Жанр: Детектив
Евразийская симфония 5. Дело победившей обезьяны
...го Креста Господня, — сказал
вполголоса Богдан. — Четырнадцатый день девятого месяца...
— А что такое?
— А градоначальник к ним когда заезжал, они сказали?
— Да несколько раз...— Баг, припоминая, почесал нос. — О, точно!
Матвея помянула, будто они это сено примятое с окурками нашли аккурат наутро
после того, как Ковбаса к ним впервые заехал проведать и узнать, не испытывают
ли старики в чем затруднений...
Богдан даже сбился с шага. Баг поддержал его с неподдельной тревогой.
— Тебе в постель надо, еч...
Так.
Четырнадцатого.
И как раз в тот вечер, уходя, Ковбаса вполне мог увидеть Крюка... и
кого-то еще, если есаул был не один. Они, верно, совсем недавно прибыли в
Мосыкэ и еще не нашли себе берлоги... Все очень просто. Кто имел доступ к
закрытой сети? Ковбаса. Кто мог с ходу узнать Крюка и остальных по
фотопортретам из секретного предписания? Ковбаса. Кто знал слово власти?
Ковбаса...
Отчего столь нерадиво искали Крюка в Мосыкэ? Почему такие простые
зацепки — отцелюбивость есаула, его набожность и внимание к внешности — пришли
в голову студентам Бага, а отнюдь не местным человекоохранителям? У вэйбинов-то
было сколько угодно времени, чтобы прочесать все
Стрижки-брижки
, церкви и
прочие места... Что это, отчего так?
Встреча Ковбасы с писателями была девятнадцатого. А через пару дней —
два незнакомца поведали двум писателям свои истории...
А в конце десятого месяца замораживание ремонта дома близ гробницы
Мины и сдача помещений в краткосрочный найм... Это к зиме-то! Очень хозяйское
решение.
Он тоже не выдержал искушения. Так удобно — все сделать руками
заклятых...
Как это сказал Кормчий?
Цель-то какова была!
— Да, — мертвенно проговорил Богдан, — я бы сейчас лучше полежал.
Небрежными, привычными взмахами они одновременно показали дежурному
вэйбину пайцзы и прошли на стоянку.
Баг уж взялся за ручку дверцы, заботливо приговаривая:
— Вот я тебя сейчас в гостиницу свезу... в
Батькивщину
твою...
отдохнешь... Точно лекаря не надо? Точно?
— Баг, — проговорил Богдан, усаживаясь на свое место, — ты вот что...
ты высади меня возле городской управы, а? А сам поезжай к себе. Там уж, поди,
заждались.
Он и не хотел этого, но как-то ненарочно, само собой подчеркнулась эта
множественность: заждались.
У Бага екнули скулы под тонкой кожей щек.
— А ты зачем в управу? — прогревая движок, спросил Баг через несколько
мгновений.
— С градоначальником хочу по горячим следам обсудить...
— Я с тобой.
— Да там не очень важно...
— Дело важней всего.
— Поверь, еч, — тихо проговорил Богдан, — это не всегда так.
Баг покосился на него серьезным, испытующим взглядом.
— Опять у тебя озарение?
— Пока не знаю,— спрятав мерзнущие руки в карманы дохи и втянув голову
в воротник, нахохлившись, ровно больной воробей, ответил минфа.
— А как ты потом до гостиницы доберешься?
— Как-нибудь доберусь. Не в лесу живем.
Почему-то Багу не хотелось возвращаться в
Ойкумену
. Он сам, верно,
не отдавал себе в том отчета — но почему-то побаивался возвращаться. Приятнее и
покойнее было бы продолжать расследование; а лучше всего — еще с кем-нибудь
порубиться. Однако ж и навязывать свое сопровождение другу он тоже уж не мог.
Предложил. Получил ответ. Все.
— Как скажешь, еч, — помрачнев, буркнул Баг и тронул повозку с места.
