Жанр: Детектив
Евразийская симфония 5. Дело победившей обезьяны
...Ойкумена, что на северо-востоке, совсем недалеко от кольцевой
дороги, опоясывавшей Мосыкэ; Баг обычно останавливался здесь. В этом районе
города, рядом с Великим Мосыковским Торжищем, было множество мест, где могли на
свой вкус и достаток найти кров и пищу гости города: это и странноприимный дом
Путник
, и меблированные комнаты
Нефритовый гаолян
, и гостиница
Иссык-Куль
, и, специально для водителей тяжелогрузных повозок дальнего
назначения, — многоэтажное подворье
Отстой
... А дальше на север, где когда-то
цвела по веснам тихая деревенька Останкино, громоздились башни и корпуса
крупнейших в Ордуси заводов по производству эрготоу, напитка непритязательного,
но вполне просветляющего сознание, настоящей двойной очистки — и там,
нескончаемо пучась, подпирали зимнее небо могучие клубы пара и дыма.
Стася и Баг сняли в
Ойкумене
два расположенных рядом одноместных
номера — удобных и милых, с видом на площадь перед Торжищем. Посреди площади
высилась, мерцая благородной серой сталью, вдохновенно изваянная еще в первой
половине века скульптурная пара
Пастух и Ткачиха
1 — Пастух пас, а Ткачиха,
как водится, ткала; несколько поодаль вонзался в небеса обелиск, воздвигнутый в
честь первых ордусских звездопроходцев.
Отдохнув с дороги, Стася и Баг неспешно двинулись в город.
1 Имеются в виду персонажи древней китайской легенды о двух
влюбленных, которым запрещено было встречаться. За нарушение запрета их
разлучили весьма изощрённым образом, превратив в звезды (Вегу и Альтаир по
европейской классификации) и разнеся по разные стороны Млечного Пути
(по-китайски Тяньхэ — Небесная Река). Лишь раз в году, когда огромная стая
перелетных ворон строит над Небесной Рекой мост из своих тел, влюбленным
удастся, воспользовавшись им, свидеться ближе.
Свежий снежок, выпавший ночью, задорно хрустел под ногами. Морозный
чистый воздух играл в легких. Бодро искрились в молодых, крепеньких сосульках
лучи не омраченного вечными александрийскими тучами солнца.
— Красиво... — время от времени говорил Баг.
— Да, — отвечала Стася.
Отчего-то они теперь мало разговаривали. И сразу друг с другом во всем
соглашались.
Только радости это согласие уже не приносило.
— Ты не мерзнешь, Стасенька?
— Нет, что ты. Все хорошо.
— Пройдем еще пешком?
— Давай.
— Или проедем несколько остановок?
— Пожалуй...
Баг казался себе неуклюжим, слишком резким в движениях, не таким
внимательным, как должен быть; здесь, в Мосыкэ, неловкость, казалось,
отступила...
Нет, думал он, это правильно, что мы поехали попутешествовать. Когда
осматриваешь новые места — можно долго молчать... и это нормально,
естественно...
Может, все уладится. Если будет на то воля Будды...
Пройдя краем Торжища, полюбовавшись на многочисленные фрукты, овощи,
колбасы и с трудом удержавшись от того, чтобы купить
танхулу
— покрытые
глазурью сладкие мелкие яблочки на деревянной палочке, Баг и Стася вышли на
улицу Хлеборобов и здесь, дождавшись автобуса, поехали в центр.
За окнами медленно проплывали двух- и трехэтажные домики, церквушки,
сады и парки, где заснеженные деревья тянули голые ветви к небу, — при всей
своей бестолковой беспорядочности Мосыкэ была удивительно ордусским городом,
вольготно разбросавшим улицы и переулки по пленительным холмам и низинам. Баг,
попадая сюда, никогда не отказывал себе в удовольствии побродить по бойко
пляшущим кривоколенным улочкам, полюбоваться на древний Кремль, или
Кэлемули-гун, как его нередко именовали гости города... поглядеть, задрав
голову, на устремленный куда-то к чертогам Небесного Императора шпиль
Мо-сыковского великого училища... потом, подъехав к нему поближе, наоборот,
полюбоваться на город с Горы Красного Воробья... прогуляться по набережной,
взойти на тридцатитрехъярусную обзорную пагоду Храма Тысячеликой Гуаньинь,
недавно отстроенную заново, — старая кренилась набок на протяжении двух
столетий и в тридцатые годы, небрежением тогдашнего мосыковского
градоначальника Серго Кагановича Ягодиныца обрушилась, — после чего
градоначальник понес суровое, но справедливое, согласно действующим уложениям
наказание: был внятно бит большими прутняками и понижен в ранге до чина,
равного старшему привратнику мелочной лавки, без права переписки с князем, а
наипаче — с императором.
