Жанр: Детектив
Евразийская симфония 6. Дело судьи ди
...льшой чайной "Жасмина аромат", что на углу
Ванфуцзина и Чанъань далу, Тракта Вечного Спокойствия, – чайная помещалась в
первом этаже высотного здания гостиницы "Великая стройка": здесь обычно
останавливались преимущественно приезжие специалисты градостроения, прибывшие в
восточную столицу для участия в очередном благоустроительном начинании
Решительного Лю2. Собственно, и сама гостиница двадцать лет назад была
построена именно для таких постояльцев – Лю Жоу–кэ в первую голову позаботился
об удобствах иногородних мастеров, дабы, не испытывая ни в чем стеснения, они
все силы и помыслы могли отдавать главной задаче. В первом этаже гостиницы были
устроены многочисленные "чапу" – чайные, "сяочипу" – закусочные и одна большая
харчевня, где изумительно приготавливали все те же мелкие ханбалыкские закуски
и заедки.
1 Высшая группа инвалидности, введенная еще танским правом, –
безглазые, безногие, безрукие, умственно ущербные.
2 Переводчики озаботились сравнением описанного ван Зайчиком
Ханбалыка и современного Пекина и установили, что у Хольма ван Зайчика
гостиница "Великая стройка" стоит прямо на месте ныне здравствующей гостиницы
"Пекин"; данное ван Зайчиком название тем более симптоматично, что изначально
гостиница "Пекин" была выстроена для прибывающих из СССР специалистов,
принимавших деятельное участие в промышленном перевооружении народного Китая.
Баг откинул толстый полог, по случаю зимы свисающий с притолоки, и они
с Судьей Ди вступили в чайную. "Жасмина аромат", узкий и длинный, как футляр
для кистей, вмещал в себя с десяток расставленных у стен прямоугольных
лакированных столиков, отгороженных друг от друга легкими ширмами высотой
примерно в рост человека, – ширмы были расписаны изображениями восьми
бессмертных, вкушающих чай на лоне той или иной природы: близ причудливой формы
скалы, у низких, разлапистых сосен, рядом с круто ниспадающим водопадом, в
компании двух цилиней, у трона основателя правящей династии Чжу Юань–чжана, а
также на прибрежных валунах памятных Багу Соловков и перед стеной мосыковского
Кэлемулин–гуна. В чайной свет не горел, и в глубине ее стоял приятный глазу
полумрак, располагающий к неторопливой беседе; в воздухе вился тонкий аромат
жасминового чая. Баг вгляделся.
– Драгоценный преждерожденный Лобо! – Из дальнего конца к вошедшим уже
спешил Кай Ли–пэн. Похоже, что время было не властно над этим замечательным
человеком. В последний раз они с Багом встречались полтора года назад, но Кай
был все такой же, ничуть не изменился – рослый, дородный, если не сказать,
толстый, шумный. Рядом с ним Баг всегда чувствовал себя маленьким: Кай
возвышался над ним на полторы, пожалуй, головы, а широкая кость и природная
мощь делали Ли–пэна на фоне худощавого ланчжуна и вовсе сказочным богатырем –
казалось, Кай легко может раздавить мелкого своего приятеля. Но это только
казалось: хотя молодость Ли–пэна и прошла в ханбалыкских отрядах особого
назначения, где ему довелось помимо всего прочего совершить сто три прыжка с
парашютом, однако же с тех пор минули годы, и нынешняя спокойная и размеренная
жизнь чиновника четвертого ранга Ханбалыкского путноприимного управления
наложила свой неизбежный отпечаток и на этого здоровяка: он оброс жирком, чему
способствовало любимое Каем на все времена циндаоское пиво, и утратил большую
часть воинских навыков, не расставшись, впрочем, с юношеским задором и
удивительно легким отношением к жизни. – Счастлив приветствовать тебя, еч Лобо,
– оживленно повторил Кай, приблизившись; необычно светлые для ханьца глаза его
светились неподдельной радостью: Ли–пэн очень ценил дружбу. – Великое Небо, как
же я рад тебя видеть! – добавил он и отвесил Багу сообразный в подобном случае
и уместный между друзьями короткий поклон. Баг склонил голову в ответ, и
испытавший от этого неудобство Судья Ди выскользнул из его рук, мягко
приземлился на пол и тут же начал лизать лапу.
