Жанр: Детектив
Евразийская симфония 6. Дело судьи ди
... листать
последний выпуск журнала "Ордусский строитель", извлеченный из небольшой, но
пухлой дорожной сумки. Богдан не удержался, заглянул на страницу. "При
повышенной же пересеченности пустынной местности проходимость данной
модификации экскаваторов „А–377" и „А–377/2" начинает уступать моделям,
разработанным... " Богдан отвел взгляд. Увлекательное чтение, вероятно, – но не
для всех.
Под ровный, приглушенный на крейсерском ходу лайнера гул турбин Богдан
наконец и впрямь задремал.
Ему успел привидеться странный сон.
Жанна не снилась Богдану, пожалуй, с Соловков – да и та какие это были
сны; а вместе с Фирой он ее вообще никогда не видел, только наяву, в самом
начале. А тут они, ровно две подружки–не–разлей–вода, сидели в каком–то
незнакомом Богдану маленьком, явно очень ухоженном садике, под грушевым
деревом, и оживленно, озабоченно что–то обсуждали. Но стоило появиться Богдану
– именно так и он ощутил: минуту назад его не было, и женщины беседовали свои
беседы, а тут он как бы вошел и прервал их, – они умолкли и, подняв невеселые
взгляды, выжидательно, даже, пожалуй, требовательно, уставились на мужа.
Конечно, формально срок брака с Жанной давно истек – но Богдан все равно ощущал
ее своей женою, и так, наверное, будет всегда. Ушедшая, да, незнаемая теперь и
до скончания дней – но: жена. А тут Фирузе и Жанна сидели рядышком на кошме,
расстеленной на травке под цветущей грушею, и смотрели прямо в душу – и Богдан
не понимал, чего они от него ждут. Только сердце ныло. Казалось, если уразуметь
сейчас, что он должен для них сделать, то все вернется, семья воссоединится
сызнова, морок пройдет, как ночь, – и всю оставшуюся жизнь они будут вот так же
отдыхать под грушевым деревом втроем, а кругом будут звенеть голоса детей... Их
детей. Сыновей и дочек Оуянцевых–Сю.
И вдруг откуда–то появилась третья дева. Богдану, грешным делом, по
первости показалось было, что это Рива, – но он сразу понял" что дочь Раби
Нилыча тут ни при чем, вошедшая была явной ханеянкой, хотя и не менее юной и
грациозной. И потом, Рива была веселой, задорной и раскованной студенткой,
Богдану ли не помнить после вчерашнего чаепития, – а появившаяся дева была
томной и очень, очень печальной. Она медленно, мелко ступая, подошла к
по–прежнему сидевшим рядышком женам Богдана и остановилась, полуобернувшись к
нему и умоляюще глядя на него из–под тонких, тщательно выщипанных и
насурьмленных по дворцовым обычаям Цветущей Средины бровей.
"Помоги ей", – хором сказали Фирузе и Жанна.
Богдан уж и сам сообразил, чего от него тут хотят. Да только вот...
"Как помочь? – крикнул он. – Как? Я не понимаю, скажите толком!"
И тут он резко, словно его толкнули, проснулся.
Наверное, его и вправду слегка толкнули; во всяком случае, рядом с ним,
по проходу между креслами, торопливо шли люди. Один за другим, вплотную,
сосредоточенно и мрачно. От их видавших виды халатов ощутимыми волнами
раскатывались запахи: дым костров и пыль привалов, тревога и нечистота.
Это были едва не опоздавшие взять билеты паломники.
– Что угодно драгоценным преждерожденным? – издалека, еще от самого
перехода в пилотскую кабину заулыбалась им выскочившая навстречу
бортпроводница, всполошенная неожиданным появлением явно что–то задумавших
людей и пытаясь приветливостью и предупредительностью хоть как–то приглушить,
притормозить их непонятную, но почему–то явственно опасную решимость.
Вотще.