Городская управа Мосыкэ,
7-й день двенадцатого месяца, четверица,
глубокий вечер
Посетителей к Возбухаю Недавидовичу в сей поздний час, уж конечно, не
записывали — но сам градоначальник, как с готовностью ответствовал Богдану
дежурный при входе, был на месте. В такой день начальнику домой не уйти...
Впрочем, и не только начальнику. Здание управы отнюдь не пустовало; нынешний
переполох растормошил самые разные городские службы.
Богдан мгновение постоял в пустой приемной, собираясь с духом, потом
пальцем поправил очки и постучал. Вошел, не дожидаясь ответа.
Одиноко восседавший перед работающим в углу кабинета громадным
телевизором Ковбаса оглянулся.
— А, еч Богдан! — воскликнул Возбухай Недавидович, отключая звук;
приглашающе взмахнул рукой: мол, проходи, проходи скорей, — и тут же вновь
уткнулся в слепящий экран. Он наслаждался. Он явственно наслаждался тем, что на
экране творилось. — Меня предупредили с вахты... Присаживайся! А я тут новости
смотрю, успокоиться никак не могу после всего. Что я тебе говорил давеча, а?
Ведь как в воду смотрел! Ровно кошка с собакой! Только теперь их вражда им
самим боком выходит, весь город в ужасе! Это уж не шутки... Кража, святыню
схитили прямо из храма! Насилие — из-за помруна своего в гроб к покойнику
полезли без стыда, без совести, могилу осквернили! Святотатство с одной
стороны, святотатство с другой...
Богдан медленно пошел в глубину кабинета, освещенного лишь сверканием
экрана. Прошел мимо кресла для посетителей, в коем сидел так, казалось, недавно
— и по-единочаятельски, без малейших задних мыслей беседовал со старым
знакомым. Мимо темной громады стола; на столе, смутно мерцая бликами,
маршировали ряды одногорбых телефонов, а посреди торчал черный силуэт
самшитового хитреца и пройдохи Сунь У-куна, лукавого и наглого поборника того,
что он считал справедливым. Царя обезьян.
Обезьян.
Если у Богдана до сей минуты и были какие-то сомнения, тут они пропали
напрочь.
— Здравствуй, прер еч Возбухай... — тихо сказал Богдан.
Градоначальник был радостен и возбужден донельзя.
— Наслышан о том, что с тобой приключилось, сводку мне еще днем
переслали... Вот ведь ужас!.. Как чувствуешь себя? Голова цела, я вижу... А я
знал! Я предупреждал, да только не слушали меня... Эти аспиды... — От оживления
и какой-то едва уловимой неловкости он непрерывно говорил и при том ни единой
фразы не мог довести до конца. — Ну, теперь им все! Теперь, после этакого
срама, я их в бараний рог сверну. Да и народ меня поддержит. Поддержит, не
сомневайся! Жди у себя в столице завтра-послезавтра доклад особый на сей счет,
и попробуйте только на тормозах спустить дело... За вечер уж несколько
выступлений было с просьбицею запретить обе секты, народ сам, раньше вас, все
понял!
Почему-то Богдану вспомнилось, как он уходил вечером вторницы от
соборного боярина Гийаса. Уходил и думал:
Плохих людей нет. Все хотят примерно
одного, хорошего хотят. Только добиваются этого по-разному, потому что сами
разные, так что не вдруг поймешь...
Однако есть предел, за которым разное становится несообразным. И —
недопустимым.
На широком экране беззвучно мелькали уже знакомые Богдану картины
омерзительной кладбищенской схватки. Сниматель не упустил-таки свет.
— Еч Возбухай, — негромко произнес Богдан, присаживаясь на ближний к
градоначальнику краешек письменного стола, — пока Саха квартиру в Спасопесочном
не снял, ты где укрывал заклятых?