– А это... – Кай с широкой улыбкой на круглом лице уставился на кота. –
А это, как я понимаю, и есть легендарный преждерожденный Судья Ди, гроза
человеконарушителей и все такое?
Услышав свое имя, четвероногий фувэйбин оставил лапу в покое,
неторопливо подошел к Кай Ли–пэну и благосклонно обнюхал его сапог.
– Да, еч Кай, это именно он.
– Какой... э–э–э... крупный человекоохранитель! – Ли–пэн отвесил и коту
поклон, немного шутливый, но Судья Ди совершенно на него не обиделся; по
крайней мере, на его морде не отразилось никаких чувств. – Весьма рад
знакомству, много наслышан. Прошу, прошу! – Кай широко взмахнул рукавом,
увлекая Бага за собой в глубину чайной. – Выпьем по чашечке, здесь заваривают
изумительный "Орхидеевый снег".
"Орхидеевый снег" был чай прославленный, дорогой, считался одним из
лучших жасминовых, хотя Баг положительно не улавливал разницы в цветочных чаях.
Дорогой ли, дешевый – вкусовые оттенки, по его мнению, могли понять только
какие–нибудь уникальные, обладающие повышенной чувствительностью знатоки, к
каковым ланчжун себя не относил. Иное дело – "Пуэр". "Пуэр", особенно "Золотой"
– это да, это чай, это вкус, это аромат, это ощущения, это... Да что говорить,
лучше один раз попробовать.
Однако же, зная давнее пристрастие Кая к жасминовому чаю, Баг ничего не
сказал, а лишь благосклонно кивнул, когда они уселись в самом дальнем углу, за
ширмой, на которой бессмертные кушали чай в обществе отца ордусской
генетической науки Крякутного, – пожилой ученый в изображении местных
ширмоделов не совсем походил на себя, но Баг определенно знал, что изображенный
между хромым Ли Ге–гуаем и феей Хэ Сянь–гу1 кряжистый преждерожденный в бороде
– именно Крякутной, ибо уже не первый раз сталкивался с этим распространенным в
Ханбалыке живописным сюжетом. В какой–то харчевне ланчжун однажды видел
Крякутного, беседующего с прославленным полководцем древности Чжугэ Ляном:
великие люди были рельефно высечены в граните стены, а между ними ваятель
несколькими выразительными штрихами обозначил походный столик с расстеленными
на нем свитками; так что с тех пор Баг подобным вещам перестал удивляться. Ибо
таков удел мудрых – быть воспетыми в народных сказаниях и изображенными на
ширмах и фресках.
А то, не ровен час, и фильму снимут... да, того и гляди,
многосерийную... Вроде как "Приоткрытая книга" или "Укрощение строптивого
огня"...
И что в том дурного? Ровным счетом ничего, кроме доброго!
1 Восемь бессмертных (ба сянь) – восемь легендарных персонажей
китайского пантеона, с каждым из которых связано большое количество легенд;
неоднократно выступали персонажами традиционной китайской литературы: Лань
Цай–хэ, Ли Те–гуай (действительно хромой и оттого ходящий с палочкой), Люй
Дун–бинь, Хань Сян–цзы, Хэ Сянь–гу, Цао Го–цзю, Чжан Го, Чжунли Цюань. Из них,
кажется, никто не был замечен в пристрастии к чаю, но все больше – к вину.
Заметив кивок Бага, выскочивший из–за ширмы прислужник картинно, с
высоты в десять, наверное, цуней наполнил его чашку кипятком, не пролив при том
ни капли, закрыл крышкой и бесшумно удалился.
