Жанр: Детектив
Евразийская симфония 5. Дело победившей обезьяны
...росил:
— Что?
— Что ты чувствуешь себя перед ней виноватым.
— Перед кем? — глупо спросил Богдан.
— Перед Жанной,— спокойно пояснила Фирузе.
Богдан помедлил.
— Почему это тебя пугает?
— Потому что ты очень хороший человек. Обычные люди ненавидят, а то и
презирают тех, перед кем чувствуют вину. А очень хорошие... — у нее дрогнул
голос, — начинают их любить всем сердцем. Я боюсь, ты так теперь в нее
влюбишься, что я стану тебе... неважной. Две жены — дело житейское... но я не
хочу, чтоб ты ее любил крепче, чем меня. Особенно теперь, когда ее нет. Будешь
обнимать меня, а вспоминать ее. Этого я не выдержу.
— Нет, — горячо и сбивчиво начал Богдан. — Фира, нет...
— Молчи, — ответила она, — не говори ничего. И я не стану говорить
ничего, хотя... может, и надо бы сейчас, но... То, что я буду любить тебя всю
жизнь, ты и так... веришь. И я. Это вроде веры во Всевышнего. Молчи. Я верю,
что лишней боли ты мне не доставишь, ты добрый, а неизбежная — неизбежна. Пусть
все идет, как идет. Мы живем, Ангелина спит... снег падает.
— До лета рукой подать, — в тон жене добавил Богдан. Помолчали.
— Ты хотел бы с нею снова увидеться? — спросила Фирузе.
— Не знаю, — ответил Богдан.
Возвышенное Управление этического надзора,
5-й день двенадцатого месяца, вторница,
утро
Главный цензор Александрийского улуса, Великий муж, блюдущий
добродетельность управления, мудрый и бдительный попечитель морального облика
всех славянских и всех сопредельных оным земель Ордуси Мокий Нилович Рабинович
крепко, обстоятельно пожал Богдану руку и указал на кресло для посетителей.
— Ну, с возвращением, — сказал он и сам уселся на свое начальническое
место, прямо под висящим на стене портретом Конфуция. С удовольствием,
внимательно оглядел Богдана сызнова.
— На пользу тебе пошло богомолье, Богдан Рухович. Похудел, подтянулся,
заматерел...
Чуть слышно гудела да изредка пощелкивала под потолком немолодая
газосветная лампа. За окошком, полускрытым тяжелыми шторами, уже погасли
фонари; теперь там безрадостно вытаивали из серой мглы призраки заваленных
снегом деревьев и домов, мало-помалу наливались объемом и плотью.
— С возвращением, — повторил Великий муж. — Еще раз прими мои
поздравления. Дочка — красавица! Как увидел ее на воздухолетном вокзале...
сомлел, честное слов сомлел! А ты каков теперь? Обрел равновесие душевное?
Богдан задумался, как ответить, но Раби Нилыч, истолковав его молчание
по-своему, замахал на заместителя обеими просторными, как лопухи, ладонями:
— Впрочем, что это я? Разве такие вопросы задают?
— Да нет, задают, конечно, — сказал Богдан. — Только вот ответить не
просто... В чем-то обрел.
— Барух хашем, — кивнул Раби Нилыч. — Готов приступить к работе?
— Всегда готов, — ответил Богдан и улыбнулся. Мокий Нилович
удовлетворенно хмыкнул в ответ.
— А вы-то как? — не утерпел Богдан. — Ваше-то как здоровье?
Кустистые, черные с проседью брови Великого мужа парой могучих улиток
сползлись на переносье.
— В таких случаях принято отвечать: не дождетесь, — проговорил он
мрачновато. Помедлил. — Да нет, я понимаю, что ты имеешь в виду. Дозу я получил
не полную, один раз только успели поставить пиявиц, потом-то вы с ланчжуном
Лобо, слава Богу, повязали аспидов... И все равно — проверяли меня и так, и
этак... да и не только меня, как ты можешь догадаться. Вывод такой: кто был
опиявлен избранно на предмет симпатии к челобитной той окаянной, те вне
размышлений, хороша она иль плоха, остались людьми вполне нормальными1. А
поскольку вопрос о челобитной снят, угрозы нет. Хотя, конечно, так или иначе —
скоро на отдых пора... От греха подальше.
