Жанр: Детектив
Евразийская симфония 5. Дело победившей обезьяны
...ми, хотя и на его
невыразительном лице недоумение читалось достаточно ясно.
— Ладно, — подвел черту Баг и легонько хлопнул ладонью по чайному
столику. — К делу. Рассказывайте. А там, глядишь, и где преждерожденная Цао,
выясним. Начинайте, Казаринский. По порядку.
Василий кивнул ушастой головой.
— Значит, так... — смутился, взял другой тон. — Докладываю,
драгоценный преждерожденный ланчжун Лобо. Согласно вашего распоряжения, мы,
заселившись этажом ниже, собрались в покоях прер... преждерожденной Цао и стали
обдумывать все то, что вы нам рассказали. — Он положил на столик несколько
листков распечаток и фотографию Крюка. — Всесторонне обсудив задание, — Василий
даже покраснел от усердия и оказанной ему чести, — мы вошли в местную сеть и
убедились, что данный преждерожденный в списках разыскиваемых лиц не числится
(
Еще как числится! Только это специальные списки!
), обнаружили, что это
действительно есаул Максим Крюк, начальник срединного участка Управления
внешней охраны Александрии Невской, — глаза Казаринского хитро блеснули (
то
есть для начала они меня проверили...
), — и решили вести поиски по трем
направлениям. Основываясь на переданной вами его характеристике, мы посчитали,
что главными характеристическими чертами из всех вами перечисленных можно
счесть следующие. Что есаул Крюк набожен — это раз, — принялся азартно загибать
пальцы Василий, — что он отцелюбив — это два, и что он — дорожит своей
внешностью, это — три.
— Ну-ну, — подбодрил Василия Баг. Все это он действительно упоминал: в
православной истовости среди знакомых Бага Крюк уступал, пожалуй, только
Богдану, к родителям в Мосыкэ он ездил чуть не каждый отчий день, а уж его
знаменитые усы были известны любому, кажется, вэйбину Александрии, не говоря
про Козаков, — и если Крюк отсутствовал на месте, то, значит, оказывал быструю
холю усам в ближайшем заведении под вывеской
Стрижка-брижка
. — И дальше?
— Мы рассуждали так, — Василий глотнул чаю, — если набожен, стало
быть, надо проверить церкви. Ведь тогда он должен часто бывать на службе и у
исповеди, и священники могли его запомнить, тем более — с такими усами.
— Разумно,— кивнул Баг.
— Ага... Дальше — отцелюбив. Родители его проживают здесь же, в
Тохтамышевом стане. Значит, мог к ним заходить. Но... мы решили, что будет
несообразно тревожить людей, ведь у нас практическое занятие. Да мы и не
обладаем соответствующими полномочиями. — Василий смущенно кашлянул. — Скоро
новый год, и мы решили проверить торговые ряды на предмет, не видел ли какой
лавочник нашего есаула... Мы предположили, что преждерожденный есаул может
приобрести такой лубок с целью подарить отцу и матери...
— Замечательно,— кивнул Баг. Действительно, новогодние
благопожелательные лубки, кои спокон веку принято было вывешивать на входных
дверях и в первую голову дарить родным и близким, начинали появляться в продаже
в первых числах двенадцатого месяца; обычно лубками старались обзавестись
заранее — купить самые лучшие, оригинальные, новые, а к самому празднику на
лотках оставались только одни избитые сюжеты: вроде улыбающихся Деда Мороза и
Лао-цзы, подносящих огромный спелый гранат, что символизировало грядущее
многодетство, или — летучей мыши-чоха, название которой созвучно чтению
иероглифа
счастье
. Лубки же с новыми сюжетами расхватывали седмицы за две, а
то и за три до самого праздника.
— И наконец — что дорожит внешностью. Конкретно — усами. — Казаринский
поднял фотографию Крюка вверх и продемонстрировал ее собравшимся, указывая
пальцем на предмет гордости есаула. — Это говорит о том, что данный
преждерожденный должен часто посещать заведения, где усы причесывают и... —
безусый Василий обернулся к Хамидуллину, — что там с ними еще делают...