Верно, с минуту градоначальник, сидевший к Богдану спиной в
сладострастном старании не упустить ни единого столь милого его душе кадра, не
шевелился. Его спина, его могучий затылок остались неподвижны — но
неподвижность отдохновения после трудов праведных, неподвижность заслуженного
праздника в какой-то миг неуловимо сменилась неподвижностью атлета, из
последних сил держащего на плечах невообразимый вес. Неподвижностью еллинского
атланта.
Потом Ковбаса обернулся.
Левая рука его слепо нащупала пульт управления телевизором, и огромный
экран погас. Ечи остались в темноте; лишь с улицы в широкие окна кабинета
размашисто скакали веселые, разноцветные отсветы реклам, полыхающих над
магазинами и лавками Тверской.
И еще с минуту ечи молча смотрели друг другу в глаза.
— У себя на даче, — глухо ответил затем Возбухай.
— Заметил их, когда стариков навещал?
Градоначальник снова не отвечал очень долго. Потом наконец выговорил:
— Да.
Богдан умолк. Собственно, он узнал все, что хотел. Подробности,
частности этого неслыханного деяния — не его, строго говоря, дело; его послали
в Мосыкэ не за этим. Но ноги минфа будто приросли к затерянному в темноте
ковру.
— Ты давно догадался?
— Нет. Час назад.
Возбухай помолчал, а потом сказал:
— Прости.
Богдан не ответил.
— Я не мог упустить такой случай, — проговорил тогда Возбухай. — Эти
сквернавцы, болтуны и себялюбы... Не мог. А остальное... Завтра же, в крайнем
случае послезавтра я взял бы Рябого и его шайку, нашел бы всех заклятых там же,
на Спасопесочном, — и отправил к вам, в Александрию, лечиться... Они все нужны
были мне только до сегодняшнего дня.
— Это я понимаю. Ты вот что мне скажи. Ты думаешь, теперь жизнь станет
лучше?
— Да.
— Ты думаешь, если распадутся эти секты, люди, которые в них были,
сделаются добрыми и славными?
— Да. Не сразу, но... станут.
— Еч, они были смешными, нелепыми, назойливыми... а станут —
озлобленными. Как всякий, кто лишился веры. Чья вера унижена и разрушена.
Понимаешь?
Возбухай молчал, грузной черной тенью маяча на фоне полного прыгучих
радуг окна.
— Они были, наверное, не очень-то приятными людьми, я согласен, мне
тоже так показалось, а ведь я успел пообщаться с ними всего-то час-полтора...
Но и к насилию, и к краже подтолкнул их ты. Эту черту они перешли потому, что
не выдержали посланного тобой искушения... а обратного хода из-за черты чаще
всего не бывает. Да, они могли бы выдержать, но не выдержали, и значит, сами
виноваты — так, казалось бы, но... Но сказано: не вводи во искушение. Ты-то
ведь тоже... Это же тебе тоже искушение было — встретить Крюка. И послал его
кое-кто не нам чета... и ты тоже не выдержал. Тут вы одинаковы, еч Возбухай.
Из черной тишины раздался глубокий, порывистый вздох.
— Я понимаю, еч Богдан, — тяжко выговорил градоначальник. — Не трать
слова. Я не мог иначе, они... таким, как они, не должно быть места в нашей
стране. Не должно. Они мешают.
— Ты тех, с кем мы оба не согласны, сделал безвинными страдальцами, а
того, с кем я всей душой,— преступником! Нельзя так! Нельзя!!
Ковбаса помолчал.
— Спасибо и на том, еч Богдан, — глухо сказала черная тень, и по тону
Богдану почудилось, будто седогривый богатырь улыбнулся. — Но... Я просто
выполнил свой долг. Как сумел. И готов отвечать, только... — Он запнулся. — Я
готов отвечать, но пусть меня судят тайно. Иначе все пойдет насмарку. Еч, если
все всплывет — к ним пуще потянутся. И к хемунису, и к баку. А уж чего тут
напляшут варвары — и подумать страшно...