Ну, разговор-то о том, что пора ему, старику, на отдых, Мокий Нилович
заводил с Богданом не в первый раз. Хорош старик! Да на таких стариках
Поднебесная и держится!
— Знаешь, — понизив голос, доверительно сообщил Великий муж Богдану, —
успокаивали меня наши ученые не раз и не два, а все ж таки... хожу и словно
мину замедленную в себе ощущаю. Взорвется когда-нибудь, или дохожу свой век
невозбранно, сам себе господин? Боязно... Умом понимаю, что ученым надо верить,
а сам подчас все-таки дергаюсь. — Он вздохнул. — Как вы тогда с другом твоим
так споренько все это раскрутить ухитрились... да как бережно... Сколько б
людей еще так вот мучились теперь, если бы не вы. — Он на миг сокрушенно поджал
губы. - А все ж таки нескольких заклятых на полное подчинение мы упустили, до
сих пор найти не можем.
1 Здесь речь идет о событиях и последствиях событии, описанных в
"Деле о полку Игореве".
— Неужто?
— А ты не ведаешь? Ну да; ты на островах сидел... На полное
подчинение-то заклятым — им куда хуже нас, тех, кого только на челобитную
наговаривали... Вот они и разбежались кто куда — то ли последние повеления
Игоря-князя своего выполняя, то ли что... Троих так и не нашли по сию пору.
Может, сгинули где, а может... Не ровен час, кто-то случайно слово власти при
них скажет...
— Да нет, Мокий Нилович. Там же не слово, там целая фраза Козюлькиным
состроена была, нарочито бессмысленная, так, чтоб оные случайности сугубо
исключить и только за собою закрепить заклятых и возможность им приказывать.
Нешто вы сами не помните?
Мокий Нилович мрачно втянул воздух волосатыми ноздрями.
— Откуда ж мне помнить? — пожевал губами и тихо проговорил: — Вот ты
ее мне сообщил?
— Нет...
— А чего ж так?
Богдан пожал плечами.
— Да случая не было...
Рослые брови Мокия Ниловича снова сползлись.
— Может, и случая, конечно, но и никому тогда, получается, сей случай
не выпал. Я так понимаю, что... Побоялись и посейчас побаиваются ее при мне
произносить. Вдруг как-то сработает? Береженого, знаешь ли, Бог бережет.
Богдан вздохнул. В словах Великого мужа был определенный смысл. Может,
и впрямь лучше не дразнить судьбу.
— Хоть научились заклятых на подчинение из опиявленного состояния
выводить, но…
— Вот и Баг мне давеча сказывал, что соседа его, уж на что он
разумение потерял, за истекшие месяцы совершенно образумили! — обрадовавшись
поводу сменить тему, подхватил Богдан.
— Да, кого удалось вовремя в лечебницу управления доставить, те
возвращены к полноценной жизни, — кивнул Раби. — А все ж таки долго еще от
собственной тени шарахаться будем. Потому как, во-первых, не всех нашли, а
во-вторых... сложное это все дело. Курить-то я так и не начал с той поры! Стало
быть, какое-то воздействие сохраняется! Поверишь ли — даже запаха табачного до
сих пор не переношу! И вот кстати...
Богдан не раз слыхивал подобные
кстати
и уж догадался, что
многоопытный дафу1 не случайно уделил столько внимания этой теме. Не стал бы он
углубляться в воспоминания и излишний разговор о собственных подноготных
немощах пресек, ежели бы не имел неких сугубо деловых оснований.
— Твой первый рабочий день нынче, — сказал Мокий Нилович, — после
отпуска-то. Вот и входи в дела помаленьку. Хочу тебе поручить одну жмеринку...
безобидную, но странную какую-то. Нелепую.
Богдан подобрался.
— Слушаю, Мокий Ниловнч, — сказал он.
— Долго языком молоть не стану. Незачем это, да и не в характере...
Материалы посмотришь у себя, не так их много, и поручаю я тебе это скорей для
разгона после долгого простоя. Это не Аслашв какой-нибудь, тут все люди
утонченные, трепетные, и ни к каким активным действиям не склонные. А может, и
неспособные к оным по роду основных занятий своих. И ты человек душевный, тебе
с этой публикой как раз будет с руки разбираться. Безопасно. Спокойно. Но...