Прежде чем кто–либо успел хоть что–то сообразить – и уж подавно,
сделать, – двое из вошедших (покоренастее да поматерее с виду) остановились над
креслами мирно посапывающих упитанных новых французских, пропустили одного из
своих – длинного, тощего, в очках – вперед, а последнего, четвертого оставили
позади и отработанным, почти невидимым от стремительности движением накинули на
их пухлые короткие шеи четки, тут же их туго стянув. Явственно раздался жуткий
двойной хрип. Богдан отчетливо видел, как над спинками кресел судорожно
запрыгали руки несчастных: те, ничего не понимая спросонок, несколько мгновений
пытались освободиться от внезапного удушья – но пахучие паломники держали
крепко, не вырвешься. Руки опали. Очкастый же – он прикрывал душителей с
передней стороны прохода от замершей в испуге бортпроводницы и, можно полагать,
от внезапного появления кого–либо из пилотов – и еще один, вставший сзади,
буквально в шаге от Богдана, столь же слаженными, одновременными движениями
выдернули из рукавов маленькие бритвенные лезвия и поднесли себе к голым
жилистым шеям.
Профессиональная память не могла подвести минфа. Лицом к нему, цепко и
настороженно водя глазами, – не шевельнется ли кто–то из сидящих? – в полутора
шагах от него стоял ухажер Ривы Рабинович. Бритва, жутко и хищно отсверкивая в
горизонтальных лучах солнца, медленно тонущего в серо–розовой дымной полосе
безмерно далекого горизонта, буквально впивалась ему в шею; Богдану показалось,
что он видит проступившую на смуглой коже капельку крови.
"Хорошо, что Фира с девочкой уже на земле, – пронеслось в голове у
совершенно сбитого с толку Богдана. – Как хорошо... "
Больше никаких мыслей пока не появлялось.
Тот, кто показался Богдану знакомым, подал наконец голос:
– Я настоятельно прошу сохранять полное спокойствие. Воздухолет
захвачен, но вам ничто не грозит. – Он говорил почти без акцента; лишь какая–то
особая гортанность и певучесть речи выдавали то, что русское наречие ему не
родное. – Если кто–то попытается нам помешать, мы все немедленно покончим с
собой и эти двое преждерожденных, – не отрывая взгляда от сидящих в салоне, он
чуть качнул головой в сторону полузадушенных французов, – тоже могут
пострадать.
Усманов, оставив недопитый чай и выронив журнал, уже вставал медленно и
грозно из кресла – но, услышав, что речь идет о по меньшей мере четырех жизнях,
покорно опустился обратно. Бортпроводница, белая как рисовая бумага, изваянием
застыла в переднем конце салона. Сзади зашевелились великобританцы – рука
молодого араба дрогнула возле горла, и он, напрягаясь, на всякий случай почти
прокричал, сбиваясь, ту же речь по–аглицки.
– Эти двое, – он снова перешел на русский, а глаза его шарили, шарили
по салону, ловя каждое движение, – сами не местные. Мы тоже не местные. Они
похитили ценную вещь. Мы хотим ее вернуть. Когда мы ее вернем, все закончится.
У бортпроводницы подогнулись колени, и она помертвело опустилась на
краешек в первом ряду.
– Ни хрена себе, нравы, – пробормотал Усманов. И громко спросил: – Чай
допить можно?
От резкого, неожиданного звука человеконарушитель и впрямь чуть не
зарезался.
– Можно, – проговорил он, отерев пот. Усманов снова взялся за свою
пиалу и раскрыл журнал.
Богдан коротко обернулся: великобританцы, затаив дыхание, смотрели во
все глаза. Они и не думали шевелиться. Вновь перевел взгляд на
человеконарушителей. "Как дети, право слово, – подумал минфа. – Что ж...
