Жанр: Детектив
Евразийская симфония 5. Дело победившей обезьяны
... очки, пригладил волосы и,
поднявшись, решительно шагнул к уже готовящимся взять друг друга за грудки
литераторам.
— Преждерожденный Кацумаха, преждерожденный Хаджипавлов!
Преждерожденные гокэ! Прошу простить.
Честная компания несколько ошалело воззрилась на него.
— Я зашел сюда сегодня немножко выпить, потому что у меня с Цэдэлэ
связаны очень приятные воспоминания юности, — постаравшись улыбнуться как можно
более дружелюбно, начал Богдан и на миг покосился в сторону Кова-Леви; но тот,
в упор глядя на Богдана, не узнавал его.
Ну надо же...
— обескураженно
подумал минфа. Ему очень хотелось спросить профессора, не знает ли тот
чего-либо о Жанне, вернулась ли она во Францию, приступила ли к занятиям,
написала ли свою работу... да вообще — как она чувствует себя, как живет...
Но профессор не узнавал Богдана.
— Так и чего? — растерянно, но уже без неприязни во взгляде прогудел
Кацумаха. — Естественное дело — выпить, а мы-то при чем? Аль угостить хочешь?
— Что вам, собственно, угодно? — холодно осведомился Хаджипавлов.
— Очень удачно, что я вас обоих тут и встретил. Я, видите ли,
уполномоченный Управления этического надзора, — он мимоходом предъявил пайцзу,
— и мне поручено разобраться, кто прав в вашем споре о плагиате. Я несказанно
благодарен счастливому случаю, который свел меня нынче вечером с вами и
который, я надеюсь, позволит без проволочек побеседовать о столь волнующем нас
всех предмете.
Честная компания окаменела. Да и остальные разговоры в буфете,
казалось, приглохли. Даже буфетчик отвлекся от обслуживания очередного
посетителя и косил одним глазком в их сторону.
Только переводчики не утратили самообладания.
— Лё сервис секрет ордусьен...
— Нэшнл секыорити...
— Мон дье!
— Охо-хо-хо-хо! Вандерфул!
— Вы не будете иметь ничего против того, чтобы подарить мне хотя бы по
получасу вашего яшмового времени, драгоценные преждерожденные?
— Это произвол, — неуверенно проговорил Хаджппавлов.
— Где? — с приятной улыбкою поинтересовался Богдан.
— Арестасьон иллегаль... тут ле монд...
— Профессор говорит, — забубнил вдогон переводчик, — что вопиющий
противузаконный арест происходит прямо на глазах у двух представителей
Европарламепта и обо всем произошедшем по возвращении в Европу непременно будет
доложено всему мировому сообществу. Ордусь будет опозорена навеки.
Богдан покосился на Кова-Леви. Тот стоял, гордо и нелепо задрав
подбородок, точно ждал, что ему сейчас начнут заламывать руки за спину. Слишком
увлеченный своими идеями и принципами, он явно не узнавал своего не так уж
давнего спасителя.
И Богдан с горечью в сердце решил тоже не узнавать Кова-Леви.
— Передайте уважаемому профессору,— сказал он, — что Ордусь будет за
это навеки благодарна.
— Лё бу-бу-бу...
Худенькие бровки Кова-Леви изумленно вздернулись из-под очков и
провалились обратно.
Кацумаха повернулся к Хаджипавлову и потряс корявым лохматым пальцем у
него прямо перед носом.
— Ну иди, иди, разговаривай, — с какой-то непонятной угрозой произнес
он.
— А вы? Вы что же, надеетесь здесь подождать?
— А хотя бы!
— Не выйдет, Ленхотеп Феофилактович, не выйдет. Попробуйте-ка доказать
свою правоту! А то вы только криком да бранью берете!
— Что, Эдик, сказать нечего?
— А вам?
Оба не хотят идти, — понял Богдан. — Оба стараются спрятаться один за
другого. Если бы я не застал их тут обоих разом, да в разгаре ссоры, да
прилюдно — нипочем они не согласнлись бы говорить со мной... Слава тебе,
Господи, за все вовеки. Удачно зашел
.
— Выскажись, Эдик, облегчи душу! Как это я у тебя украл чего?
— Я в суд не подавал... — пробормотал Хаджипавлов.