– Ну как тебе гостиница, драг еч? – Кай взял свою чашку, сдвинул крышку
и поднес ко рту. – Ты ведь первый раз в "Шоуду"? Хорошо спал? Ах, прекрасный
чай!..
– Да. Все хорошо. Только... – Перед внутренним взором Бага на какое–то
мгновение вновь появилась бледная ночная гостья; сказать? не сказать?
– Что "только"? Что–нибудь не так? – Ли–пэн обеспокоенно отставил
чашку. – Ты говори, говори, драг еч. Это же моя работа.
Да три Яньло, в конце концов! Мало ли, что привидится... Да и Кай
взволнуется, а сейчас у него и другой мороки полно, в преддверии праздника–то.
И как сказать? Мол, было мне видение, а может, и не видение, но только заходила
какая–то преждерожденная сквозь закрытую дверь, а потом взяла и растаяла как
туман?
– Только спал я плохо, – успокаивающе улыбнулся Баг. – Это, наверное,
от усталости. Все же путь к вам неблизкий. – Он положил руку на загривок
сидевшему на соседнем табурете коту; стал поглаживать. Судья Ди тихонько
замурлыкал. – Вертелся всю ночь, еле заснул. Знаешь, еч, как это бывает?
– Ну... да. – Вот в этом был весь Кай Ли–пэн. Если бы Багу пришлось
составлять его членосборный портрет, то помимо чисто внешних черт ханбалыкского
приятеля он обязательно бы указал вот это "ну... да" – с небольшой, хорошо
акцентированной паузой между словами и короткой, искренней и оттого
обезоруживающей улыбкой. – Я сам плохо сплю в последние две седмицы, –
продолжал между тем Кай, – работы просто море. Кажется, вся Поднебесная к нам
съехалась. И гокэ прибыло – тьма. Сегодня с утра, вот, ютаи1 приехали, я только
что от них. Да ты сам увидишь на приеме.
– Да–да, ты весь в делах, как и обычно, – усмехнулся Баг, прихлебывая
чай: надо же, вкусно!
– Ну... да. Какие у нас планы?
– Я не хотел бы затруднять тебя, драг еч... Перестань, перестань! Ты –
мой гость. Значит, так: мы пообедаем, только не здесь, не в самом центре. И
если ты не против, немного позднее, чем принято, а то ведь в обеденный час тут
не протолкнуться, ну да ты знаешь. – Да, Баг хорошо знал этот обычай
ханбалыкцев: время принятия пищи, чи, так сказать, фань три раза в день, для
них было почти священно. Каждое учреждение, служба или ведомство, не говоря уж
о вольных предпринимателях и людях свободных занятий, свято соблюдали два часа,
традиционно отводимые для дневной трапезы – с полудня до двух; в это время все
харчевни и закусочные были переполнены, ибо ханбалыкцы щедро вознаграждали себя
за смирение, проявленное при вкушении завтрака, и найти свободное место
почиталось за удачу. – Потом – на воздухолетный вокзал, встретим твоего
напарника. Но сначала я должен тебе показать кое–что интересное. Ты, наверное,
и не слышал даже.
1 Ютаями и Китае спокон веку называли евреев. Ютай, или, полностью,
ютайжэнь, – это, несомненно, в первую очередь транскрипционное обозначение.
Однако оно может одновременно читаться и по смыслу. Первый иероглиф значит "все
еще", "несмотря ни на что", "вопреки", "по–прежнему". Второй употребляется в
китайском языке крайне часто и входит, например, составной частью в такие
известные слова, как "тайфэн" (в японском чтении "тайфун") – "великий ветер".
Третий же иероглиф – это "человек", "люди". Таким образом, в целом "ютайжэнь"
значит: "как ни крути – великий народ" или, если выразиться несколько
по–ютайски, – "таки великий народ".
– Да, в Ханбалыке перемены поразительные. Так много нового...