1 Великий муж (дафу) - так спокон веку называлась в Китае должность
начальника Цензората.
— Да не томите, Раби Нилыч! — не выдержал Богдан.
— Газет ты там, на Соловках, естественно, не читывал, в сеть не
хаживал...
— Телевизор не сматривал, — в тон начальнику добавил Богдан.
— Не так давно, седмицу назад... буквально в один день вышли два
романа литературных. Оба на одну тему. Про Крякутного и его отказ от
исследований, из-за коего мы в столь беспомощном положении летом-то пред
розовыми пиявицами очутились...
— Так уж и про Крякутного?
— Ну, произведения-то художественные, там фамилии все заменены, но
понять можно. И самое смешное, что по фактам и сюжету все один к одному, только
продолжение выдуманное в одном произведении — будто Крякутной герой, мол,
святой праведник, а в другом — будто он чуть ли не изменник государственный.
— Пресвятая Богородица...
— И теперь писатели, авторы сих произведений, друг дружке в вороты
халатов вцепляются и обвиняют один другого в так называемом плагиате. Надо
разобраться, Богдан. Тонко так, уважительно... как ты умеешь.
— Понятно... — с ощутимой толикой уныния протянул Богдан.
— Однако ж тут еще одна закавыка, — поморщившись, проговорил Раби
Нилыч. — Писали-то они, факты не с кустов собирая. Седмицы через две-три после
того, как отъехал ты поститься, в некоторых средствах всенародного оповещения
крохи сведений о деле Игоревичей проскользнули. Конкретно ничего, и повода
начинать разбирательство о разглашении секретов не возникло ни малейшего... но
само по себе непонятно: где-то ж утечка все-таки произошла! И тут, разбираясь с
плагиатом, не худо бы заодно принюхаться, откуда вообще звон пошел. И, что
характерно, Богдан — оба писателя знают, похоже, больше, чем в печати было.
Оба. То есть они все это так подают, что, мол, тут творческий их домысел — но
домысел-то у обоих одинаковый — и они сызнова ругаться начинают:
Ты у меня
украл!
—
Нет, ты у меня украл!
... А сам-то домысел в точку попадает. У обоих
равно. Понимаешь?
— Понимаю, — после некоторой заминки проговорил Богдан уже куда более
заинтересованно. Пальцем поправил очки. — Еще как понимаю...
— И что ты понимаешь? — тоже помедлив, негромко спросил Раби Нилыч.
— Не исключено, что кто-то из опиявленных на полное подчинение, из
тех, что в розыске до сих пор, мог к кому-то постороннему случайно во власть
попасть... и уж в полном-то подчинении он ничего скрыть был не в силах.
Рассказал всю свою судьбу. А там пошло-поехало. Стало быть, проследив цепочку,
мы на несчастных, кои все еще без лекарской помощи маются, выйдем наконец.
— Правильно мыслишь, Богдан, — сказал Великий муж. — Но... больше тебе
ничего не приходит в голову?
Богдан покусал губу, а потом упавшим голосом ответил:
— Приходит.
— Вот то-то, — глухо проговорил Мокий Нилович.
Апартаменты Богдана Руховича Оуянцева-Сю,
5-й день двенадцатого месяца, вторница,
середина дня
Работать с материалами новых дел Богдан предпочитал дома. Что в
Управлении
Керулен
, что дома
Керулен
... линии защищены одинаково... а, с
другой стороны, дома кресло — домашнее, обед — домашний, чай-кофей — тоже
домашний...
Богдан постоял у окошка, провожая взглядом Фирузе, неторопливо катящую
коляску к буддийскому храму, — именно подле храма перелетал через Невку
ближайший к дому Богдана мост на Острова. Снегопад затих еще ночью, но нападало
столько, что коляска чертила отчетливо видимый даже с высоты след в рыхлой
толще на тротуаре; то и дело от порывов ветра плотные груды неслышно
обваливались с ветвей и, рассыпаясь в полете, рушились вниз. От перекрестка на
стихию уж наступали двое бодрых усатых дворников с лопатами, оставляя позади
себя чистый тротуар. Почувствовав взгляд мужа, Фирузе оглянулась на окна,
увидела Богдана и помахала ему рукой. Потом покатила дальше, мимо вереницы
огромных комковатых куч, оставленных на обочине Савуши спозаранку прошедшими
снегоочистителями.