— Об этом раньше надо было думать!
Ковбаса не ответил. Слышно было, как он тяжело, с присвистом дышит.
— Еч, — вдруг сказал он тихонько и беспомощно, ровно малый ребенок. —
Обещай мне.
— Суд решит.
— Нет! Ты известный сановник, и к тому же, я знаю, к тебе
прислушиваются и вовсе наверху... Говорят, если уж ты обещал — сделаешь. В
лепешку расшибешься, но сделаешь. Потому, говорят, от тебя очень редко можно
добиться обещаний. Вот обещай. Пусть суд — но пусть люди ничего не узнают. А
если нет, тогда... — Возбухай опять запнулся, и вдруг похолодевшему от ледяного
предчувствия Богдану в последний миг перед тем, как вновь зазвучал басистый,
глухой голос Ковбасы, показалось, будто он вот-вот догадается, о чем дальше
поведет речь градоначальник, он уж почти догадался; но голос зазвучал. —
Знаешь, еч, без моих признаний никто ничего не докажет. Останется только
святотатственное хищение, учиненное баку, и безобразное насилие, учиненное
хемунису. А я... Харакири всякие у нас не в ходу, но я и попроще придумаю…
напьюсь вот и из окошка выпаду с девятого этажа. И все. И вообще никакого надо
мной суда.
Темный, спокойный воздух кабинета будто вдруг стал наждачной пылью.
Богдан задохнулся.
— Обещай, — повторил Ковбаса тихо. — Либо — либо. Я не могу, чтобы
кончилось так... Если все, что я натворил, окажется безрезультатным, оно и
впрямь станет просто преступлением. Его оправдывает лишь победа. Не отнимай ее
у меня.
Богдан открыл рот и вновь закрыл. Провел ладонью по щеке. В голове
вертелись обрывки очень правильных, очень мудрых, очень человеколюбивых и
совестливых фраз. Преступление не оправдывается никакой победой... Мы должны
говорить народу правду, как бы горька она ни была... Политика должна быть
нравственной...
Ворон ворону глаз не выклюет...
Рука руку моет...
— Удельный князь Цзы спросил, как править, — тихо произнес Богдан. —
Учитель ответил:
Так, чтобы было достаточно пищи, достаточно военной силы и
народ доверял
. Удельный князь Цзы спросил:
Буде возникнет нужда отказаться от
чего-либо, с чего из этих трех начать?
Учитель сказал:
Отказаться от достатка
военной силы
. Удельный князь Цзы спросил:
Буде возникнет нужда снова
отказаться от чего-либо, с чего из оставшихся двух начать?
Учитель сказал:
Отказаться от достатка пищи. Ибо спокон веку смерти никто не избегал, а вот
ежели народ не доверяет — государству не выстоять
.
— И я о том же, — так же тихо ответил из темноты Ковбаса.
— Нет, еч, ты совсем о другом,— сказал Богдан. — Говорить правду,
чтобы верили, и складно, последовательно врать, чтобы верили, — разные вещи.
— Неважно. Не время спорить о толкованиях.
Он прав. Я опять срываюсь на слова. Что с них сейчас проку...
Было очень тихо. Мячиками прыгали цветные отсветы, не вовремя
веселясь. Впрочем, это беда всегда не вовремя, а веселью рады все в любой день
и в любой час.
Богдан сызнова с силой провел ладонью по щеке. Потом по другой.
Это
нечестно! — кричало что-то внутри. — Почему вдруг я один должен решать это? Так
нельзя!
Он поправил очки.
Он не знал, что ответить.
Но уже пора было отвечать.
