произнесла ни слова, а после того, как Баг отложил меч, лишь прижала руки к
груди, все так же беззвучно шевеля губами – явно говоря что–то, умоляюще
посмотрела на Бага и на Судью Ди – кот пребывал все в той же полубоевой стойке
– и указательным пальцем правой руки принялась что–то быстро выводить в
воздухе, чертить какие–то знаки; видя, что Баг не понимает, повторяла их снова
и снова, потом, вовсе отчаявшись, стала медленно писать в воздухе
один–единственный иероглиф. Движения ее были порывисты, но Багу показалось, что
он наконец понял, узнал, прочитал, – он даже кивнул; и тогда девушка впервые за
все время слабо улыбнулась, еще раз глубоко поклонилась и – исчезла, растаяла в
воздухе...
Баг одним прыжком достиг выключателя; вспыхнул свет: никого. Обежал
весь номер, заглядывая в углы, – пусто. Дверь защелкнута изнутри. Будто и не
было никакой девушки. Лишь тонкий, исчезающий аромат благовоний почти неощутимо
тлел в том месте, где мгновение назад она стояла. И – все.
Ошеломленный ланчжун перевел взгляд на фувэйбина Ди, но хвостатый
человекоохранитель как ни в чем не бывало топтался по одеялу, устраивая себе
ночное лежбище; покрутился немного на месте и лег, обуютившись, прикрыв глаза.
Словно и не стоял совсем недавно с вздыбленной шерстью, словно и не шипел
предостерегающе на бледную ночную гостью.
Что это было?
Дух? 1
Видение?
Просто кошмар?
Баг щедро сыпанул на свободное блюдце захваченного из номера полезного
кошачьего корма и придвинул еду к Судье Ди. Жаль, конечно, что кот так и не
заговорил... расспросить бы его сейчас – и впрямь было что–то ночью или не
было? Когда–нибудь, когда кота все же допечет и он заговорит, этот хвостатый,
как много мы узнаем всякого–разного... Но нужно–то сейчас!.. Судья Ди оторвался
от молока, обнюхал угощение и степенно захрустел кормом для котов в расцвете
сил и устремлений: да, это вам не каша, тут масса полезных вещей и витаминов, а
запах, а запах! Конечно, лучше было бы сейчас съесть кусок мяса или
какую–нибудь мелкую рыбку вроде окунька или даже плотвички, но что ж он,
фувэйбин, не понимает: столица же, условия походные, ешь, что дают.
1 Здесь у Хольма ван Зайчика дословно сказано: "гуй", "душа
умершего". Согласно традиционным китайским представлениям, гуй – неупокоенный
дух, задержавшийся в мире живых и часто вступающий в контакт с людьми; такой
контакт – в силу темной природы гуй – чаще всего оканчивается для человека
скверно: наносит прямой ущерб здоровью, а то и продолжительности жизни. Данное
слово на русский язык обычно переводится словами "привидение", "бес", "злой
дух", иногда даже "черт", хотя ни один из этих эквивалентов не исчерпывает всей
полноты значений понятия "гуй". В современном китайском языке и литературе
слово "гуй" употребляется, как правило, с отрицательным, даже с бранным
оттенком.
– Ерунда какая–то... – пробормотал Баг в ответ своим мыслям и
стремительно проглотил, постаравшись не почувствовать вкуса, соевое молоко. Да
что такое, в самом деле! Даже если это был и дух – у живых и мертвых разные
пути. И пути духов нам неведомы. Если это видение что–то значит, а не может
быть, чтобы оно ничего не значило, стало быть, в свое время это мне откроется.
А сейчас...
А сейчас Бага и Судью Ди ждал Ханбалык, а также и Кай Ли–пэн,
испросивший этот день, в качестве внеочередного выходного – дабы встретиться с
александрийским ланчжуном, а во второй половине дня проводить в "Шоуду"
запоздавшего на день Богдана и дать в честь прибывших скромный ужин в модной в
Ханбалыке хубэйской харчевне "Девятиголовый орел".
– Ну что, хвостатый? – спросил Баг, наблюдая, как Судья Ди вылизывает
блюдце. – Не пора ли нам? Кай ждет нас на углу Ванфуцзина через полчаса. Как
раз хватит времени, чтобы неторопливо дойти. Пошли, что ли? – И он достал из–за
пазухи поводок.