– Ну... да. Помнишь усадьбу. Ли? Ну тут недалеко, на Дашаларе? О! Там
теперь появилось удивительное место. Нет–нет, не скажу, ты сам увидишь и все
поймешь. Так что допиваем чай и – вперед.
Полог откинулся, и в чайную вошли, весело переговариваясь, несколько
преждерожденных в официальном платье – по виду служащие какого–то близлежащего
управления. Приближался обеденный час, и в чайной "Жасмина аромат" становилось
все более оживленно.
Богдан Рухович Оуянцев–Сю
Апартаменты Богдана Руховича Оуянцева–Сю,
21–й день первого месяца, отчий день,
вечер
Главный цензор Александрийского улуса, Великий муж, блюдущий
добродетельность управления, мудрый и бдительный попечитель морального облика
всех славянских и всех сопредельных оным земель Ордуси Мокий Нилович Рабинович
вместе с вернувшейся под отеческий кров на зимние каникулы дочерью, юной
красавицей Ривою, вечерком отчего дня заехал к Оуянцевым–Сю на улицу Савуши1
запросто, почайпить. Давние дружеские отношения между сановником и его
непосредственным подчиненным позволяли это делать без напряжения и без задних
мыслей, каковые порой еще приходят, когда сослуживцы, пребывающие в явственном
должностном неравенстве, принимаются вдруг ходить дружка к дружке трапезничать
да семейничать по–всякому: мол, а чего хочет, коли зовет? а на что
рассчитывает, коли едет? Сей этап, ежели он и мелькнул когда в отношениях между
Богданом и Мокием Ниловичем, давно остался в прошлом; Рабиновичи и Оуянцевы–Сю
много лет уж дружили домами. Вот только супруга Мокия Ниловича, Рахиль
Абрамовна, не смогла на этот раз последовать за мужем к хлебосольным Оуянцевым;
с молодости учительница Божьей милостью, последнее время она то и дело
пропадала в командировках, распространяя бесценный опыт, накопленный за
тридцать с лишним лет преподавания в начальных классах по несчетным школам
Ордуси. Во вторницу она отбыла в Надым по приглашению тамошней городской палаты
народного образования, а нынче, часов, как прикидывал Великий муж, этак пять
назад, вылетела рейсовым воздухолетом в Жмеринку, где более двух с половиною
веков назад обосновался ее род (видно, оттого–то Раби Нилыч по рассеянности и
называл иногда затруднительные положения жмеринками).
1 Как уже упоминалось, дом Богдана располагался на улице Савуши,
названной именем древнего богатыря–степняка, как раз напротив знаменитых
александрийских Островов. Известно, что Савуша, как и множество других ордусян,
выполнявших по зову сердца свой интернациональный долг, участвовал в
гражданской войне в Византии на стороне законного православного императора
Иоанна Кантакузина и геройски пал в 1345 году в бою прошв византийских
сепаратистов и активно поддерживавших их деньгами и прямой агрессией латинян. В
нашем мире Папа Климент VI в 1343 году призвал всю Европу к крестовому походу в
поддержку прокатолических противников Кантакузина; вероятно, нечто в этом роде
происходило и в раннеордусскую эпоху.
В канун лунного Нового года и несколько дней после оного транспорт
Ордуси трудится с удвоенной нагрузкою. Так уж исстари повелось–сложилось: Новый
год христианский, с елками да пенистым "гаолицинским" – он больше для
молодежных радостей, с танцами да лирическими приключениями, а те, кто
постарше, проводят его обычно с возлюбленными наедине (особливо если взрослые
детки в отъезде или увеселяются со сверстниками); а вот Новый год лунный –
здесь уж по древнему ханьскому обычаю большие семьи собираются под одною
крышей, хоть по двадцать человек, хоть по сорок... Есть, конечно, и иные Новые
года (вот Наврузбайрам, к примеру), их тоже отмечают всякий особо; Господь
милостив, праздников много в Ордуси, а всей работы не переделаешь и всех денег
не заработаешь, главное – чтобы жизнь в охотку шла. И Мокий Нилович назавтра
собирался с дочкой в полет в родную Хайфу, на всю седмицу, а Рахиль Абрамовна,
погостевав денек у своих в канун празднества, должна была аккурат перед самым
двадцать четвертым днем месяца с мужем воссоединиться на средиземноморском
бреге; дом мужа – это святое. Недаром еще великий Учитель наш Конфуций
говаривал: "Если человек лишен человеколюбия, то что ему ритуалы? Если человек
лишен человеколюбия, то что ему музыка?"'