— Между прочим, и я не подавал, — спохватился Кацумаха.
— Я представляю Управление этического надзора, — повторил Богдан,
ненавязчиво выделив голосом слово
этический
. — А отнюдь не сервис секрет.
В таких-то пределах благодаря Жанне он давно уже знал французский.
Эх, Жанна, Жанна...
Писатели сверлили друг друга взглядами. Ни один не позволил бы другому
отвертеться.
— Мы просто побеседуем в одной из пустующих гостиных, — сказал Богдан.
— А ваши иноземные гости и их переводчики продолжат ужин, и через некоторое
время вы к ним вновь присоединитесь. Окажите мне, пожалуйста, такую любезность.
Ведь существующий конфликт должен быть как-то урегулирован. Нет?
Хаджипавлов покусал губу, искательно обернулся на Кова-Леви, потом на
так и оставшегося Богдану неизвестным гокэ, говорившего по-английски, и с
достоинством произнес:
— Вынужден подчиниться грубой силе.
— Айда разбираться, — широко махнул рукой Кацумаха.
Пока они гуськом поднимались по лестнице из нижнего буфета, Богдан
несколько впопыхах продумывал план беседы. Все произошло слишком внезапно.
Приходилось отчаянно импровизировать.
То, что оба тяжущихся разгорячены спором, обстановкой и горячительными
напитками, было пожалуй, на руку Богдану. В таком состоянии люди нередко
выпаливают то, что при более спокойных условиях ухитрились бы утаить и даже
виду не подали бы, что им хочется азартно гаркнуть нечто, в сущности не
предназначенное для посторонних ушей. С другой стороны, — мастера
художественного слова уж закусили удила, а закусивший удила человек может быть
равно склонен как к необдуманной откровенности, так и к бессмысленно упрямому,
ослиному, лишенному всякого разумного основания молчанию. Тут Богдан ничего не
мог бы сделать — ни малейших формальных оснований настаивать на беседе у него
не было. Оба литератора могли в любой момент послать его к Яньло-вану или еще
подальше; правда, в этом случае они косвенно продемонстрировали бы отказ от
своих претензий.
В общем, все было в руках Божиих.
Как всегда.
Пустующую гостиную они нашли без труда. Открыв дверь, Богдан
остановился:
— Драгоценные преждерожденные, — сказал он, — прошу понять меня
правильно. Ни мне, ни, я полагаю, вам самим не хотелось бы, чтобы наша беседа
проходила, как наверняка выразился бы наш уважаемый гость из прекрасной
Франции, — он широко улыбнулся, — а-труа. Таким образом, одному из вас придется
подождать в холле. Я никоим образом не хотел бы проявить к кому-либо из вас
неуважение, в принудительном порядке заставив одного идти первым, а другого —
дожидаться своей очереди. Может быть, вы разберетесь сами или кинете, например,
жребий?
— А вы не боитесь, драгоценный преждерожденный, — издевательски
оскалившись на миг, передразнил вежливость Богдана Хаджипавлов, — что тот, кого
вы оставите дежурить у дверей, попросту уйдет?
— А чего мне бояться? — удивился Богдан. — Бояться надо тому, кто
уйдет. Его просто засмеют. Уход однозначно докажет, что плагиатор — именно он.
Наступило молчание. В полном замешательстве литераторы стояли на
пороге гостиной и старались не глядеть друг на друга. Кацумаха, с деланной
незаинтересованностью озираясь по сторонам, шумно и мрачно дышал ноздрями.
Хаджипавлов, уставясь в потолок, посвистывал сквозь зубы.
Богдан опять улыбнулся.
— Вышел месяц из тумана, — начал он размеренно читать детскую
считалочку, тыча пальцем в грудь то Кацумахе, то Хаджипавлову, — вынул булку из
кармана. Лучше сразу покормить — все равно... тебе... водить. Прошу вас, Эдуард
Романович. Ленхотеп Феофилактович, окажите нам любезность поскучать в холле.
Кацумаха невесело рассмеялся и, раздвинув полы халата и засунув руки в
карманы теплых зимних порток, неторопливо пошел вдоль стен холла, с деланной
внимательностью разглядывая унизавшие их фотографии из писательской жизни.
— Это оскорбление, — холодно проговорил Хаджипавлов.