— Стригут. Подравнивают, — уточнил бесстрастный Хамидуллин.
— Ага... Вы сказали, что усы у него в последний раз были растрепанные.
Мы посчитали, что мастера ножниц и расчески также вполне могли запомнить
частого посетителя.
Что ж, для начальных курсов неплохо, головы у них варят, из всего
того, что я им наговорил, выбрали лучшие, пожалуй, признаки. Это и впрямь самые
характеристические черты Крюка... хотя детский сад, конечно, полный... Тут же
на две седмицы только одних опросных трудов по всей Мосыкэ. Ну да ничего:
научатся. Все когда-то происходит впервые. Главное — уже научились слушать и
стараются выхватить самое существенное. Ну а если из этих версий за день им
удалось еще и хоть что-то выжать, то получат зачет, ибо это — чудо
, — подумал
Баг, а вслух сказал:
— Пожалуйста, продолжайте.
— Вот такой был план.— Казаринский улыбнулся. — Мы распределились по
всем трем направлениям. Я — по части стрижки-брижки,— студент погладил свою
почти утерявшую волосы голову, — прер... преждерожденный Хамидуллин — по
церквам, — Баг нарочито не обращал внимания на то, что Василий нет-нет да и
срывается на упрощенные формы обращения,— а преждерожденная Цао — по лубкам.
— И что же, вы за один день побывали во всех заведениях города Мосыкэ,
где честные подданные могут оказать холю усам? — Баг постарался скрыть так и
рвущуюся наружу иронию, но, видно, недостаточно тщательно, ибо Василий
Казаринский густо покраснел.
— Нет, драгоценный преждерожденный ланч-жун Лобо, я на это и не
рассчитывал. Но я рассуждал так, — Василий сглотнул, — что уж если где что-то
понимают в усах козаков, так это в Тохтамышевом стане.
Хвала Будде! Уже лучше...
— И что же?
— Таких заведений в пределах стана оказалось ровно девять. Но ни в
одном из них есаул Крюк замечен не был. Правда, в трех из них мне удалось, —
Казаринский гордо приосанился, — разговорить мастеров и, болтая о том, о сем,
невзначай показать им фотографию. Пришлось пожертвовать волосами... Они
опознали его как постоянного посетителя, но это было несколько лет назад, когда
сам Крюк проживал в Тохтамышевом стане.
Еще бы! Да если бы Крюк сунулся хоть в одну "Стрижку-брижку" в стане,
то уже в тот же день об этом знали бы и Матвея, и все соседи
.
— Ничего,— утешил Василия Баг,— вы проработали версию, которая ничего
не дала, но, как говорил еще великий Конфуций, отсутствие плодов на грушевом
дереве — есть тоже своего рода плод.
— Сегодня я планирую расширить сектор поисков, — пробубнил Василий,
явно смущенный, — начну с ближайшего Ярилова, а там...
Волос на голове не хватит...
— подумал Баг и прервал студента:
— Это будет позже. — Прикурил. — А что у вас, преждерожденный
Хамидуллин? В вашем ведении, сколько я понял, оказались церкви?
— Точно так, драгоценный преждерожденный ланчжун Лобо, — кивнул
невозмутимо Иван. У Бага уже в ушах звенело от бесконечных
драгоценных
преждерожденных
, но предложить студентам перейти на сокращенные формы
обращения ему, как временному наставнику, было никак не сообразно. — У меня —
церкви. Православных церквей и храмов в Мосыкэ ровно триста сорок три. Включая
подворья монастырей. Я сосредоточился на главном. С моей точки зрения —
главном. Поскольку есаул Крюк — козак, логично предположить, что он посещает
церковь в районе, заселенном козаками. И эта церковь должна иметь к козакам
самое непосредственное отношение. Не только географически, но и исторически.
Такая церковь есть одна. Именно: церковь Всех Святых, где хранится рака с
мощами Михайлы Тохтамышского. В просторечии — Михайлы Козацкого. Расположена в
Тохтамышевом стане. Я провел сетевое разыскание и выяснил про Михайлу буквально
следующее, — ровным голосом доложил Хамидуллин, ловко извлек из-за пазухи
сложенный листок и развернул его.