Пагоду восстанавливали почти пятьдесят лет: требовалось заново нанести
на стены и балки затейливую древнюю роспись, воспроизводящую подённо почти
двадцатилетнее путешествие великого Сюань-цзана в Индию за буддийской
мудростью. Погибшая уникальная роспись, по мнению некоторых научников, по
ценности могла сравниться с пещерными фресками Дуньхуана.
Баг и Стася вышли из автобуса у переулка с многозначительным названием
Последний
и углубились в лабиринт улочек, причудливо петляющих с холма на
холм. Вскоре Стася раскраснелась от ходьбы и едкого морозца, лицо ее немного
оживилось; а вот Баг почувствовал некоторую усталость. Так всегда бывает: в
череде важных дел, от которых ни на мгновение не оторваться, забываешь обо
всем, не то что об усталости, и чувствуешь, как вымотался, только тогда, когда
в делах поставлена последняя, решительная точка.
Они остановились на углу Вторницкой и переулка Св. Клементия. В
глубине переулка виднелось одноэтажное здание, фасад которого был выкрашен
ярко-красным цветом, и поперек этого красного великолепия шли огромные буквы:
Алая рать
. Ниже, мельче:
Новейшие и разнообразнейшие звукозаписи
.
Сердце неравнодушного к музыке Бага дрогнуло. В другой раз он не
преминул бы заглянуть в широко распахнутые лаковые двери, потолкаться у
прилавков, послушать варварских акынов и даже прикупить себе десяток-другой
сообразных записей, но ныне, ввиду Стасиного траурного положения, это было
решительно невозможно, и Баг, мысленно вздохнув, перевел взгляд на вывеску
другого дома.
— Ты не проголодалась, Стасенька?
— А ты?
— Наверное... Вот, смотри, какое место.
— Ой...
Вывеска — странная и в то же время многообещающая — гласила:
0-го-го!
Ватрушки!
Далеко разносился явственный дух съестного, невольно заставлявший
вспомнить о жизненно важных жидкостях.
— Зайдем, пожалуй?
— Конечно, зайдем, Баг...
Раньше Баг, будучи в Мосыкэ, как-то не задумывался над тем, где бы
вкусить пищи,— обычно время поджимало; а во время кратких прогулок низменные
мысли о еде отступали перед прелестью города. Между тем оказалось, что поесть
здесь не так уж и просто: харчевен, буфетов и закусочных в Мосыкэ было не в
пример меньше, нежели в Александрии. Или, может, они прятались за такими
вывесками, которые опознать могли лишь местные жители.
Дверь из некрашеных струганых досок бесшумно отворилась, и Баг со
Стасей оказались у полутемной деревянной лестницы.
— Теперь куда? — в легком недоумении спросила Стася.
Баг пожал плечами:
— Наверх, наверное...
Миновав промежуточную площадку с какой-то неприметной дверью, Баг и
Стася поднялись по скрипучим ступеням до самого верха; потянув за бронзовую
ручку, открыли другую, более внушительную дверь и оказались в Довольно странном
помещении.
Здесь пахло свежей выпечкой и... книгами. Узкие и неглубокие — на один
ряд книг — шкапы перегородили помещение так и сяк, и около них стояли в
изобилии маленькие столики, стулья и скамьи, на которых устроилось большое
количество преждерожденных самого разного вида: собравшиеся в верхнем зале
О-го-го!
, никуда не торопясь, смотрели книги, листали книги, читали книги и
одновременно с этим закусывали, пили чай и кофей, а кое-кто — и напитки
покрепче, курили и негромко беседовали. Над этим всем царил искусно выполненный
на шелке призыв:
Выбрал книгу — заплати в кассу!
Оторопело застыв на пороге книжной лавки-буфета, Баг и Стася некоторое
время с любопытством оглядывались по сторонам — внимания на них никто не
обращал — а затем, пройдя мимо ближайшего столика, где, по соседству с
сиротливой чашкой кофею, коротко стриженный молодой преждерожденный в теплом
халате на лисьем меху и с серьгой в ухе сосредоточенно листал толстую, с
обильными цветными картинками книгу некоего Е Воаня
Сообразное использование
двенадцатиструнной балалайки в сладкозвучных отрядах. Том первый
, углубились в
книжный лабиринт.