Баг, Богдан и другие хорошие люди
Александрия Невская,
Апартаменты Багатура Лобо,
8-й день двенадцатого месяца, пятница,
вечер
Падал неслышно за темным окном снег, и уютно, по-домашнему мурлыкал
развалившийся на углу стола Судья Ди — лишь слегка подергивал кончиком
пушистого, рыжего хвоста в такт движениям руки Бага, машинально поглаживающей
кошачий загривок.
Баг отнял руку, и кот, лениво приподняв голову — ровно настолько,
чтобы увидеть хозяина, — глянул на него одним глазом. Нет, вроде бы хозяин не
собирается уходить на ночь глядя, хотя... чего только не случается в этом не
совсем обычном доме: бывало, и посередь ночи летит куда-то как оглашенный, а
глаза целеустремленные такие, весь в себе, цоп меч — и помчался, помчался.
Только дверь хлопнет. И опять тихо. Странный дом, что и говорить. Странный.
Хороший.
— Да, хвостатый преждерожденный, вот так вот... — задумчиво бормотал
Баг. — Так-то вот... Ты понимаешь, кот, как все непросто? А? — Судья Ди снова
приподнял голову и повел ухом. — Ничего ты не понимаешь... А если и понимаешь,
то молчишь. И это правильно. Это по-мужски. — Баг потянулся к стоявшей рядом
бутылке
Мосыковской особой
и нацедил огненной жидкости в чарку, простую такую
чарку, бронзовую, в виде треножника. — Давай-ка, хвостатый преждерожденный, еще
выпьем, что ли... — Ланчжун поднял чарку, помедлил немного, потом кивнул сам
себе и под пристальным взглядом Судьи Ди опрокинул в рот. — И не смотри так,
тебе я не налью. Не жди даже. Ты уже пил сегодня. И не хватало еще, чтобы... —
Баг замолчал на полуслове и снова уставился в экран стоявшего перед ним
Керулена
: верный механический помощник уже с полчаса показывал красочную
картинку чата
У Мэй-ли
. Баг даже вписал в нужное место свой ник —
Чжучи
, но
все никак не решался нажать на кнопку с надписью
Вход
. В преддверии череды
празднований Нового по самым разным календарям года чат украсился увешанной
яркими игрушками елкой, из-за которой ввысь взлетали стремительные праздничные
шутихи, да несколькими искрящимися сугробами. Была еще музыка — но она звучала
не в меру жизнерадостно, и Баг ее отключил. Гулкая тишина пустой комнаты,
разбавляемая лишь звучным мурлыканьем кота, была ныне честному
человекоохранителю милее.
— Знаешь, хвостатый... — Баг поднял бутылку и поболтал остатками
эрготоу; пилось легко и привольно, вот только тяжесть на сердце не уходила. —
Иногда я тебе даже завидую. Правда-правда, — кивнул он явно заинтересовавшемуся
коту, — вот ты — кот и у тебя хвост... — Баг сызнова наполнил чарку. — И ты
никого не ловишь, даже мышей... Нет, я не упрекаю тебя, совершенно... Зачем
тебе ловить мышей, если у тебя есть я? А... а даже если б ты и ловил мышей, то
уж не вникал бы в их мышиные думы, правда? Поймал и съел. — Баг погладил Судью
Ди, и тот вывернулся беловатым пузом вверх, прихватил руку мягкими лапами, а
потом снова свалился на бок. — Какова цена всех наших побед? — Баг пристально
осмотрел чарку, будто видел ее впервые. — Ну и ладно... И ты — просто кот. С
хвостом. Вот и все. А я... — Баг махнул рукой. На себя махнул. И выпил.
Потом перевел взгляд на листок бумаги, лежавший слева от
Керулена
, —
поверху шла красивая надпись
Ойкумена
и ниже адрес и номера телефонов. А под
этим всем начинались строчки, выведенные четким Стасиным почерком.
Строчек было немного.
Дорогой Баг. Не хочу мешать вам в расследовании
и вообще. Вы просто созданы друг для друга. Будете всю жизнь вместе бегать по
крышам, как дети. А что мне одной сидеть в гостинице? Мне нужен дом. Прощай.