Еще несколько дней назад Богдан тоже уверен был, что на праздник сможет
выбраться с женою вместе к родителям, в Харьков, – но тут, как гром средь
ясного неба, как сладкая роса2 на скромно трудящееся поле, пало на него
приглашение к императорскому двору на празднование удивительного двойного
юбилея.
1 "Лунь юй", III: 3.
2 Сладкая роса (гань лу) – древнекитайский синоним того, что мы
называем манной небесной, подарком судьбы и пр. Одним из бесчисленных титулов
Будды в китайском буддизме является выражение "Ганьлу–ван" – "Князь Благодати",
что дословно переводится как Князь Сладкой Росы.
Фирузе страшно гордилась мужем и всячески пыталась нынче днем
втолковать маленькой Ангелине, какая честь оказана их семье. После она
утверждала, что та вполне ее поняла...
Поглядели, умиляясь, на мирно спящую Ангелину. Перешли к столу.
Потолковали о погодах, потолковали о видах на озимые урожаи, потолковали об
увидевших свет в последние месяцы шедеврах изящной словесности и каллиграфии.
Все, как подобает просвещенным людям.
Перешли к вопросам более насущным.
– Не тушуйся, Богдан, – говорил Мокий Нилович, аккуратно промокая
носовым платком лоб, слегка запотевший от обилия выпитого горячего чая. –
Ханбалык посмотришь... Эх, красивый городище... Величавый!
– Неловко, Раби Нилыч, – отвечал Богдан. – Несообразно... Я еду, а вы,
начальник мой прямой, – нет. Что ж вас–то они не пригласили?
Раби Нилыч улыбнулся добродушно и так широко, что даже косматые брови
его, казалось, еще больше встопорщились и слегка задрались кверху.
– Говорю ж тебе – не тушуйся. Заслуги твои перед империей неоспоримы. А
я на своем веку везде побывал, все повидал. И дворцы, и чертоги. Мы ж с
повелителем всего, что меж четырьмя морями1, почитай, одногодки, первый раз
видались чуть не четверть века назад, а последний – когда в числе прочих вновь
назначенных улусных главных цензоров я ко двору представляться ездил и от него
подтверждение на должность получал... Хороший он. Человеколюбивый. Тоже
постарел, наверное... Ты, главное, успей там поглядеть поболе. Смену караулов у
центральных врат обязательно подгадай застать. В Запретном городе исстари
Восьмикультурная Гвардия дежурит, так в веках повелось. Молодцы все на подбор,
из маньчжур обязательно. Так когда, скажем, стражей из Полка славянской
культуры сменяют стражи Полка культуры, к примеру, тибетской – то–то радость,
то–то загляденье! Народ загодя сбирается...
1 [То, что между] четырьмя морями (сы хай) – устойчивое, возникшее
еще в глубокой древности китайское обозначение всего известного материкового
мира.
– По телевизору видел, – солидно кивнул Богдан. – Внушает.
– Разве по телевизору прочувствуешь, как они шаг–то печатают? Эх... –
Раби Нилыч мечтательно уставился в пространство, на какое–то время, видимо,
погрузившись в сладостные воспоминания молодости.
Фирузе и Рива по ту сторону большого круглого стола меж тем
перешептывались о чем–то своем, о девичьем.