молодая нация, молодая религия... дети и есть. – И сам же засомневался в полной
справедливости своих выводов. – Конечно, культурное своеобразие нельзя
недооценивать. Вот, скажем, взять такие базовые понятия, как дао и шариат. Что,
казалось бы, между ними общего? А на русский могут быть переведены одним и тем
же еловою путь... "
"А каков в данном положении мой путь?".
Вмешаться?
Не хватало еще, чтобы на совести повисли и эти самочинные смерти.
Один из тех, что четками обездвижил сидящих французов, наклонился и
что–то быстро и нервно заговорил по–арабски. Замелькали непонятные "аль" и
"эль" – и еще, чуть ли не через два слова на третье, какая–то "кирха".
Отчетливо, различимо – говоривший упирал на это слово, произносил его
настойчиво и громко. "Вот новый сюрприз, – подумал Богдан, так и не понимая
еще, что ему делать. – Чтобы мусульмане о какой–то кирхе так беспокоились... "
И тут прозвучала знакомая фраза, Богдан слышал ее от бека и по–русски, и
по–арабски не раз: "Ва инна хезболлах хум аль–галибун!"
"Это прямо из Корана, – сообразил Богдан. – „Воистину те, кто привержен
Аллаху, станут семьей, которая победит!" Хезболлах... приверженцы Аллаха или
как–то так, да... Бек Кормибарсов, помнится, говорил, что по Корану так
называются люди, связанные друг с другом и с Аллахом обязательством
взаимопомощи. Что же это творится, святые угодники? И при чем тут кирха?"
Полупридушенные французы отчаянно замотали головами на оплетенных
тугими четками шеях и залопотали перепуганно и недоуменно. Не надо было и язык
знать, чтобы понять, о чем они лопочут; мало ли бесед с заблужденцами имел на
своем веку Богдан (без применения подобных мер воздействия, разумеется), мало
ли он слышал, как человеконарушители все отрицают. Не знаю, не видел, не
слышал, ни при чем я тут, вы что–то путаете, преждерожденный начальник...
Усманов досадливо отбросил журнал.
– Не могу читать, – сказал он шепотом. – Кулаки чешутся.
– Не надо, – так же тихо ответил Богдан.
– Понимаю, что не надо. А чешутся, шайтан... Сколько раз я летал – а
первый раз такое.
"И не только с Усмановым", – подумал Богдан с академичной
отрешенностью. Последний – зато совсем уж запредельный – случай подобного рода
случился третьего июля шестьдесят второго года1, почти сорок лет назад.
Буквально через четыре часа после того, как было объявлено о предоставлении
бывшей алжирской колонии широкой автономии и прав, равных правам метрополии, –
некоторым, как всегда бывает, и этого оказалось мало, – девятнадцатилетний
алжирец, крайне недовольный какими–то пунктами манифеста (он оставил письмо, но
Богдан, конечно, не помнил деталей, все это было слишком далеким от его
служебных обязанностей), на угнанном в руанском аэропорту одноместном
спортивном воздухолетике протаранил, пожертвовав собой, Эйфелеву башню... Весь
мир тогда был просто в шоке.
"А между прочим, – похолодев от мрачных предчувствий, вспомнил Богдан,
– Рива ведь сказала, что этот парень – тоже алжирец... "
1 Ван Зайчик, как всегда, очень многозначителен даже в мелочах. В
нашем мире именно в этот день Франция, раздираемая внутренними противоречиями и
не выдержав тягот гражданской войны, официально признала полную независимость
Алжирской Республики. Вскоре первым лидером нового государства стал идеалист и
друг тогдашнего СССР беи Белла, провозгласивший курс на построение социализма.
В 1965 году бен Белла был отстранен от власти.
Пресвятая Богородица! Что ж это творится на Божьем свете!
Разговор "не местных" между тем, похоже, зашел в тупик. Задававший
новым французским свои яростные вопросы коренастый яростно, хрипло дышал, то
стягивая четки потуже, то слегка распуская. Сидящие сипели и не даже пытались
рыпаться. Их обыскали. И ничего не нашли, как Богдану отчего–то и ожидалось.