Спасибо за все, и да хранит тебя Гуаньинь. Анастасия
.
— Видишь, — размашисто ткнул Баг пальцем в строчки: эрготоу медленно,
но верно брал свое.— Видишь?
Не хочу мешать
.
И вообще
.
Дети
.
Анастасия
... Не Стася, а — Анастасия. Понимаешь ты, кот? Понимаешь? —
Равнодушный к его душевным терзаниям Судья Ди принялся вылизывать правую лапу.
—
Да хранит тебя...
Ах, как все это... — Баг махнул рукой и снова уставился в
экран верного
Керулена
.
На душе было пусто. Мысли в голове сбились в какой-то невообразимый
комок, и, быть может, впервые в жизни Багу совершенно не хотелось наводить в
них порядок: пусть лежат как есть. Подумаю об этом завтра. А сегодня... А
сегодня в бутылке осталось еще на четыре пальца эрготоу, сегодня так покойно
мурлычет кот, а
Керулен
светится неживыми красками виртуального мира, куда не
решается ступить нога. Сегодня — снег за окном, нелюбимая зима и усталость.
В дверь позвонили.
— Ты кого-нибудь ждешь? — спросил Баг устремившегося в коридор кота. —
Я так никого не жду! — Баг развернулся в кресле. — А если это сюцай, то скажи
ему, чтобы приходил завтра...
Звонок повторился.
— Однако. — Баг пьяно покрутил головой. — Очень нетерпеливые и
настойчивые преждерожденные пожаловали... Прямо подданные какие-то. — Поднялся,
слегка пошатнувшись и усмехнувшись этой неловкости. — Иду-иду.
Перед входной дверью обнаружился краснощекий юноша в толстом халате и
в меховой шапке со значком службы срочной доставки; в меху блестели снежинки;
руки в кожаных варежках бережно держали длинный сверток.
— Драгоценный преждерожденный Лобо? — осведомился юноша после
подобающего случаю поклона. Баг, не желая смущать юношу ароматом эрготоу,
ограничился молчаливым утвердительным кивком. Судья Ди внимательно оглядел
валенки пришедшего и удалился обратно в квартиру. — Вам срочная посылка из
Ханбалыка. Прошу вас. — И юноша подал Багу сверток, потом, скинув варежку,
извлек из-за пазухи бланк квитанции. — Распишитесь.
Баг машинально приложил к протянутой бумаге личную печать, выслушал
пожелания всего наилучшего, проследил, как юноша исчезает в кабине лифта,
захлопнул дверь и, недоуменно держа на весу легкий сверток, вернулся к столу.
Потеснил
Керулен
и поставил посылку на край. Судья Ди осторожно обнюхал
бумагу и воззрился на Бага.
— И что бы это было? — Баг в задумчивости рванул край, и упаковка
шурша распалась, как кокон, оставив на столе длинный узкий футляр, обтянутый
расшитым драконами синим шелком. Справа на футляре имелась маленькая бумажная
наклейка:
Разящий дракон
— гласили два иероглифа, выписанные старинным
почерком
чжуань
.
Руки Бага непроизвольно задрожали; невероятная догадка вспыхнула в
отуманенной алкоголем голове; не может быть...
Торопливо он отстегнул застежки и откинул крышку — перед ним в
углублении лежал меч. В простых, но дорогих ножнах. С простой, но удобной
рукоятью. Ничего особенного — для досужего наблюдателя.
Но не для Бага.
Меч, которому без малого пять сотен лет... Меч, изображение коего Баг
еще в далекой юности с восторгом рассматривал, листая толстенный том собрания
диковинок и древностей, покоящихся в сокровищницах Ханбалыка...
— Милостивая Гуаньинь... — только и сумел пробормотать ланчжун,
отступая.