– А я, честно сказать, если бы меня позвали, не порадовался бы, –
вернулся к действительности Мокий Нилович. – Стар стал, торжественные эти
собрания не по силам. Лучше уж домой, к батьке Нилу в Хайфу... Соскучился – сил
нет! Сколько уж лет не был, все недосуг, недосуг... И главное, как человек
устроен сообразно: пока сила есть, так оно и ништо, а вот как дряхлеть
начинаешь и пользы от тебя становится – с гулькин нос, так и ты от дел своих
нескончаемых вроде как в душе своей отрешаешься, неважны они тебе становятся,
хотя, казалось бы, еще год назад без них и жить не мог, во сне не жену и не
дочку, а бумажки свои видел... А теперь чуть глаза закроешь – так будто наяву:
море, сикоморы, тамариски... пальмы ветвями трясут на ветру... Эх! По весне–то
на Вербное, глядишь, не вербой тутошней, а, ровно в детстве, пальмой
размахивать стану...
Фирузе, как ни была увлечена воркованием со своей молодой подругою, –
услышала.
– Это вы точно подметили, Мокий Нилович, – подхватила она. – Богдану и
впрямь, верно, дела снятся. Особенно когда отчетность мучит... Непременно под
Чуньцзе худеет, бледнеет, а чуть заснет – пальцами так щекотно мне по животу
шевелит, будто по клавиатуре компьютерной, и приговаривает, не просыпаясь: где
я сохранил файл июньского отчета? Ну где?
Все дружно засмеялись: Богдан – чуть принужденно, Рива – сверкнув в
сторону Богдана очами и слегка покраснев (видно, невольно представив себе сию
супружескую ночь во всей красе), Мокий Нилыч – с пониманием. Фирузе – громче
всех.
Богдан насупился, вконец смутившись.
– Ты не шути этим, Фира, – сказал он строго. – Какие тут шутки. Дела и
материалы в порядке содержать – это же не самоцель, не бюрократизм варварский.
В прежние времена, говорят, бывало так и у нас: не важно, что за бумажками
стоит, что скрывается, лишь бы сами бумажки все были одна к одной, дабы комар
носу не подточил. Не столько делами люди занимались, сколько гладкостью
документальной. А так – сама прикинь: мы ж таким манером историю пишем.
– Золотые слова, – размашисто покивал Мокий Нилович. – В точку.
– Минфа! – задорно ввернула Рива, явственно ерничая, и опять сверкнула
на Богдана взглядом.
– То–то и оно, дочка, минфа! – серьезно подтвердил Великий муж. –
Богдан Рухович – человек ответственный. В Цветущей Средине еще когда было
учреждено, чтобы между предметом или событием, объективно существующим, и его
отображением информационным – на бамбуковой ли дощечке, на бумажном ли листу,
на диске ли жестком – было полное и предельно возможное соответствие. Про
выпрямление имен слыхала? И об историках будущего Богдан правильно дал понять.
Им в своем веке двадцать каком–нибудь про наши времена диссертации защищать – и
горюшка не будет: что на самом деле случалось, то все записано во всех
подлинных подробностях, а чего не было – про то и сказу нет...
– Да я же не спорю, – с готовностью сдалась верная Фирузе. – Только
жалко мне его очень.
– Ты не жалей, ты гордись им, – посоветовал Раби Нилыч.
Фирузе вздохнула:
– Одно другому не мешает... Мне порой кажется, что для жены это вообще
одно и то же. Если мужем гордиться не из–за чего – так и жалеть его причины не
найдешь...
– А я, – заявила Рива, – когда замуж выйду, ни под каким видом не стану
унижать своего избранника жалостью!
– Эка! – сказал Мокий Нилович. – Вот еще новости!
– Отчего же сразу унижать, милая? – негромко спросила Фирузе.
– Ну как же! – Рива дернула плечиком, затянутым тонкой тканью яркого
шелкового халата. – Это дуцзи всяких можно жалеть, а не мужчину, с которым...
ну... – Она опять покраснела.
– А вот скажи–ка нам, дочка, кто такие есть дуцзи? – с некоторой
суровостью (вполне, впрочем, напускной) велел Мокий Нилович.