Даже бегло взглянув на полки, Баг убедился, что в
0-го-го!
есть
буквально все. Любые книги. Все эти книги можно сколь угодно долго смотреть, а
если понравится — и купить. А можно и не покупать, а просто так посидеть,
неторопливо беседуя, со знакомыми у книжных шкапов. И Баг уже было нацелился
подцепить с полки первый том последнего, незнакомого ему издания
Уголовных
установлении династии Тан с комментариями Юя
, как Стася дернула его за рукав.
— Ой... Ужас какой...
Проследив ее испуганный взгляд, честный человекоохранитель увидел в
простенке между шкалами большой красочный плакат: из-под надписи
Она
возвращается!!!
прямо на смотрящего шел некий до крайности изможденный
преждерожденный, умотанный несвежими бинтами по самый кончик носа. Тощие и, что
уж там, кривые ноги преждерожденного вязли в куче неясно прорисованного хлама,
костлявые, длиннее тулова руки с невыносимо отросшими ногтями сей страхолюд
алчно тянул к зрителям, и по левой, украшенной замысловатым браслетом, текла
неправдоподобно темная кровь. Снизу плакат украшала подпись:
Эдуард
Хаджипавлов. Злая мумия-2
.
Совсем совесть потеряли, — подумал Баг. — Здесь же дети бывают. А
ежели, скажем, беременная женщина заглянет книжечку о материнстве приискать?
Возьмет да прям тут же и родит с перепугу!
— Пойдем, Стасенька.
По дороге вниз Багу пришло в голову открыть другую дверь — ту, что они
миновали, когда поднимались. Оказалось — не зря, ибо они очутились в обширном
трапезном зале вполне привычного вида.
По всей вероятности, кухня
0-го-го!
была настолько замечательна, что
никто не мог пройти мимо, не отведав, — трапезный зал оказался полон так же,
как и книжно-буфетный, и некоторое время Баг и Стася растерянно топтались в
дверях, ожидая появления какого-нибудь служителя в привычном глазу
александрийца белом хрустящем халате.
Так всегда в небольших городах. В Александрии Багу и в голову не
пришло бы разыскивать себе и подруге место самостоятельно: уже у входа они бы
оказались на попечении вежливого, расторопного прислужника, который устроил бы
их возможно удобнее, даже если пришлось бы разделить столик с кем-то еще;
убедился бы, что гостям и правда хорошо, принял бы заказ и бесшумно улетучился
на кухню, дабы через несколько мгновений порадовать их горячим чаем и
небольшими влажными полотенцами для рук и лица. Но то в Александрии...
В
0-го-го!
дела велись иначе: служители в зале были, но, крайне
занятые другими посетителями, сновали между кухней и залом как белые молнии, и
тогда Баг, махнув рукой на приличествующие случаю церемонии, направился к
столику — который углядел в неясном свете стенных светильников, — где одиноко
сидел в глубокой задумчивости немного нескладный, высокий молодой человек с
длинным бледным лицом и с чашкой в отставленной в сторону руке.
— Вы позволите? — вежливо спросил его Баг, окинув внимательным
взглядом отороченный мехом теплый халат, шелк коего был расшит вызывающей
роскоши аистами, стремящимися в горние выси, к обителям бессмертных.
Преждерожденный, держа тонкими, длинными пальцами чашку рисового
цзиндэчжэньского фарфора, соперничающего в толщине со скорлупой куриного яйца,
оторвался от дум, в которые был погружен полностью и без остатка, стремительным
движением другой руки накрыл беззвучно чашку крышкой и перевел взгляд на Бага и
Стасю.
— Прошу прощения?
— Вы позволите нам присесть рядом с вами, драгоценный преждерожденный?
— терпеливо повторил вопрос Баг. — Все прочие столики заняты, лишь за вашим
есть свободные места. Конечно, если вас не обременит наше присутствие…
Обладатель тонких музыкальных пальцев окинул рассеянным взглядом
полумрак буфета: зал действительно был полон, и только он со своей чашкой чаю и
чаркой сливового вина сидел в одиночестве.