Одомашненный сугроб крупитчатого снега, подтаявшего и на краях
похожего своей студенистой прозрачностью на медузу, лежал и на подоконнике
снаружи — ежели растворить окно, вполне можно поиграть в снежки.
Богдан встряхнул головой и поправил очки. И пошел работать.
Почти сразу он с неудовольствием выяснил, что начала всю катавасию
памятная ему по делу о полку Игореве тележурналистка Катарина Шипигусева; грех
сказать: ее интерес к Крякутному и пиявицам спровоцировал, может статься, сам
Богдан своею просьбою позволить ему ознакомиться с ее рабочими записями съемок
лечебницы
Тысяча лет здоровья
. Сопоставив, вероятно, интерес минфа1 к
лечебнице и то, что занимался он расследованием загадочных происшествий с
боярами Гласного Собора, журналистка и впрямь имела возможность вычислить
верную цепочку причин и следствий; следовало отдать должное ее
проницательности. В начале девятого месяца Шипигусева выступила с серией
сногсшибательных репортажей, в которых сумела увязать прекращение работы отдела
гирудолечения в москитовской лечебнице и серию несчастных случаев с
высокопоставленными персонами улуса. Правда, программирующие свойства розовых
пиявок, хвала Господу, остались вне поля ее зрения. По версии Катарины,
выходило так, что бояре пострадали из-за лечения противуправно завезенными
из-за границы и недостаточно проверенными гирудами, в то время как Ордусь
вполне могла бы иметь свои собственные, не в пример более лечебные — ежели бы
Крякутной не прекратил генетических изысканий.
1 Название высшей юридической ученой степени Ордуси —
минфа
—
переводится с китайского языка как
проникший с [смысл] законов
. Такая ученая
степень существовала еще и Древнем и средневековом Китае.
Как водится у журналистов, версия преподносилась так, будто прямо на
столе у Шипигусевой и сложилась сама собою; откуда и как были получены те или
иные сведения, ничего не говорилось. Оно и понятно: кто же станет раскрывать
свои междусобойные источники — да и были они, видать, таковы, что позволяли
лишь строить догадки.
Тут, правда, журналистка просто-таки попала в яблочко.
По следу Шипигусевой ринулись целые сонмища деятелей всенародного
оповещения. И ринулись они первым делом в Капустный Лог, к Крякутному.
Поначалу, вероятно, великий генетик гонял их, потому что ни в новых
материалах самой Катарины, ни у первых ее последователей записей бесед с самим
Крякутным не появилось. Но в конце концов сурового капустороба, видимо,
допекли, и он, тайн государственных отнюдь не раскрывая, объяснил вполне внятно
и доходчиво: да, способствовал прекращению работ по генно-инженерному делу из
опасений, что такое могучее средство воздействия на живой организм, прежде
всего — человеческий, слишком уж легко может быть использовано во зло. И
никогда, между прочим, этих причин своих действий не скрывал.
Однако ж все вопросы относительно происхождения применявшихся в
лечебнице гируд и наличия сходных по лечебным свойствам тварей ордусской
выделки, а также вообще отечественных возможностей к производству живых существ
с искусственно заданными свойствами пожилой ученый обходил полным молчанием.
В сущности, даже и сам впервые вброшенный Катариной Шипйгусевой факт
того, что с лечебнице применялись зарубежные искусственные пиявицы, так и не
был ни доказан, ни опровергнут. Но разве это важно, когда речь идет не о
научном диспуте, где на первое место ставится точность фактов, а о столкновении
пылких чувств, коим недостоверность отнюдь не помеха!
Чувства, однако, вскипели не у многих. Большинство, прознав о
случившемся, конечно, пообсуждало на досуге и пиявиц, и Крякутного, попримеряло
за чашечкой чаю-кофею на себя тот или иной вариант его поведения, — как без
того? — по и только. Кто-то, верно, согласился в сердце своем с Крякутпым,
кто-то — нет... И дело с концом. Принял человек решение свое — и Господь ему
судья. Человекоохранители с делом справились — и слава Богу. Ордусь пиявками не
возьмешь.