Ханбалык, центр,
22–й день первого месяца, первица,
полчаса спустя
С тех пор как Баг наезжал в Ханбалык в последний раз, в городе
произошли большие перемены. Но эти перемены – по мнению Бага – вели
исключительно к лучшему. Преждерожденный Лю Жоу–кэ1, ханбалыкский
градоначальник, бессменно занимавший эту важную и ответственную должность уже в
течение двадцати двух лет, был по–прежнему чуток как к требованиям
современного, огромного города, стремительно прираставшего населением и жилыми
строениями, так и к вековечной истории до предела заполненного историческими
памятниками средоточия Ордусской империи. Ведь это именно он, Лю Жоу–кэ, или,
как прозвали его в народе, Решительный Лю, в конце семидесятых годов, когда
некоторые горячие, скорые на принятие решения головы из городского совета в
целях улучшения повозкообращения представили трону почтительное прошение срыть
старую городскую стену, тем более что Ханбалык несколько веков тому назад уже
перешагнул за ее пределы, – срыть, да еще вместе со всеми вратами, а на ее
месте выстроить современную кольцевую дорогу, – именно Лю, будучи на ту пору
простым, мало кому известным зоотехником, старшим власорастительных дел
мастером процветающей фермы "Куница Me", дал этому плану решительную отповедь.
1 Досл.: "Лю Мясной Гость". Переводчики здесь находятся в явном
затруднении: зная, что ни одно мало–мальски значащее имя Хольм ван Зайчик не
дает герою просто так, они не смогли истолковать смысл "Мясного Гостя"; между
тем имя это содержит очевидный намек. Но на что – переводчики понятия не имеют.
Он не оробел вступить в борьбу с многовластным, убеленным сединами и
государственными деяниями шаншу1 путей сообщения Хаджимуратом Соколинским–Гэ и
пред высочайшим ликом сумел доказать необходимость сохранения стены, а равно и
всех прочих старых городских построек в первозданной благости. Именно тогда
Решительный Лю подготовил тот самый, прославивший его доклад в двадцать тысяч
знаков, известный ныне под названием "О возрождении древности", где, в
противувес предложению об уничтожении городской стены, представил план, который
позволял и стену сохранить, и повозкообращение улучшить. Лю писал о сложных, но
вполне возможных подземных повозкопроводах и удивительных по сообразности
дорожных развязках, чертежи коих – пусть и не совсем точные, ибо по образованию
Решительный Лю зодчим не был, – числом в сто листов, также прилагались к
докладу. Император милостиво внял сдержанным, но исполненным внутренней страсти
речам Лю, и вскоре началось великое строительство, пример которого и главный
принцип "Созидать не разрушая" впоследствии неоднократно использовали уже по
всей Ордуси.
1 Досл.: "Главнейший в работе с документами". В традиционном
китайском аппарате так назывались начальники Палат, то есть лица, аналогичные
нашим главам министерств.
В строительстве принимали участие искуснейшие градостроители, патриархи
прокладки трактов, прославленные плотницких дел мастера, виртуозы бетонного
литья и шлифовки гранита. Для дачи сообразных советов в Ханбалык прибыл даже
известный кайфэнский мастер – стодвадцатитрехлетий Гэн Тянь–фу, тот самый, под
руководством которого была выстроена без единою гвоздя сорокапятиярусная пагода
в буддийском монастыре Юаньбэй Шаолинь – "Очень северный Шаолинь", что на Новой
Земле, на мысе Возвышенных Желаний, где при строительстве был применен тонкий
расчет, учитывающий направление постоянно дующего в тех суровых краях ветра, –
пагода стоит, слегка наклонившись против него, а ветер изо дня в день налегает
и налегает на ее деревянные балки; по словам великого Гэн Тянь–фу, которым
невозможно не верить, через три с половиной столетия это противуборство
приведет к тому, что пагода встанет строго вертикально.
Прибыли и другие известнейшие в Ордуси и за ее пределами мастера –
достойные всяческого уважения и неоднократно отмеченные двором за свои труды:
всех привлекала небывалая грандиозность мысли Решительного Лю и каждый желал
потрудиться ради древних ханбалыкских стен.