Основательный молодой человек, — подумал
Баг, несколько опешивший от такой скрупулезности. — Похоже, вскоре ни один
архив не сможет скрыть от него и волоска своих тайн
. — История его восходит к
посольству хана Тохтамыша в 1382 году. Михайло был сотник одного из приданных
посольству отрядов. После возвращения в Тохтамышев стан козаки стали замечать
за ним странное. Михайло сделался задумчив, много молился, истово соблюдал
посты. Однажды, так гласит предание, его ближайший друг застал Михайлу на
удаленной поляне в лесу. Одетый в одну длинную рубаху на голое тело Михайло
стоял посредине. А вокруг него собрались волки с волчатами, олени с оленятами,
зайцы... э-э... — Хамидуллин глянул в бумажку, — с зайчатами, на ветвях же
окрестных древ сплошь сидели... э-э... — он снова заглянул в бумажку, — разные
птицы. С птенцами. Михайло читал им проповедь о скором наступлении рая на
земле. Животина... э-э... внимала. После того козаки стали относиться к Михайле
как к божьему человеку. В конце жизни Михайло Тохтамышский возложением рук стал
исцелять страждущих, а после смерти был причислен к лику святых. Его мощи и
хранятся в левом пределе церкви Всех Козацких Святых. На протяжении веков мощи
Михайлы Тохтамышского являли верующим разнообразные чудеса. Он также считается
всеордусским покровителем козачества, — все также ровно, бесстрастно, словно
зачитывая выдержку из словаря, закончил студент и замолчал.
— И что же? — выслушав этот скупой исторический экскурс,
поинтересовался Баг. Его разбирал смех.
— Делаю вывод о том, что если искомый есаул Крюк и пошел бы в церковь,
то только в церковь Всех Святых. Скорее всего, на литургию. Я уже был там на
вечерне и собираюсь к литургии нынче же. — Хамидуллин был неподражаемо
серьезен.
— Иными словами, вы не считаете... — начал было Баг, но его перебило
пиликанье телефонной трубки.
— Слушаю, — сказал он, машинально бросив взгляд на часы: без двадцати
двух восемь.
— Драгоценный преждерожденный ланчжун Лобо? — услышал Баг голос
отсутствующей в номере студентки из Ханбалыка по имени Цао Чунь-лянь. Ханеянка
говорила отчего-то шепотом. — Ваша ничтожная студентка нижайше просит вас
возможно скорее прибыть по адресу: Спасопесочный переулок, дом восемь.
Богдан Рухович Оуянцев-Сю
Городская управа Мосыкэ,
6-й день двенадцатого месяца, средница,
первая половина дня
Богдану с юности нравилась Мосыкэ: уютная, тихая, чистая и сухая.
Готовясь к сдаче экзаменов на степень цзюйжэня, он почти два месяца работал в
мосыковских библиотеках, содержавших подчас уникальные материалы по некоторым
вопросам древнего византийского права; на ту пору, полтора десятка лет назад,
про
Керулены
, как говорится, и лапоть не звенел, и каждое утро Богдан,
наскоро похлебав кофею, покидал комнатку, снятую в Малокаковинском переулке,
назади делового высотного дома, подле коего неутомимо крутилась эмблема
Воздухофлота
— громадный голубой глобус с востроносым воздухолетом на
привязи, — и торопливо, предвкушающе шагал к станции подземки на Смоленской
площади... и его ждали — книги, книги, книги... С той поры Мосыкэ стала для
Богдана зимним городом; приезжая туда в ноябре или декабре, — когда не
успеваешь заметить дня, а вечера грустны и протяжны, как далекие гудки поездов,
и наполнены щемящим светом ничьих фонарей и чужих окон да летучими просверками
морозной пыли, невесомо путешествующей в чернильной глубине безветрия, — он
словно бы возвращался в молодость; а в лето или по весне то была как бы и не
совсем Мосыкэ.