Дело было плохо.
– Эль багаж! – вдруг гаркнул тот, что в очках. – Эль багаж, Аллах
акбар!
"Как по–русски прозвучала последняя часть фразы, – мельком подумал
Богдан. – Вроде в Бога душу... Все ж таки все люди – братья, как ни крути".
Душитель просветленно распрямился и что–то шепнул предполагаемому
Ривиному знакомцу на ухо. Тот кивнул.
– Всем оставаться на местах, – сказал он и тут же перевел сказанное на
английский. Потом продолжил: – Нам необходимо осмотреть вещевое отделение
салона.
"Вот о вреде разобщенности, – подумал Богдан. – У нас вещник один на
весь воздухолет. Там этот номер не прошел бы... "
Ближайшего к проходу нового французского коренастый дернул вверх за его
узду – тот, взмахнув руками, вослед четкам шатко вскочил. Ривин знакомец, не
отнимая бритвы от горла, посторонился. Так, держа за узду сзади, безропотного
упитанного – теперь, присмотревшись, Богдан ясно видел, что он не упитанный, а
просто–таки жирный, особенно в сравнении с ведшим его жилистым
человеконарушителем, – и повели через весь, салон назад, в вещник. И Богдан, и
Усманов как по команде обернулись на великобританцев – не кинется ли кто, не
дай Бог, на помощь. Нет, только смотрели.
Через десять минут ушедшие вернулись. В ответ на вопросительные взгляды
сообщников душитель лишь отрицательно качнул головой.
Ситуация стала совсем глухой.
Ничего не ведающий воздухолет стремительно приближался к Улумуци. До
посадки оставалось чуть более получаса.
"Сейчас потребуют изменить курс, чтобы удрать, – подумал Богдан. – А
это уже ни в какие ворота... И впрямь кого–нибудь недосчитаемся из них. – Он
вздохнул с покорностью судьбе. – Придется разруливать. Только бы в первый
момент с перепугу не зарезались... и не придушили тех... "
– Вадих Абдулкарим, – негромко позвал он на пробу. "Если я обознался
все–таки, он меня просто не поймет".
Молодой араб понял. Если бы Богдан вдруг ткнул ему в живот стволом
ружья – и то, верно, его реакция не могла быть резче. Он дернулся. Глаза его
расширились.
– Откуда... откуда вы меня знаете?
– Мы все знаем, – привычно ответил Богдан и, поднявшись, достал из
кармана порток золотую пайцзу. Повысил голос, чтобы его было слышно на весь
салон. Понуро сидящая, вконец расстроенная бортпроводница слегка воспрянула, и
глаза ее загорелись надеждой. – Я срединный помощник Управления этического
надзора Богдан Оуянцев–Сю. – Спрятал пайцзу обратно. – Давайте не будем
нервничать. Пожалуйста, уберите свои бритвы и отпустите этих французских
преждерожденных. По–моему, вы ошиблись и сами это уже поняли, да вот не знаете,
как теперь быть.
Бен Белла, справившись с потрясением, торопливо забормотал по–арабски,
видимо переводя озадаченным сотоварищам слова Богдана. Те на миг смерили
Богдана испытующими взглядами, потом переглянулись.
Сидящий Усманов тоже снизу вверх глянул Богдану в лицо. Кривовато
усмехнулся.
– Ну вы, блин, даете, – сказал он одобрительно.