— Да, конечно, конечно, располагайтесь... — Пальцы выбили на лаковой
столешнице короткую нервную дробь и ухватились за чарку. Баг пододвинул Стасе
стул, и они уселись. Мимо мелькнула молния белого халата:
—
Рады-вас-приветствовать-драгоценные-преждерожденные-мгновеньице-извините-сейчас
-я-буду-весь-внимание... — Легкий вихрь встряхнул бумажные салфеточки,
торчавшие из пасти бронзовой лягушки, набычившейся посреди стола.
Вихрь пронесся обратно, оставив перед Стасей и Багом аккуратные
папочки, украшенные видом Кэлемули-гуна и надписью
Кушанья нынче
.
Целых два прислужника понесли мимо большое блюдо с крупной уткой в
яблоках, аромат донесся нешуточный, и Стася умоляюще взглянула на Бага, да и у
того в животе взыграли марши, а сосед — дернулся, широко открытыми глазами
проводил блюдо, а потом, чуть не смахнув на пол чарку и чашку, рванул халат на
груди и стал что-то искать за пазухой.
Бедняжка... Как он голоден...
— подумала сочувственно Стася.
Это что же, и мы так же оголодаем, ожидая?!
— с легким испугом
подумал Баг.
Сосед же выхватил из-за пазухи несколько листов бумаги и ручку, бросил
листки на стол и, сделав пальцами несколько плавных движений, склонился над
бумагой. Начал писать. Задумался, схватился за лоб тонкой рукой. Что-то
вычеркнул. Погрыз ручку. Опять поиграл пальцами. Невидящим взглядом впился в
Стасю и смотрел так долго, что девушка смущенно заерзала. И снова принялся
писать. Писать и черкать.
Творческий процесс
,— догадался Баг.
Подлетел учтивый румяный служитель, поставил, почти уронил на столик
чайник с жасминовым чаем, смахнул с подноса чашки (ни одна не разбилась и даже
лишний раз не звякнула), стремительно налил чаю и, молниеносно приняв заказ —
Стася пожелала овощной салат без приправ и доуфу под соевым соусом, Баг из
солидарности взял себе то же, — снова исчез.
— Ну что же, — неуверенно промолвил Баг, окидывая взором полутемный
зал, полный людей, — тут неплохо...
— Да, только... — начала было Стася, но тут их худощавый сосед, уже
несколько мгновений сидевший без движения, перебил ее самым несообразным
образом.
— Позвольте, — внезапно заговорил он,— позвольте мне, ничтожному, не
будучи представленным, прочитать вам убогое стихотворение, пришедшее на ум
буквально только что!
Собиравшийся посмотреть на него строго Баг при такой постановке
вопроса примирился с поэтической примесью к обеду — тем более что самим обедом
покамест и не пахло — и вопросительно взглянул на Стасю. Литераторы всегда
вызывали у него почти детский интерес, как диковинные жуки или бабочки. А что
перед ними сидел именно литератор, Баг теперь уже не сомневался. Об этом
говорил хотя бы совершенно отсутствующий взгляд; подобные взгляды Баг видел
несколько раз у преждерожденного Фелициана Гаврилкина, когда тот в харчевне
Яшмовый феникс
, ломая карандаши и роняя телефоны, вдохновенно строчил на
салфетках газетные передовицы, да еще разве у научников, хотя бы у Антона Чу,
разглядывающего розовую пиявку: вроде смотрит, а — не видит. Думает. Ну-ка,
ну-ка...
— Да, пожалуйста... — Стася была явно заинтересована.
Сосед решительно воздвигся из-за стола, и стало видно, какой он
нескладный и худой — роскошный халат был явно велик поэту, — принял горделивую
позу, простер перед собой руку и, закрыв глаза, торжественно и внятно
продекламировал:
Крякает утка надсадно в ночи.
За ногу тянет ее Епифан.
Птица мечтает в небо взлететь.
Не суждено: быть супу! Быть!
— после чего сел на место, откинулся на спинку стула и окинул Бага и
Стасю взглядом человека, честно исполнившего свой нелегкий долг.
— Ну как?
Обалдеть... Эх... Только лучше бы сейчас супчику, да с потрошками...
— отрешенно подумал честный человекоохранитель, но вслух ничего не сказал.
— Это... интересно, — запнувшись на мгновение, кивнула Стася. — Очень
любопытно. Очень.