— Я приношу вам свои самые искренние извинения, — ответил Богдан. —
Прошу вас, идемте внутрь.
Они уселись друг против друга, заняв два из шести стоявших вдоль стен
небольшой гостиной мягких кресел; Хаджипавлов независимо, с истинно варварской
элегантностью закинул ногу на ногу. Богдан специально не стал садиться за стол,
чтобы придать обстановке максимум неофициальности. Впрочем, не в коня корм —
Хаджипавлов глядел волком.
— Считаю своим долгом предупредить вас, преждерожденный Хаджипавлов, —
мягко проговорил Богдан, — что, согласившись побеседовать со мню, вы оказываете
мне очень большую любезность. Я вам действительно благодарен. Если разговор наш
вдруг покажется вам неприятным, вы вольны в любой момент встать и уйти.
— Провоцируете? — прищурился Хаджипавлов.— Чтобы уже через пять минут
по всему Цэдэлэ все в один голос твердили, что я — вор? Вернее, что вор — я?
Нет уж, не пройдет. Спрашивайте.
Люди разные, — напомнил себе Богдан. — Разные... Но плохих — нет. Все
хотят примерно одного и того же, хорошего хотят, только добиваются этого
по-разному...
— Еще раз спасибо, — ответил Богдан. — я всего лишь хотел подчеркнуть,
что у меня нет ни малейших оснований и ни малейших полномочий настаивать на
том, чтобы вы отвечали на мои вопросы. Мне бы хотелось, чтобы мы просто
побеседовали, как два верных подданных, равно обеспокоенных возникшей моральной
проблемой н стремящихся ее разрешить.
Хаджипавлов смолчал.
Впрочем, Богдан и не надеялся на установление единочаятельских
отношений.
— Расскажите мне, пожалуйста, как вам пришла в голову идея вашего
романа?
— Странно было бы, если б она не пришла,— немедленно, как по писаному,
начал Хаджипавлов, и Богдан понял, что не он один во время подъема по лестнице
продумывал ход беседы. — Должен же кто-то сказать слово правды. Великого
ученого и подданного-героя, с неслыханным мужеством поставившего
общечеловеческие интересы выше грязных интересов государства, могли бы совсем
затравить. Долг порядочного человека — защитить его во что бы то ни стало.
— А у государства бывают негрязные интересы? — с неподдельным
любопытством спросил Богдан.
— Нет, — отрезал Хаджипавлов. — Государство есть орудие господства
меньшинства над большинством, и, чтобы оправдать свое господство, оно старается
убедить людей, будто осуществляет свое господство в интересах всех. Но
все
—
это мерзкая абстракция, на самом деле никаких
всех
нет, есть только
каждый
.
Интересы личности должны быть превыше интересов какой угодно группы лиц. В том
числе и такой большой, как население страны. Даже именно — чем больше группа,
тем более низменны и оттого менее достойны уважения и удовлетворения ее
интересы.
— Но тогда,— искренне удивился Богдан, — поскольку человечество
является самой большой из всех возможных групп, его интересы должиы быть
наименее уважаемы, я правильно понял? Почему же тогда у вас вызывает такой
энтузиазм то, что кто-то поставил интересы государства, то есть меньшей группы,
ниже интересов общечеловеческих, то есть большей группы? По-моему, вы сами себе
протнвуречите.
— Общечеловеческие интересы — это не только интересы человечества, но
и интересы каждого отдельного человека. В этом их ценность.
— Но ведь
каждый
— это тоже абстракция. Именно на уровне
каждых
различия в интересах особенно бьют в глаза. Вам не кажется, что одних
каждых
вы группируете в человечество, а других
каждых
выводите из него? Как если бы
они, в силу своих отличий от тех
каждых
, которые вам нравятся и с которыми вы
единодушны, вовсе к человечеству не принадлежат и даже как бы не существуют?
Грубо говоря, например, те, кто разделяет подчас действительно грязные интересы
одного государства, для вас — не человечество, а те, кто разделяет интересы
другого государства, подчас столь же грязные, — уже человечество, причем — все
человечество?
— Вы для этой болтовни, извините, оторвали меня от друзей? — помедлив,
спросил Хаджипавлов.
— Но у нас же, извините, не допрос, а вольная беседа. Мне
действительно интересно.
— Я не буду отвечать на вопросы не по существу. Я слишком ценю свое
время.