И сейчас он не отказал себе в удовольствии, став ненадолго снова юнцом
(а то как сговорились все: повзрослел, заматерел), проехаться в гулкой
полупустой подземке, а потом, выйдя на Киевском вокзале, неторопливо пройтись,
разгульно помахивая легким своим чемоданчиком, от Дорогомиловской улицы по
набережной Тарсуна Шефчи-заде до самой гостиницы
Батькивщина
, где, не имея
уверенности, что управится за день, собирался взять номер на пару суток.
Пахло, как всегда почему-то пахнет зимою в Мосыкэ, — снегом, хлебом и
бензином. Черная среди двух заиндевелых набережных, с зубчатыми обколами белого
льда по краям, нескончаемо осваивала медлительные извивы русла Мосыкэ-хэ и чуть
дышала туманом на морозе. Невидимое солнце, как кошка на батарее, грелось
где-то прямо на облаках; пушистое небо исходило белым светом и было необъятным,
плоским и тихим, словно заснеженная Русь.
Слегка отдохнув с дороги и плотно позавтракав в ресторанном буфете
буквально за несколько чохов — патриархальная Мосыкэ исстари славилась низкими
ценами, — Богдан снова, уже совсем с пустыми руками, окунулся в бодрый дневной
морозец. Он решил первым делом нанести визит вежливости в городскую управу,
градоначальнику Ковбасе. То, что делом, связанным исключительно с жителями
Мосыкэ, — во всяком случае на первый взгляд, — вдруг занялся залетный из
столицы сановник, который вдобавок счел для себя возможным даже не повидаться с
местным начальством и не поставить его в известность о своем прибытии, — могло
бы быть, и вполне справедливо, расценено как вопиющая бестактность. Богдан
уважал Ковбасу и оказаться бестактным никоим образом не желал.
Чтобы подчеркнуть почтительность к местным властям, он, прибыв к
красному зданию городской управы, выстроенному в позапрошлом веке в модном
тогда основательном кубическом стиле
Кааба в тундре
, записался на прием к
Возбухаю Недавидовичу как обычный подданный, не сообщая ни ученой степени, ни
чина; просто
по личному делу
. Пришлось подождать в приемной, конечно, — но
торопиться Богдану было покамест некуда, а думается в очереди не хуже, чем в
домашнем кресле.
Правда, думать толком было еще не о чем, Никаких новых данных, помимо
того, что он узнал вчера не выходя из дому, Богдан не имел. Памятуя
установившиеся у него летом с Крякутным доверительные отношения, он позвонил
ему нынче спозаранку — и в ответ на свой вопрос услышал, как и ожидал, что
старый безбожник никому ничего о деле пиявок и оболваненных Игоревичей не
рассказывал. Богдан порадовался, что могучий старик хорошо переносит газетный,
а теперь уж и литературно-идейный шум и треск вокруг своего имени. Когда минфа
осторожно тронул эту тему, тот сказал лишь:
Капуста нынче хороша уродилась, а
больше мне ничего не надо
. Потом помолчал и добавил:
Кто не работает, тот
говорит
. Пока Богдан размышлял, что бы еще спросить, Крякутной опять добавил:
От Джимбы вам низкий поклон. Он с супругами по-прежнему у меня проживает.
Славно все трое трудятся, от души... А и нам с Мотрею тоже повеселей
. И Богдан
порадовался: симпатичный ему миллионщик, сделавший неверный шаг, судя по всему,
твердо встал на правильный путь. Решив более не беспокоить старца, Богдан от
души пожелал капусторобам всего наилучшего и откланялся в полной уверенности,
что Крякутной говорит правду и в этой истории безупречно честен. А
самообладание его и твердость духа вновь вызвали в минфа неподдельное
восхищение.
Вот и все, что он успел положительного за первую половину дня.
Мыслей не было — лишь подозрения да истовая молитва, чтобы худшие
опасения, закравшиеся в душу еще в кабинете Мокия Ниловича, не подтвердились.
Но молитва молитвой. Господь-то милостив, да человек-то шалостлив...
В приемной Ковбасы Богдан провел не менее получаса, прежде чем его
пригласили наконец в просторный, немного тяжеловесный кабинет Возбухая
Недавидовича.