Но нашлись и иные, числом малые — из тех, наверное, кто вообще более
всего па свете любит других судить и вообще живет по завету "чужую беду рукой
разведу". Проблемы, над коими специалисты бьются годами и десятилетиями, они
единым махом решают в полминуты и очень обижаются, даже гневаются, когда их
советам отказываются следовать. То, что продолжение исследований Крякутного
могло бы привести, например, к созданию нового оружия ужасного, взбудоражило их
до крайности.
Сначала появилась в имевшей хождение по всему улусу газете
Небесная
истина
огромная статья, озаглавленная ярко, хлестко и так, что, в общем,
дальше и читать незачем, суть ясна сразу —
Осторожность? Нет, подлость! Личный
выбор? Нет, измена Родине!
.
Единственное, в чем нуждаются подобные лозунги, будучи произнесены, —
это в подстановке конкретной фамилии, чтобы всем, а не только посвященным, ясно
стало, кто именно обвиняется. Статья не оставляла сомнений в том, что и
подлость, и измену совершил Крякутной.
На ту пору, как заокеанские поединщики
наши куют небось пиявицу грозную, — возвышал гневный голос Симеон Гуковани,
автор статьи,— великий на словах генетик наш — это еще проверить надо, для кого
и в каких таких вопросах он был великий! — в Логу своем, середь капусты
отсиживается и фигу в кармане Отчизне кажет...
Богдан припомнил целеустремленного, деловитого Дэдлиба, о совместной с
коим борьбе против злоумных международных преступников сохранил, несмотря на
всю ее краткость, самые приятные воспоминания, — и вздохнул.
Да вспомнить хоть славного Люлю!
Впрочем, он нихонец, стало быть, — почти что свой...
А Юллиус?
Поединщики, поди ж ты!
А Крякутному каково? Он-то уж никак не заокеанский — а ругателям и
горюшка нету!
Следующие номера
Истины
и связанных с нею сетевых и бумажных изданий
были заполнены обнародованиями негодующих писем двух-трех десятков читателей в
адрес Крякутного (один даже грозился плюнуть в его сторону, а другой —
перестать покупать его капусту), а также обобщающими статьями, так и этак
мусолившими богатые мысли первой.
Однако не прошло и седмицы, как в столь же читаемой газете
Новая
небесная истина
вышла не менее громкая и объемная статья под названием:
Предатель? Нет, святой!
Если принципиально попытаться сохранить хотя бы на йоту
объективности, — как-то несколько по-варварски сообщалось в статье, — то оценка
не потерпит ни малейшего дуализма и плюрализма. Мы со всей несомненностью
поймем, что секвестр исследований был для Крякутного актом высочайшего
гражданского мужества и самопожертвования, так как ученый отдал себе
недвусмысленный отчет в том, что Ордусь и без того уже чрезмерно, пугающе
велика и мощна относительно всего мирового сообщества и явственно нуждается в
сокращении если не территории и не народонаселения, — хотя и эти сокращения, мы
уверены, лишь порадовали бы всех наших соседей! — но по меньшей мере своего
научного потенциала. Такое сокращение никоим образом не может повредить Ордуси,
но, напротив, в конечном счете укрепит и гуманнзирует ее внешние сношения — а
следовательно, пойдет именно ей, Ордуси, в конечном счете когда-нибудь на
пользу. Мученик, однако, прекрасно понимал, как отнесутся к его подвигу во имя
человечества наши эрготоусные патриоты...
Богдан вздохнул сызнова.
Сия статья также потянула за собою череду писем в редакцию — правда,
на сей раз сочувственных, поощряющих и подчас даже весьма слезливых; а
несколько чрезмерно отзывчивых и нигде не работающих молодых людей, не очень
разобравшись, в чем, собственно, дело, в течение двух-трех дней бродили,
согреваясь пивком, кругом некоторых капустных лавок на центральных рынках
Мосыкэ — они называли свое праздношатание варварским словом
пикетирование
, —
имея в руках своих лозунги
Свободу зеленным ларькам Крякутного!
и
Руки прочь
от капусты мученика!
.
Однако в массе своей ордусяне поразительно мало внимания обратили на
эту яростную схватку. Крепка оказалась их вера в то, что, с одной стороны,
Ордуси ничего совсем уж гибельного грозить не может, а с другой — что не может
и человек быть таким уж неразбавленным негодяем. Как сказала накануне Фирузе,
вспомнил Богдан благоговейно и нежно, лишней боли ты мне не доставишь, а
неизбежная — неизбежна, мы в это просто верим, как во Всевышнего...