Не испытывающий благоговения к древнему оружию из императорских
хранилищ Судья Ди тут же сунулся в футляр и стал обнюхивать нежданный дар. Баг
не обратил на него внимания, хотя в иное время точно изгнал бы прочь от меча —
в голове окончательно все смешалось, лишь стучало вместе с кровью одно слово:
Принцесса...
Не глядя честный человекоохранитель протянул руку и нашарил бутылку с
эрготоу, хлебнул прямо из горлышка и отер рукавом губы: он не сводил глаз с
меча. Потом осторожно погладил кончиками пальцев полированные ножны.
Невозможный, сказочный дар.
Нет, нет и еще тысячу раз нет! Так не должно продолжаться.
Пусть я всего лишь винтик, пусть ничтожный ланчжун, каких много, пусть
так. И что же — жить дальше, каждый день думая о том, что хоть и поступил
правильно, а — не правильно?! Чему быть, того не миновать. Карма. Карма!
И Баг, склонившись к
Керулену
, решительно нажал на кнопку
Вход
.
Апартаменты Богдана Руховича Оуянцева-Сю,
8-й день двенадцатого месяца, пятница,
вечер
— Ты так и не спросил о ней у француза? — тихонько спросила Фирузе.
Богдан поставил на блюдце пустую чашку.
— Нет, — ответил он.
— Почему?
Богдан помедлил немножко, а потом застенчиво улыбнулся и пожал
плечами. Ему неловко было объяснять, что Кова-Леви ему неприятен, и
заговаривать с ним было поперек души.
Жена пристально глядела ему несколько мгновений в лицо, словно в душу
заглянуть пыталась, — а потом тоже не смогла сдержать облегченной улыбки.
— Ну и ничего, — сказала она, — ну и ин-шалла. Жили ведь как-то до
нее... Правда?
— Конечно, — согласился Богдан. — Еще как. Она потянулась через стол и
ласково, бережно погладила его руку.
— Весь день от телевизора не отлипала, — сказала она, поспешно пытаясь
сменить тему. — По дому суечусь, а нет-нет да и загляну. Это ж надо, что в
Мосыкэ творится. И градоначальник-то их, Ковбаса, ты слышал...
— Слышал, — сказал Богдан. — Не надо об этом, Фира. Я ведь только что
сам оттуда.
Она помолчала; ее лицо погасло. Она прислушалась и вдруг встала из-за
стола:
— По-моему, Ангелиночка проснулась. Пойду посмотрю.
Она вышла из кухни, и Богдан, у которого горло перехватывало от
нежности и сострадания, не пошевелился и даже не поглядел ей вслед. Прошло уж
пять часов, как он вернулся в Александрию — первым делом проехав для отчета в
Управление, правда, — но погребальный настрой не отпускал души.
Так он и сидел, неподвижный и опустошенный, над пустой чашкою, пока из
детской не донесся до него едва слышный, мирный голосок жены.
Баю-баюшки баю,
Не ложися на краю.
Варвар с денежкой придет —
Мою крошку украдет...
Сердце Богдана будто пронзили ледяной иглой.
Варвары-то ладно, — подумал он. — У них своя вера, свой рай... Но вот
мы-то с чего такие кренделя творим сами с собою, это ж уму непостижимо...
Увезет к себе в Париж,
Скажет:
Тут уж не поспишь!
Колыбельная струилась напевно, медлительно и неизбывно печально, как
отчего-то печально все русское; впрочем, как слышал когда-то Богдан, некоторые
народознатцы утверждают, будто она была отголосоком неких реальных трений,
возникших на исходе средневековья между Ордусью и Францией со всеми ее друа де
л'омм.
Богдан тяжело поднялся из-за стола.
Увезет к себе в Бордо —
Твоя мама там никто.
Увезет к себе в Марсель —
Маму выгонют оттель...
Б
Закладка в соц.сетях