Грузный, под стать своей управе, седой богатырь сидел в глубине
помещения за громадным столом, заставленным похожими на понурых одногорбых
верблюдов телефонами, посреди коих лукаво скалился, опираясь на свой посох,
самшитовый царь обезьян Сунь У-кун — благородная, ручной работы безделица,
выделанная, судя по некоторым особенностям стиля, не тут, а в самой Цветущей
Средине. Богатырь поднял на вошедшего сановника свои небольшие внимательные
глазки; лицо градоначальника на миг замерло в усилии припоминания — а потом
озарилось бескрайней, как его родная Сибирь, улыбкою. Ковбаса встал из-за
стола, гостеприимно раздвинул руки и пошел Богдану навстречу.
— Ба! — изумленно и радостно гаркнул он так, что стакан при стоявшем
на отдельном столике графине тоненько запел с перепугу. — Какими судьбами?
Богдан... Богдан Рухович, правильно?
— Правильно, — сказал Богдан, невольно улыбаясь в ответ.
Они обнялись.
Родился Ковбаса в семье сибирских козаков на Урале, в Сверловске,
исстари прославленном производством лучших в Ордуси сверл и буров, а потом и
более сложных машин для нефтегазовой и горной промышленности — хотя мать его,
как помнилось Богдану, смолоду, кaжeтcя, была мосыковичкою; Ковбаса немало
гордился своим козачье-таежным происхождением, но и с материнским мосыковским
козачеством какие-то связи поддерживал. Начинал он на насосном заводе там же, в
Сверловске; но, вероятно, как раз мосыковский корень в свое время потянул его
обратно, из сурового, каменного Зауралья в хрустальную равнинную Русь.
Пять лет назад Богдан, свежеиспеченный цзиньши законоведения,
специализировавшийся тогда на вопросах взаимодополнительности этической и
бюрократической составляющих права, удостоился включения в состав судей на
приеме государственного экзамена у избранных народом соискателей поста
градоначальника Мосыкэ1. Это было первым назначением такого рода в жизни
Богдана; он страшно волновался, стесняясь решать судьбы людей, которые в
большинстве своем были старше него, — но постарался выполнить свой долг с
наивозможной добросовестностью, непредвзятостью и старательностью. Впрочем, по
крайней мере непредвзятым остаться было довольно просто — письменные сочинения,
как с ханьской древности было заведено, подавались анонимно, под девизами, и
Богдан недрогнувшей рукою поставил высший балл сочинению по законоведению,
шедшему под лозунгом
Омуль да кедр лучше всяких недр
.
1 В одном из комментариев к
Делу незалежных дервишей
нам уже
приходилось останавливаться на ордусской практике занятия местных руководящих
постов. Назначению на вакантную должность должна была предшествовать так
называемая
просьба народа
. Жители уезда, после соответствующего обращения к
ним улусных властей, начинали выдвигать людей, каковые по тем или иным причинам
казались им достойными для занятия данной должности. Количество выдвигаемых не
ограничивалось, но затем обязательно проводилось
подтверждение просьбы
.
Имеющие право голоса жители уезда сходились на просительных участках и
заполняли соответствующие документы, отдавая свой голос тому или иному
выдвинутому. Окончательный список формировался из кандидатов, в день
подтверждения просьбы набравших не менее десяти процентов от списочного состава
уездных просителей, которых иногда на западный манер называли
демандератом
(от европейского
to demand
,
demander
—
настойчиво просить
). Список
выдвинутых таким образом лиц поступал в улусную Палату Церемоний, которая
назначала срок проведения специальных экзаменов для претендентов. Экзамены
подразделялись на четыре этапа:
забота о душе народа
(здесь проверялись
познания кандидата в литературе, живописи, кинематографии, музыке, философии,
законоведении и истории),
забота об уме народа
(проверялись познания в
естественных и педагогических науках),
забота о теле народа
(проверялись
экономические и агрономические познания, а также умение их применять в
конкретных ситуациях) и
забота о среде народа
(проверялись начатки
экологических познаний кандидата и степень его любви к природе родного края).