Насколько мог судить теперь Богдан, наиболее распространенной реакцией
на столь сущностный, казалось бы, прилюдный спор былоснисходительное, несколько
уже утомленное, но, в общем, совершенно беззлобное:
А, ну, это опять эти...
Та же мысль, собственно, первым делом посетила и самого минфа. Дело в
том, что газета
Небесная истина
была главным печатным изданием религиозной
секты хемунису, а газета
Новая небесная истина
— главным изданием религиозной
секты баку. Приверженцы обеих сосредоточивались почти безраздельно в городе
Мосыкэ, и тому были исторические причины.
Чуть менее полутора веков назад великобританские варвары покорили
Египет и жизнь в нем стала поспокойнее; лишь тогда в сей древней и удивительной
стране наконец-то смогли начаться систематические древнекопательские изыскания.
Понятно, что Египет сразу привлек множество древнекопателей — в основном,
конечно, из Европы; ордусским ученым хватало собственных древностей.
В 1896 году по христианскому летосчислению близ местечка Накада, южнее
города Абидоса, французский древнекопатель Амелино отрыл в раскаленных песках
гробницы фараонов самой первой египетской династии, и среди оных — последнее
упокоение начального царя египетского, царя-объединителя, известного еще по
манефоновским спискам под именем Мины. На водруженной в специальной пазухе при
саркофаге костяной табличке царь этот именовался сначала божественным именем
Гор (то есть портретом сокола в профиль), а потом — определительной картинкой
пониже, изображавшей в сем случае нечто не очень внятное, но явственно весьма
загребущее и хватательное; оттого в исторической науке установилось для этого
величайшего правителя имя Гор Хват. Сенсацию произвело мастерство похоронных
дел мастеров — в саркофаге обнаружилась прекрасно сохранившаяся мумия
египетского первоначальника в парадном облачении, с замечательно целым
папирусом под покойно сложенными на груди руками.
Могила Мины — колыбель
мировой цивилизации
, — гласили, как выяснилось чуть позже, иероглифы на
папирусе.
Крайне изумило древнекопателей то обстоятельство, что секреты
подобного мастерства оказались затем утеряны всерьез и надолго — по всей
видимости, вскорости после смерти Гора Хвата. Во всяком случае, мумия уже
прямого наследника Мины — на его костяной табличке был изображен, естественно,
опять сокол, а под ним, в качестве определителя, громадное усатое насекомое, и
потому за наследником установилось имя Гор Таракан — к моменту обнаружения
начисто истлела, и уцелела в опустевшей гробнице лишь упомянутая табличка;
последующих же царей первой династии, судя по всему, даже не думали
мумифицировать, ограничиваясь водружением в подземных нишах соответствующих
дщиц: Гор Початок, Гор, Славный Утробою, Гор Почка, Гор Одышка и Гор, К Чужим
Добрый, на коем династия пресеклась, а Египет на сто лет был завоеван
гиксосами.
Варвары, вечно обуреваемые не очень понятной ордусянам страстью то и
дело все перевозить с места на место, не могли, разумеется, удержаться от того,
чтобы не вынуть саркофаги с мумией Мины Гора Хвата из древле предназначенной ей
усыпальницы; некоторое время шла все более накалявшаяся перебранка промеж
французами и великобританцами относительно того, в Британский ли Музей надлежит
отправить сей шедевр или в Лувр; масштабные британцы указывали на то, что весь
Египет ихний, стало быть, и Мина тоже ихний; французы же, как обычно,
крохоборствовали и буквоедствовали — мол, француз копал, так, значит, в Лувре
мумии и место. Бог знает, до чего могло бы дойти, но выход нашел хитрый
президент французской республики Феликс Фор. В 1897 году, то бишь на следующий
год после обнаружения гробницы Мины, он посетил Александрийский улус с
дружественным визитом. Александрия и Париж на ту пору договаривались о
сотрудничестве в области создания летательных машин тяжелее воздуха, ордусские
материальные ресурсы и отточенная веками культура производства тут были как
нельзя кстати, а к Франции Александрийский улус все ж таки самый близкий.
Поскольку идея завоевания воздушного океан
...Закладка в соц.сетях