– В Танском уголовном уложении, – по–прежнему громко и словно бы читая
лекцию первогодкам, начал Богдан, – под сенью предписаний коего Цветущая
Средина живет еще с восьмого века по христианскому летосчислению, а мы,
александрийцы, несколько меньше, но тоже давно, в статье сорок восьмой сказано
совершенно недвусмысленно: буде один варвар совершит преступление против
другого варвара, то, ежели они одного племени, решают дело по законам их
собственных обычаев, а ежели они разных племен – наказание всегда определяют
согласно законам и установлениям великого Танского государства. Варварами в ту
пору именовали всех людей, не принадлежащих к ханьской культуре. Уж не
обессудьте, из песни слова не выкинешь... Сейчас мы предположительно имеем
человеконарушение, и преступники и жертвы коего предпочитают говорить
по–арабски. Кроме того, двое потерпевших, на мой взгляд, относятся к новым
французским, а как нам стало известно из неофициальных источников, по крайней
мере один из человеконарушителей тоже является подданным Французской
республики. Я прав, вы все из Франции?
После долгой паузы кивнул сначала бен Белла, а потом и его подельники.
Сидящие полупридушенные лишь что–то угукнули невнятно, но явно утвердительно –
кивать им было трудновато.
– Следовательно, и преступники и жертвы принадлежат к одному племени.
Так что разбираться тут не нам. С другой стороны, ничего по–настоящему тяжкого
пока не случилось и не совершилось. Никто не пострадал, никто не понес
материального ущерба. Что же до ущерба морального, то не нам решать, какое
возмещение тут потребно, ибо мы совершенно не представляем себе сути дела. Двое
мирных французов продолжат свой путь и сойдут с воздухолета там, где и
намеревались. Четверо же французских человеконарушителей сойдут после первой же
посадки, но французские власти будут оповещены о их непристойном поведении
незамедлительно. Причем, поскольку я следую в Ханбалык и могу завтра же увидеть
непосредственно французского посла в Цветущей Средине, я беру это на себя. Так
будет просто быстрее, чем пытаться это сделать отсюда, из Улумуци. Драгоценную"
бортпроводницу я попрошу пройти в пилотскую кабину и попросить подготовить к
нашей посадке наряд вэйбинов, которые от моего имени выдворили бы этих молодых
людей с территории Ордуси через ближайшую границу, отнюдь не чиня им
какого–либо вреда или унижения. Всех устраивает такое решение? – Он обвел
взглядом присутствовавших.
Стало тихо.
"О, зоус ордушэнс!" – отчетливо пробормотал сзади кто–то из
великобританцев.
Бен Белла первым опустил бритву.
Бортпроводница вскочила и резвой газелью унеслась в пилотскую кабину –
только ее и видели.
С шей новых французских сняли наконец душные четки, и освобожденные
как–то очень одинаково завертели головами, словно бы проверяя, целы ли шеи, и
принялись тереть их и массировать пальцами, на которых, как ни в чем не бывало,
игриво полыхали перстни. Однако, чуть им полегчало, они начали проявлять
признаки недовольства: сначала угрюмо переглянулись, потом побормотали
по–французски немного, и, наконец, один – тот, кого водили предъявлять багаж, –
высказался на сносном русском:
– Это несправедливое решение! Я имел нанесение телесного ущерба и
морального унижения! Тут вытворяется произвол!
Богдан, уже начавший было размышлять над тем, рассказывать ли Риве при
встрече о том, какими шалостями занимается на зимних каникулах ее молодой друг
и, так сказать, однокашник, снова встал.
– Хорошо. В ваших словах, – он холодно улыбнулся еще дрожащему, но на
глазах наполняющемуся самоуверенностью (весь мир мне должен!) толстяку, – есть
определенный, говоря по–французски, резон. В таком случае вы оба, как и те, кто
на вас напал, покинете воздухолет в Улумуци и вплоть до выяснения всех
обстоятельств будете вместе с ними задержаны под стражей в этом замечательном
городе посреди одной из самых живописных ордусских пустынь. Обвинение в краже,
предъявленное вам вашими французскими соплеменниками, конечно, голословно, но
власти вашей прекрасной белль Франс, – он опять улыбнулся, – наверняка захотят
досконально во всем разобраться. Должен предупредить, однако, что в связи с
праздничной перегрузкой воздушного транспорта ваши власти смогут забрать вас на
родину для начала расследования только по окончании торжеств – через
седмицу–полторы.