— Ну хорошо. — Богдан поправил очки.— На встрече с ведущими писателями
мосыковских конфессий градоначальник Ковбаса прямо просил не касаться
Крякутного. Насколько я помню его слова, он призвал писателей не участвовать в
раздувании идейной шумихи вокруг судьбы ученого, и без того не сладкой, и не
осложнять ему жизнь.
— Это было лицемерно замаскированное под доброту и человеколюбие
беспрецедентное вторжение властей в свободу творчества.
— Но ведь речь действительно шла об интересах отдельного человека,
Крякутного. О его дальнейшей судьбе, о его здоровье, о моральном климате
вокруг...
— Интересы личности выше интересов общества, но творческая свобода и
стремление к справедливости выше интересов личности.
— Иными словами, ваши личные интересы выше личных интересов кого бы то
ни было еще?
— Прекратите демагогию!
— Хорошо. Простите. Я просто стараюсь понять.
— Вы чиновник, наймит режима, и вам никогда этого не понять.
Богдан вздохнул.
Плохих людей нет
,— старательно напомнил он себе.
— Теперь вот какой вопрос: обращение Ковбасы как-то способствовало
тому, что вы взялись за роман о Крякутном?
— Думаю, оно послужило одной из побудительных причин.
— То есть вы задумали роман сразу после встречи в управе?
— Н-не помню. Возможно. Или через несколько дней.
Впервые в голосе Хаджипавлова появилась нотка неуверенности.
Недосказанности какой-то.
— Но это же очень важно! В сущности, выяснить точно, когда первая
мысль произведения осенила каждого из вас, значило бы выяснить, кто прав в
вашем споре!
— Да, вероятно. Но я не помню. Скорее всего, через несколько дней. А
может, сразу... Не помню.
— Скажите, Эдуард Романович... Обращение Ковбасы действительно сыграло
такую роль?
— Да,— решительно ответил Хаджипавлов. — Стерпеть подобный диктат
невозможно.
— То есть вам сразу захотелось об этом написать, но вы в тот момент
еще не знали как?
Хаджипавлов с отчетливым удивлением посмотрел Богдану в глаза.
— Вы довольно точно сформулировали мое тогдашнее состояние, — нехотя
признал он.
— Когда же вы поняли, придумали, узнали, как именно вы его будете
писать?
Хаджипавлов облизнул губы. Нервно сцепил и расцепил пальцы.
— Наверное, через несколько дней, — сказал он, но в речи его появилась
некая торопливая невнятность. — Я очень напряженно думал... и сюжет сложился
быстро.
— Вы не отметили, когда были написаны первые строки?
— Нет.
— А вы, часом, не на компьютере пишете?
— Писать на компьютере — удел графоманов, — гордо отчеканил
Хаджипавлов.
— Жаль... Тогда речь могла бы идти просто о компьютерном преступлении,
о проникновении через сеть... Как вы думаете, каким образом преждерожденный
Кацумаха ухитрился украсть у вас сюжет, да еще с такой точностью? К вам
кто-либо вламывался в дом? Или вы кому-то рассказывали о своем замысле?
— Представления не имею. Не вламывался и не рассказывал. Это ваше дело
— разбираться, каким образом Кацумаха это сделал.
— Но ведь пока вы не обратились в суд — мы лишены всякой возможности
начать действительно в этом разбираться.
— Я ни за что не обращусь в суд, потому что уверен: суд возьмет
сторону Кацумахи,
— Почему?
— Потому что Кацумаха изобразил Крякутного так, как надо властям. Я же
взял сторону человечества.
— Ага. Понял... Теперь вот давайте о чем поговорим. Творческая кухня
литератора — это, конечно, темный лес. Откуда мысли и образы берутся — для меня
это, честно говоря, всегда было божественной тайной. Но постарайтесь мне по
возможности объяснить, как приходили вам в голову детали, которых не было и не
могло быть в прессе? То есть именно то, что и является, по сути, вашей духовной
собственностью и над чем так надругался Кацумаха, взяв, по вашим же словам, все
придуманные вами ходы и перевернув все с ног на голову?
— Это... — Хаджипавлов запнулся и потом завершил очень гордо: — Это
невозможно объяснить.
— Ну, понятно... Может быть, какой-то случайно услышанный разговор вас
натолкнул или нежданная встреча...