Был составлен подробнейший план работ, и буквально через полгода все
закончилось к общему удовольствию: кольцевая дорога – в те поры всего лишь
первая, а ныне их уже пять – была проведена с внешней стороны стены, саму стену
укрепили надлежащим образом, а под ней в нужных местах проложили широкие
просторные туннели, дабы и легковые повозки, и грузовые, и даже рейсовые не
испытывали никакого стеснения при необходимости двигаться к центру столицы или
от центра, не говоря уж о пеших путниках1. Решительный Лю был пожалован титулом
"Князя, стоящего на страже стен", а вскоре прежний градоначальник,
преклоннолетний Витос Сян подал двору прошение явить милость и освободить его
от государственных забот, упирая притом на многочисленные болезни и слабость
зрения, – тогда–то Лю Жоу–кэ и сменил старца на его посту, а престарелый Витое,
передав новому градоначальнику дела, уехал из столицы в родовое имение близ
Каунаса и зажил простой жизнью квартального библиотекаря.
Решительный Лю, кажется, ни дня не знал покоя: все свое время и силы он
посвятил служению родному городу (а Лю Жоу–кэ принадлежал уже к десятому
поколению живших в Ханбалыке Лю). Верный собственному призыву "созидать не
разрушая", Лю Жоу–кэ привел имперскую столицу к подлинному, издревле
свойственному ей блеску: умело сочетая новое со старым, Лю возводил новые дома
там, где они никак не могли повредить исконному облику Ханбалыка; не жалея
себя, он заботился об удобствах горожан, приезжих, а также заморских гокэ2 –
нынешний Ханбалык поражал воображение самого взыскательного гостя. Встававший
перед взором путника город потрясал масштабами, великолепием и удивительной
продуманностью буквально каждой мелочи – начиная от крупных, многоэтажных
зданий универмагов и контор предпринимателей, ловко и ненавязчиво вписанных в
ансамбль старых, невысоких домов, и заканчивая тем, куда бросить ненужный мусор
или окурок от сигареты: всему в Ханбалыке было место, и место это было
сообразно.
1 Переводчики не могут удержаться и не отметить, что приведенное
Хольмом ван Зайчиком описание борьбы Лю Жоу–кэ за сохранение городских стен
вокруг старого города в Ханбалыке (Пекине) их очень порадовало. Ибо – к
великому сожалению – такой Лю Жоу–кэ нашелся в Ордуси, но отсутствовал в нужное
время в коммунистическом Китае, в столице которого стены старого города давно
уничтожены, о чем переводчикам остается только безмерно сожалеть.
2 На протяжении многих веков всех иностранцев в Ордуси, следуя
древней китайской традиции, называли варварами. В последние десятилетия,
избегая употреблять этот не вполне корректно звучащий термин, людей, по тем или
иным причинам приезжающих в Ордусь из–за границы, именуют гокэ, то есть
"гостями страны".
Иногда, правда, Решительного Лю критиковали за то, что злые языки
прозвали сочетанием несочетаемого – говорили, например, что современное здание
"Дунъань шичана", крытого рынка на Ванфуцзине, рядом со старыми строениями
смотрится нелепо, смешно и даже пошло, но подавляющее большинство сходилось на
том, что Лю Жоу–кэ в подобных случаях умело воплотил в жизнь принцип
наименьшего зла: да, крытый рынок – очевидный новострой, однако возведен он в
соответствии с общим духом улицы, к тому же его строительство – ведь рынок не
только шестью этажами вверх возносится, но еще и шестью этажами в землю уходит,
а всего получается двенадцать, – позволило разместить здесь, в самом центре
города, неисчислимое количество разнообразных лавок, так что теперь каждый
нуждающийся, придя сюда, может найти под одной крышей буквально все, что ему
необходимо, а в промежутках между посещением лавок утомленный покупатель легко
обретет отдохновение здесь же, в одной из многочисленных чайных, или сможет
отведать что–нибудь посущественнее, в любой из ста двадцати харчевен и
закусочных, нашедших приют на просторах "Дунъань шичана". Не говоря уж о
двенадцати специальных комнатах для малолетних посетителей рынка: здесь к
услугам их отцов и матерей – всегда готовый посидеть с чадами и развлечь их по
мере надобности многочисленный штат прислуги. Худую, прямую как палка фигуру
Решительного Лю ханбалыкцы постоянно видят в разных частях города:
градоначальник, которому ныне уже далеко за пятьдесят, и по сей день лично
вникает во все существенные городские нужды; его неизменно черная кожаная
кепка–гуань – военного образца, ведь в молодости Лю Жоу–кэ служил в морской
пограничной страже на ближней нихонской границе – мелькает то тут, то там; его
сосредоточенное, вытянутое, украшенное большим носом лицо неизменно
присутствует в самой гуще благоустроительных событий. Баг однажды был на приеме
у градоначальника – Кай Ли–пэн расстарался включить своего приятеля в список
приглашенных – и приятно удивился безыскусной простоте Решительного Лю, а также
располагающему, внимательному взгляду его острых черных глаз. Приятно было бы
иметь такого друга, подумал, помнится, ланчжун, возвращаясь с памятного
приема...