— Да уж... — неопределенно протянул Баг, когда долговязый литератор,
ожидая реакции, взглянул на него. Впрочем, Баг ничего не понимал в высокой
поэзии. И не пытался даже. Стася оживилась — уже славно.
Тут до их столика донесся звон бьющейся посуды: в середине обеденного
зала, роняя на пол блюда и чаши и опрокинув стул, вскочил представительного
вида преждерожденный и — со стуком опустив ладони на стол, навис над своим
соседом, сухощавым ханьцем средних лет, в массивных очках и с совершенно седыми
волосами. Несколько мгновений он сверлил ханьца взглядом, а потом выпрямился,
громогласно сказал:
Не выйдет! Нечего вам делать на этих похоронах!
— и
покрутил перед его носом толстым пальцем, украшенным перстнем; метнул из рукава
на стол связку чохов — жалобно тренькнула чашка, — развернулся и, оттолкнув
подбежавшего служителя, большими шагами быстро направился к выходу. В дверях
обернулся и на прощание пронзил так и не сделавшего ни единого движения ханьца
долгим презрительным взглядом.
Прислужники принялись собирать осколки.
Милое место... И правда „0-го-го"...
— подумал Баг, отворачиваясь.
Слуга высокой поэзии между тем смотрел на происшедшее во все глаза,
прерываясь лишь затем, чтобы что-то черкануть на своих бумажках.
Подробное описание поля боя составляет, что ли? Или опять стихи?!.
Баг оказался прав: обладатель роскошного халата повернулся к ним и,
видя на лице Стаси любопытство, кашлянул и прочел следующие потрясающие строки:
Весной в селе я в грязной луже
Гирудиц крупных двух узрел:
Хотели жабу пить — удрала.
Тогда впились друг другу в хвост!
И этот о гирудах... — печально подумал Баг. — Богатое, однако, у него
воображение
.
И спросил:
— Вы их знаете?
— К сожалению... — с легкой гримасой отвращения отвечал сосед.— Но,
право же, толковать о них не имею ни малейшего желания: пусть себе грызутся,
пустой болтовней да чашкобитием таланта не докажешь! Лишь зря бумагу переводят.
Сочинители на злобу дня... Хаджипавловы с Кацумахами... Талант, — он
глубокомысленно приосанился, — дается от природы и развивается упорным трудом.
Да-да. Упорнейшим трудом.— Отпил из чарки. — Когда сложишь в день
тридцать—сорок стихов, а потом оставишь лишь две строчки или даже вовсе ничего,
и так много лет,— тогда поймешь, сколь тяжело изящное слово!
— Вы поэт, это сразу видно... — кивнула Стася. — А где же в ваших
стихах рифма, извините?
В ответ на это поэтически одаренный молодой человек удивленно
вытаращил глаза, потом понимающе усмехнулся, поднял протяжный палец и,
пристально глядя на Стасю, продекламировал, сопровождая каждое слово жестом —
словно заколачивал гвозди:
Я не люблю рифмичные стихи!
Они козлу подобны в огороде:
Капусту жрет, ан молока-то нет!
— Имеете право, — кивнул Баг.
Тут появился прислужник и с необычайной быстротой расставил перед
Стасей и Багом тарелки.
— Ну, видите ли, рифма — это такая формальная вещь... — подхватил свою
чашку сосед и приподнял крышечку.— В свое время я много и плодотворно, да-да,
плодотворно работал с рифмой... — Он помолчал, наморщив лоб. — Но потом
разочаровался. Да-да. Совершенно разочаровался. Потому что, как учил великий
поэт Ли Бо... — В этот момент в рукаве у Бага запиликала трубка, и Баг, так и
не узнав, чему же учил древний мастер изящного слова, приложил руку к груди в
знак извинения и достал телефон.
Кто бы это? Надеюсь, не из Управления...
— Вэй?
— Драгоценноуважаемый ланчжун Лобо?
— Да, я.
— Ой, то Матвея Онисимовна Крюк звонит, мать Максимушки. Слышите
меня?.. Вы зараз к нам на Москву не собираетесь?
Богдан Рухович Оуянцев-Сю
Александрия Невская,
Апартаменты Богдана Руховича Оуянцева-Сю,
4-й день двенадцатого месяца, первица,
поздний вечер
Падал снег.