Новым французским все сразу стало окончательно ясно. Как и следовало
ожидать, второе предложение Богдана им понравилось куда менее первого – и более
возражений с их стороны не поступало.
А человеконарупштели – угрюмые и опустошенные непонятной окружающим, но
очевидной неудачей – один за другим прошли в задний конец салона и в полной
потерянности расселись там прямо на полу в ожидании посадки. В них словно бы
погас какой–то огонь. Какая–то надежда умерла.
Судя по мгновенно проступившей на их аскетичных лицах отрешенности, они
принялись беззвучно беседовать с Аллахом,
Бен Белла задержался возле Богдана молчал мгновение, а потом сказал:
– Спасибо.
– Считал бы ты лучше звезды, мальчик, – тихо ответил Богдан.
Бен Белла вздрогнул, а потом опустил взгляд. Неловко постоял у кресла
Богдана; казалось, ему хочется сказать что–то еще. Но он не сказал.
– Они правда воры? – спросил Богдан, поняв, что юный араб все же
предпочел отмолчаться.
– Получается, что нет, – ответил бен Белла после паузы. Вздохнул. –
Похоже, ошибка... А может, и хуже, может, нас подставили...
Богдану показалось, что вот сейчас молодой араб наконец разговорится.
Но тот умолк. Постоял еще мгновение, тяжело повернулся и пошел к своим.
– Вадих, – позвал Богдан.
Молодой араб обернулся:
– А?
– Скажи мне, зачем мусульманину кирха?
– Какая кирха? – искренне удивился бен Белла.
– Вот и я думаю, какая... – сказал Богдан.
– Я вас не понял, – сказал человеконарушитель. И тут в глазах у него
что–то мигнуло: он понял. У него побледнели губы. Он резко отвернулся от
Богдана и, изо всех сил стараясь идти как ни в чем не бывало, удалился назад.
"Он понял, какое из его слов я услышал как знакомое мне „кирха", –
подумал Богдан. – На самом деле говорил–то он, верно, совсем и не про кирху...
И он очень недоволен, похоже, даже испуган тем, что я услышал это слово. Но я
точно слышал: кирха. Кирха, хоть тресни". А потом он вспомнил: Рива сказала еще
одну вещь. Будто Вадих утверждал, что будет жить с нею в одном государстве. "Ну
нет, – подумал Богдан. – Таким подданство давать – себе дороже... "
Только сейчас у него начался озноб. Спокойствие и уверенность, с
которыми он погасил чреватый Бог знает какими осложнениями конфликт, дорого ему
дались.
– Красиво, – шепнул, наклонившись к нему, бравый Усманов. – Но если бы
мы так дороги строили, как вы законы толкуете, они бы никогда не дошли туда,
куда надо. Только извивались бы то влево, то вправо... куда строителю
заблагорассудится.
– Ошибаетесь, еч, – ответил Богдан. И голос у него только теперь начал
дрожать. Минфа вдруг осип. Пришлось откашляться, но даже это не помогло. Богдан
снял очки и принялся тщательно их протирать. "Как хорошо, что Фира сошла в
Ургенче", – в сотый раз подумал он. – Они проходили бы так, чтобы никто не мог
случайно попасть под едущие по ним повозки. Только если уж сам очень
постарается.
Гул турбин стал глуше, и пол принялся аккуратно проваливаться.
Воздухолет пошел на посадку.