Баг, жадно вдыхая полной грудью морозный воздух – вот удивительно: в
городе тьма повозок, а выхлопными газами почти и не пахнет вовсе! – и с
удовольствием подставляя лицо несильному зимнему ветру, неторопливо миновал
старое здание Театра ханбалыкской драмы имени Мэй Лань–фана и остановился у
переулка Малых Голубем; огляделся. Вот они, разнообразные лики восточной
столицы: прихотливо изгибающийся узкий переулок, сплошь все старые дома, глухие
серые стены без окон, одни лишь врата, выкрашенные красным, с непременными
парными, по одному на каждую створку, раскрашенными лубками с изображением Чжун
Куя, духа–повелителя бесов, грозно застывшего с мечом в занесенной над головой
руке, да благопожелательными надписями на стене по обе стороны от врат –
тисненные золотом иероглифы на красной плотной бумаге тускло сверкают на
солнце, – и современное, выполненное, однако, в традиционном ханьском стиле
здание из стекла и гранита на противуположном углу: большой постоялый двор
"Старый Ванфуцзин", с широченным каменным козырьком, опирающимся на шесть
колонн над главным входом, и четырьмя служителями в теплых серых халатах, по
двое застывшими по обеим сторонам; лишь облачка пара поднимаются на выдохе.
Трусивший рядом, как собачка, на поводке Судья Ди заинтересованно
подошел к стоявшей у обочины урне – присевшему на задние лапы маленькому
расписному льву с непропорционально большой головой, раскрывшему свой немалый
черный зев в ожидании разнообразного мусора, – видимо, признал во льве дальнего
родственника. Принюхался, брезгливо дернул хвостом и оценивающе посмотрел на
Бага. Потом перевел взгляд на свои лапы и показательно поджал одну. Ветер
ерошил рыжую шерсть.
– Да, об этом я не подумал, – усмехнулся ланчжун. Хорошо ему – в зимнем
халате на меху да в любимых толстых сапогах с коваными носками. Кот–то – он
безо всяких сапог, а на дворе, между тем, вполне даже зима стоит. Причем в
Ханбалыке она – как правило, ясная, почти бесснежная, легкая зима, не то что в
Александрии, но – ветреная, и ветерок этот дует упорно, без отдыха, со временем
забираясь все глубже и глубже под самую теплую одежду и проникая в любые щели.
Холодно, а как же! Баг нагнулся и подхватил страдальца на руки; взял под мышку.
– Так лучше? Эге, брат, да ты еще тяжелее стал! Это все пиво. – Опытные
кошкознатцы в Александрии советовали честному человекоохранителю озаботиться
приобретением переносной клетки для его питомца, но Баг, с детства не терпевший
необоснованных посягательств на свою свободу, представил себе, каково было бы
ему на месте хвостатого: смотреть на мир через прутья, – и отринул такое
предложение; а вот многочисленные приспособления, назначенные облегчить
четвероногим друзьям человека тяготы зимних холодов – всякие там тулупчики на
вате, утепленные ошейники и даже маленькие валенки, с помощью хитрой системы
ремешков пристегивающиеся к лапам, – заставили его задуматься, и он даже
попытался примерить такие валенки на Судью Ди, но кот посмотрел на ланчжуна как
на совершенного дуцзи1 – по крайней мере, Баг именно так истолковал его взгляд,
– и человекоохранитель устыдился своих поспешных намерений. – Я же предлагал
тебе обувку прикупить... зимний чехол для хвоста... а ты отказался.
Судья Ди горестно вздохнул...
Кай Ли–пэи ожидал Бага в небо
...Закладка в соц.сетях