Рива чуть нахмурила лоб.
– Слепые, без рук или без ног, умственно расслабленные... – без особой
уверенности перечислила она.
– А мужчина, когда своим делом сильно увлечен, на все остальное
обязательно умственно расслаблен, – сказала Фирузе. – Поверь моему слову,
Ривонька.
Юная красавица хотела, видно, возразить и вдруг осеклась, как бы что–то
припомнив.
– А и правда... – пробормотала она изумленно. – Ой, правда!
– А тебе–то откуда знать? – насторожился Мокий Нилович.
– Мало ли... – несколько смешавшись, ответила Рива.
Старый цензор поглядел на нее пристально – как, бывало, в кабинете
своем на проштрафившихся подчиненных глядывал. Насквозь.
– Да ты не замуж ли собралась? – несколько, на взгляд Богдана,
нетактично осведомился он.
Рива замахала руками:
– Вот еще!
– Смотри, дочка, – густо проговорил Мокий Нилович. Повернулся к
Богдану. – Поверишь ли, еч, она на своей обсерватории, я так понимаю, ухажера
нашла!
– Да будет вам, папенька! – На этот раз Рива Мокиевна покраснела так,
что едва слезы не навернулись, и на миг растерянно глянула на Богдана
исподлобья – тут же, впрочем, отведя взгляд.
– Нет, ты уж соизволь просветить меня, старика, на сей немаловажный
счет, – сказал Великий муж. – Что, скажешь, не прилетают тебе письма чуть не
каждый день?
– Ну так что с того?
Сановник снова повернулся к Богдану.
– Я–то, дурень, думал, она в Тибете и впрямь астрофизике обучается... –
начал он.
– А то нет! – перебила Рива. Мокий Нилович и бровью не повел.
– То есть обучается, конечно, зимнюю–то сессию без единой помарочки
сдала, что да, то да. Директор училища при обсерватории весьма девочкой
доволен, звонил мне... Но образовался, вишь ты, у нее там помимо прочих успехов
и отличных оценок еще и верный рыцарь, да не наш, не ордусянин, а из иноземных.
Как его... Абу... Али... кто–то ибн чей–то...
– Вадих Абдулкарим аль–Бакр бен Белла, – без запинки, не то что список
увечностей, отбарабанила Рива.
– Во–во. И как только запомнила...
– Папенька! – с неподдельным возмущением воскликнула Рива. – Ну разве
же можно быть таким дремучим националистом?!
– Ишь, слов каких нахваталась, – сварливо произнес Раби Нилыч, но глаза
его искрились от гордости за дочь: какая взрослая! какая самостоятельная в
мыслях и поступках!
– Он француз...
"Опять француз", – уныло подумал Богдан.
– ... Из алжирской провинции, очень талантливый, а наши телескопы, и
оптические, и радио, ведь самые большие в мире! Для него такая радость к нам
попасть! Вот! – Она сунулась левой рукою в широкий правый рукав, вынула оттуда
фотографию.
На фото в два ряда, один ряд повыше другого, на фоне поднесенной едва
ли не к зениту титанической чаши удивительного прибора для изучения небесной
Веселенной – на заднем плане просматривались подернутые дымкой ледяные зубцы
дальних хребтов – позировали девять человек: четыре девушки и пятеро молодых
людей. Риву сразу можно было узнать, она явственно была самой красивой даже на
этом небольшом любительском снимке, хоть качество его не могло передать всей
прелести ее лица, а теплая меховая одежда прятала ее изящную фигурку; слева от
нее стоял, сладко улыбаясь, молодой усатенький араб в неумело наброшенном
полушубке.
– Вот наша группа... Вот он среди нас всех... – как–то неубедительно и
оттого несколько косноязычно пояснила смутившаяся девушка.
– И стоят рядом, – констатировал Мокий Нилович. Рива всплеснула
свободной рукой. – И фотокарточку с собой носит...
– Папенька! – едва не плача, взмолилас
...Закладка в соц.сетях