Огромные тяжелые хлопья рушились мощно и ровно, вываливаясь из рябого
от их летящего изобилия ночного неба — и снова съеживались, и пропадали внизу,
лепя город, как дети лепят снеговиков. За сырым снегопадом, за рекой стояли,
помаргивая сквозь пелену, разноцветные огни Парковых Островов1; если смотреть
долго, казалось, это снег остановился в воздухе, а огни летят и летят вверх, в
небеса.
1 Как уже упоминалось в
Деле о полку Игореве
, дом Богдана
располагался на улице Савуши, названной именем древнего богатыря-степняка. Из
упоминаний в иных произведениях X. вап Зайчика переводчикам известно, что
Савуша геройски погиб в Византии в 1345 году. Как и множество других ордусян,
выполнявших по зову сердца свой интернациональный долг, он участвовал в
гражданской войне па стороне законного православного императора Иоанна
Кантакузина и пал в бою против византийских сепаратистов и активно
поддерживавших их деньгами и прямой военной силой латинян. Известно, что в
нашем мире пана Климент VI в 1343 году призвал всю Европу к крестовому походу в
поддержку прокатолических противников Кантакузина; вероятно, нечто в этом роде
происходило и в раннсордусскую эпоху.
Падал, вываливаясь из невидимого неба, снег.
Падал, вываливаясь из невидимого будущего, новый век.
Можно сколько угодно твердить себе, что, ежели считать от Хиджры, наш
мир окажется не в пример моложе; можно утешительно вспоминать, что нынче
подходит к концу лишь девятый год под девизом правления
Человеколюбивое
взращивание
, и следующий окажется всего-то десятым — если, конечно, Небо не
даст императору знак сменить девиз и начать бег времен сначала... Но факт
оставался фактом: до две тысячи первого дня рождения Христа оставалось едва ли
три седмицы.
Нежный голосок Фирузе, мурлыкавший в детской вечное
Баю-баюшки
,
умолк. Почти беззвучно в своих мягких, ярких туфлях с загнутыми вверх носами
Фирузе подошла к мужу и молча остановилась рядом.
Богдан глядел в ночь.
Его душа, точно сушащаяся шкура только что добытого и освежеванного
зверя, была растянута на крайностях. Одна — благостное, умиротворенное счастье.
И другая — саднящее чувство того, что он, Богдан, словно отработавший свое
трутень, больше, в сущности, жене не нужен.
На такие мысли мог быть лишь один ответ.
Богдан обнял жену, и она преданно прижалась щекою к его плечу.
Плоть наша — от тварей, но души — от Бога.
Новый век в жизни Богдана и Фирузе начинался, не дожидаясь круглых
дат.
— Красиво, — завороженно шепнул Богдан, по-прежнему глядя в полную
мерцающих падучих полос темную пропасть окна.
— Конечно, красивая, — тоже негромко ответила Фирузе. Грех было
говорить громко, когда снег валит так тихо. — И носик твой, и подбородок...
Он смолчал, и лишь крепче прижал к себе жену.
Мое тело тоже пропитано хотениями недушевными
, — подумал Богдан, и в
памяти его сразу всплыло из Иоанна Лествичника:
Как судить мне плоть свою,
сего друга моего, и судить ее по примеру всех прочих страстей? Не знаю. Прежде,
нежели успею связать ее, она уже разрешается; прежде, нежели стану судить ее,
примиряюсь с нею... Она навеки и друг мой, она и враг мой, она помощница моя,
она же и соперница моя; моя заступница и предательница. Скажи мне, супруга моя
— естество мое, как могу я пребыть неуязвляем тобой?
— Ты изменился, — сказала Фирузе после долгой паузы.
— Как?
Она опять помолчала.
— Повзрослел.
Богдан чуть улыбнулся.
— Неудивительно, — сказал он. — Из кандидатов в отцы одним махом стать
кандидатом в деды!
Фирузе чуть покачала головой.
— Нет, не только. Соловки не отпускают...
Еще вчера вечером Богдан все рассказал Фирузе без утайки. Таить не
хотелось, да и возможности не было; вопрос о том, почему младшая супруга не
дождалась ее возвращения, Фирузе задала мужу одним из первых.
— Для нас это плохо или хорошо? — спросил Богдан.
— И плохо, и хорошо, — ответила Фирузе, — иначе не бывает. Таким ты
мне люб больше… теперь. Девчонка вполне может любить мальчишку, но взрослой
женщине нужен взрослый мужчина. Я только очень боюсь, что... — Она запнулась.
Богдан, не выдержав ожидания, сп
...Закладка в соц.сетях