Хаджипавлов несколько мгновений молчал, собираясь с мыслями, потом
напряженно спросил:
— К чему вы клоните?
— Упаси Бог. Я просто спрашиваю.
— Все, что художник в период творческих раздумий видит, слышит,
чувствует, — все претворяется в дело.
— Это-то понятно... Меня крайне интересует, что именно вы видели,
слышали и чувствовали в ту пору... Главным образом — слышали.
Хаджипавлов опять помедлил.
— Я закурю,— чуть просительно произнес он.
— А как хотите,— простодушно ответил Богдан. — Вы тут хозяин. Я,
правда, думал, у вас в гостиных не курят, только в специально отведенных
местах...
— В исключительных случаях можно, — пробормотал Хаджипавлов, погрузив
кончик прыгающей сигареты в огненный выплеск зажигалки; руки у него отчетливо
дрожали. Он нервно затянулся несколько раз, потом спросил: — У нас ведь беседа,
не так ли?
— Истинно так.
— В таком случае я позволю себе спросить: почему вас это интересует?
— Да в том-то и дело! — широко улыбнулся Богдан. — Несколько мелких
преступников, доходивших по делу о пиявках, до сих пор в розыске. И вы в своем
романе упоминаете такие детали, которые могли узнать только с их слов. Вот я и
интересуюсь: не общались ли вы с ними, и если да, то где и как?
— Ч-черт, — с чувством проговорил Хаджипавлов после долгой,
напряженной паузы. Сигарета трепетала в его пальцах, рассыпая в воздухе мелкие,
частые дымные петельки. — Жена как в воду глядела... умоляла со всем этим не
связываться...
— Очень интересно, — ободряюще кивнул Богдан. — Продолжайте,
пожалуйста.
— Хорошо,— сказал Хаджипавлов. — В конце концов... Да. Дело было так.
Я действительно по-всякому уже прикидывал возможности написать в пику Ковбасе
роман о Крякутном, но не ведал, как к этому подступиться. А через пару дней
после встречи в управе я ехал домой довольно поздно... отсюда, из Цэдэлэ. Мы
тут слегка... выпивали, поэтому я был не на повозке, а так... подземкой... До
дома от станции у меня рукой подать, минут семь. И вот на пути к дому мне
показалось, будто за мной кто-то идет. Потом я понял, что не показалось. Не
скажу, что мне это понравилось, но я не подал виду... наша улица в этот час
совершенно пустынна. У самого входа в дом этот человек догнал меня и попросил
пять минут беседы. Сказал, что знает меня как ведущего писателя конфессии баку,
человека кристальной честности и твердых убеждений, и что только я способен
донести до народа правду... это меня, как вы сами понимаете, сразу к нему
расположило...
— Очень даже понимаю, — кивнул Богдан. — Это совершенно естественно.
— Правду, которую он не решается пытаться обнародовать сам, потому что
его могут искалечить или даже убить, но мне сейчас ее расскажет... только мне
одному... Больше ему рассчитывать не на кого... И затем, прямо на улице, на
осеннем ветру, рассказал всю эту историю, которую я потом претворил в роман. Я
ничего не выдумал. Немного неловко в этом признаваться, но я только создал
текст, всю историю мне рассказал тот человек.
— Он назвался?
— Нет.
— Почему вы ему поверили?
— Потому что... знаете, потому что, честно говоря, именно что-то
подобное и я рассчитывал услышать... и написать... Его рассказ был таким...
сообразным!
— После этого разговора он сразу ушел?
— Да.
— Потом вы его не видели?
— Ни разу.
Богдан залез во внутренний карман своей неизменной ветровки и достал
фотографии троих находящихся в розыске заклятых. Аккуратно выложил на
подлокотник кресла перед Хаджипавловым.
— Среди этих подданных вы своего рассказчика не узнаете?
Хаджипавлов внимательно оглядел фотографии; взгляд его задержался на
одной дольше, чем на предыдущих, потом все же пошел дальше. Потом вернулся.
— Вот этот человек, — проговорил он и показал на бесследно
исчезнувшего летом милбрата лечебницы
Тысяча лет здоровья
Тимофея Кулябова,
по совместительству — Игоревича заклятого на полное подчинение. И настойчиво,
как-то просительно добавил, хотя Богдан это уже слышал: — Я видел его единожды
в жизни.