Баг и Богдан
Ханбалык, воздухолетный вокзал,
22–й день первого месяца, первица,
около шести часов вечера
– А вот и ты, драг еч! Мы уж беспокоиться начали. Надо же: воздухолет
опоздал. Вот что значит – западные воздушные перевозки, "боинги" всякие. Я вот,
например, вовсе не упомню, чтобы наши "емели"1 или "цянь–лима"2 когда–нибудь
опаздывали... Ну да ладно... Сначала о главном. Позволь тебе представить: мой
старинный приятель, чжубу3 Кай Ли–пэн, я тебе о нем рассказывал. Кай, это –
минфа Богдан Рухович Оуянцев–Сю, срединный помощник Управления этического
надзора.
1 Большой знаток русской культуры, X. ван Зайчик, видимо, счел, что
для россиянина идеальным способом перемещения всегда и при любом строе будет
лежание на своей, домашней, привычной, теплой и совершенно покорной печи. Из
доступных переводчикам иных текстов X. ван Зайчика известно, что и
военно–транспортная модификация широкофюзеляжного александрийского тяжелогруза
называлась аналогично – только с несколько большей уважительностью,
подчеркивавшей суровость выполняемых задач. Флагман ордусской транспортной
авиации назывался "Емельян"; существовала также модель, приспособленная для
воздушных стартов ордусских орбитальных самолетов (космических челноков),
называлась она "Мрия Емельяна". Имел ли в виду и учитывал ли ван Зайчик то, что
могучий, самый мощный в мире транспортник стал, таким образом, тезкой
известного в нашем мире Емельки Пугачева, авторам выяснить не удалось.
2 Тысячеверстный скакун (цянь ли ма), то есть скакун, за один переход
преодолевающий 1000 ли, или более 500 километров, – известный образ
древнекитайского фольклора. Не исключено, что тут великий еврокитайский
гуманист снова немножко усмехается: дело в том, что этот же термин, проникнув в
древности из Китая в Корею, во времена несколько более поздние начал (и,
вероятно, продолжает) употребляться в Корейской Народно–Демократической
Республике для обозначения тех, кто в своем служении Родине как бы едет на
тысячеверстных скакунах, а именно передовиков производства: "чёллима"
по–корейски – "ударник социалистического труда".
3 Как предполагают переводчики, это что–то вроде секретарской
должности в управлении.
– Очень приятно, драгоценный преждерожденный Кай.
– Это такая честь для меня, драгоценный преждерожденный Богдан
Рухович...
– Ну что вы! Не надо, не надо, к чему эти лишние церемонии! Мы в
Александрии ведем себя проще: одного поклона вполне достаточно.
– Правда, еч Кай, Богдан Рухович – он хоть и минфа, но стремится к
суровой простоте, верно, драг еч?
– Совершенная правда. Дела человеческие я всегда почитал важнее слов.
– Ну... да. Ведь сказано: "Благородный муж слушает ушами, но видит
сердцем". Надеюсь не разочаровать драгоценного преждерожденного.
– Ну вот и славно... Кстати, драг еч, а чем объясняют задержку
воздухолета? Или там у них так принято, чтобы невовремя?
– И мне, Богдан Рухович, признаться, тоже неловко: ведь я служу как раз
по путноприимному ведомству, а тут такой вопиющий случай!
– Совершенно не о чем беспокоиться, драгоценный преждерожденный Кай.
Ордусские власти к этому не имеют ни малейшего касательства. Даже напротив,
можно сказать, они повели себя в высшей степени человеколюбиво, задержав рейс
ради нескольких паломников... Да и не в задержке дело. Вышло совершенно
чрезвычайное дело. Мне самому трудно поверить, однако же – случилось.
– Да что ж такое, упаси Будда?! То–то я смотрю – ты какой–то
бледноватый, еч.
– А случилось то, что на подлете к Улумуци группа иноземных
преждерожденных, числом четверо, решила свести счеты с двумя другими гокэ.
Прямо в воздухолете. Они накинули на шеи несчастных четки и, как это говорится,
терроризировали их... Не хотелось бы, чтобы этот случай стал достоянием
каких–нибудь пронырливых представителей средств всенародного оповещения. Я с
...Закладка в соц.сетях