Богдан тут же собрал фото и спрятал их обратно.
— Спасибо, драгоценный преждерожденный Хаджипавлов, вы оказали
неоценимую помощь следствию.
— Теперь вы понимаете, почему я уверен, что Кацумаха каким-то образом
украл у меня мой сюжет? Ведь знал все это лишь я один!
— Понимаю... Ну, вот и все. — Богдан улыбнулся и встал. — Совсем не
больно, правда? Не сочтите за труд передать профессору Кова-Леви, что я вас не
пытал... Идемте. Преждерожденный Кацумаха, верно, уж заждался.
Ленхотеп Феофилактович, пыхтя, уселся в угретое молодым коллегою
кресло, свесил на колени обширный живот и усмехнулся, глядя на Богдана:
— Ну что? Поведал вам чего толкового этот варварский прихвостень?
— Представьте, да. Потом я вам, если захотите, расскажу.
— Да на Сета мне? Я наперед знаю, что соврал.
Богдан неопределенно повел рукой в воздухе и спросил:
— Расскажите мне, пожалуйста, как вам пришла в голову идея вашего
романа?
— А вот так вот взяла да и пришла! — отрубил Кацумаха.
— Но какие чувства вами руководили?
— А что, неясно, что ли? Всем объяснить подлую сущность Крякутного,
разумеется. Должен же хоть кто-то сказать слово правды! А то носятся с ним, как
с писаной торбой, с подлецом!
— Чем же он подл?
— Да всем! Не о стране думал, не о людях — а о себе, ненаглядном. Как
бы ручки свои не замарать, как бы совестью не помучиться... Тля! Вот такие были
мои чувства!
— Но человеку, по-моему, естественно думать прежде всего о себе. И в
этом нет ничего дурного. Нельзя же всю жизнь противупоставлять интересы
отдельного человека и интересы государства в ущерб первым и в угоду последним.
— Можно и должно, — возразил Кацумаха. — Людишкам только волю дай —
все к себе в дом снесут. А чего не снести — в щепы разломают. Грязные у них
интересы-то, у людишек. Грязные!
— А у государства бывают грязные интересы?
— Нет! — отрезал Кацумаха. — Государство всегда право.
— Так уж?
— А то нет!
— Ага. По-онял... Теперь вот у меня какой будет вопрос, Ленхотеп
Феофилактович. На встрече с ведущими писателями мосыковских конфессий
градоначальник Ковбаса прямо просил не касаться темы Крякутного. Насколько я
помню его слова, он призвал писателей не участвовать в раздувании шумихи вокруг
ученого и не осложнять ему жизнь.
— Ой-ой-ой! Какие мы человеколюбивые за чужой счет! Изменник жирует
себе — а мы его обидеть боимся!
— Вмешательство Ковбасы способствовало вашему решению взяться за роман
на эту тему?
— Да наверное... не знаю. С каких это пор нам чиновники будут
указывать, про что писать?
— Но ведь они — государство, которое всегда право, нет?
— Только когда во главе государства будут хемунису, оно станет всегда
правым. Трудно сообразить, что ли?
Богдан уже устал; грех сказать, но эти люди были ему несколько
неприятны, а от неприятного общения устаешь очень быстро. Хотелось на улицу, в
морозный вечер с просверками снежной пыли...
Ну, посмотрим...
— подумал Богдан, внутренне собираясь. Риск,
конечно, существовал, но минфа был уверен, что прав и попадет в точку.
— Поправьте меня, драгоценный преждерожденный, если я в чем-то
ошибусь, — сказал Богдан. — Насколько мне видится, дело было так. Через два дня
после встречи с Ковбасой к вам, когда вы были один, вероятнее всего — поздним
вечером на улице, обратился некий незнакомый человек и сказал, что знает вас
как ведущего писателя хемунису и самого честного человека в стране, которому
только и можно доверить страшную правду. Уж вы-то, мол, донесете ее до народа —
хотя бы в виде художественного произведения.
Живот Кацумахи отчетливо втянулся и мелко затрепетал.
— Маат тебе в душу...— потрясенно пробормотал Ленхотеп Феофилактович.
Это у египтян богиня правды, кажется...
—
...Закладка в соц.сетях