Набравший на экзаменах наибольшее количество баллов назначался великим князем
(ханом, ильханом, бадаулетом, премьером и пр.) данного улуса на искомую
должность.
Он был несказанно рад, когда выяснилось, что и остальные судьи оценили
это сочинение так же высоко — и что написано оно коренным сибиряком Возбухаем
Ковбасою, который еще на церемонии предварительного представления соискателей
судьям чем-то неуловимо понравился Богдану. После оглашения результатов Богдан
и Возбухай слово за слово разговорились — и кончилось тем, что они в ресторане
Истории
(лучшей александрийской гостиницы, в коей спокон веку, по обычаю,
селились лишь знатоки древних текстов и черепков, именитые староведы,
древнекопатели, каллиграфы и иные столпы культуры, без мудрого слова коих любое
общество превращается в бабочку-однодневку, живущую злобою мига единого и не
ведающую Пути; только в межсезонье, когда много номеров пустует, в
Историю
рисковала соваться чиновная братия и иже с ними) изрядно поднабрались в тот
вечер
Мосыковской особой
. Богдан и смолоду не жаловал крепких напитков,
предпочитая, если уж подошло ему пить, вина Крыма — легкое и веселое, как
мосыковский морозец,
Гаолицинское
или сладостный, истомный
Черный лекарь
;
но с такой таежной глыбищей, как седогривый Возбухай, сие было никак не
возможно...
— Почему не предупредил, еч Богдан?
— Собственно, прер еч Возбухай, я еще вчера и сам не ведал, что тут
окажусь...
— Али случилось чего? Да ты присаживайся! Только что с воздухолета?
Позавтракать успел? Велеть чаю?
— Все в порядке, и позавтракать успел, и душ принял в гостинице... Не
хлопочи, прер еч. Не хочу тебя отвлекать от дел, просто ради первого дня
почтение свое засвидетельствовать зашел.
— А почему в общем порядке? В очереди небось сидел...
— Сидел, — согласился Богдан. — Полчаса каких-то. Челобитчиков немного
у тебя, прер еч Возбухай. Видать, сообразно город ведешь...
— Как умею, — скромно, но явно полыценно согласился Ковбаса. — Все
одно не понимаю, почему хоть через секретаря не предупредил... Именно потому,
что челобитчиков мало — я бы их всех ради такого случая подвинул.
— А вот это было бы уже несообразно, — качнул головою Богдан. Поправил
пальцем очки. — Да и, кроме того, хотел тебе так смирение свое
продемонстрировать, поскольку приехал сюда не просто, но с делом.
Ковбаса оттопырил нижнюю губу.
— Эва! — сказал он. — О делах твоих, как и всякий честный слуга князя
и подданный императора, наслышан преизрядно. Крест Сысоя, Асланiв... Ныне дело
из подобных?
— Как сказать. То есть нет, конечно нет. Мелкое вроде бы дело...
— Что же, Александрия нам уж самим даже мелкие дела вести не доверяет?
— В голосе Ковбасы прозвучала легкая и, что говорить, вполне обоснованная
обида.
— Вот потому и зашел сказать сразу, — решительно ответствовал Богдан и
сам вдруг поймал себя на мысли: впрямь повзрослел. Еще полгода назад он в ответ
на вот так вот ребром поставленный вопрос начал бы из одной лишь вежливости и
неловкости крутить, юлить и мемекать.
Вот и почувствуй себя юнцом! Даже и в Мосыкэ, даже и на двадцать минут
каких-то — а не получается...
Дела не дозволяют.
Богдан опять поправил очки и сцепил пальцы. Подался в кресле вперед, к
Ковбасе.
— Слушай, еч Возбухай. Без обид. Разобраться мне поручено в деле о
плагиате...
Он не успел продолжить. Широкое, как Таймыр, лицо Ковбасы скукожилось,
ровно от лимона.
— А, эти!.. — горестно вымолвил он.
— Что такое? — несколько нарочито поднял брови Богдан, как бы совсем
ничего не понимая.
— Ну как же, еч Богдан... Хемунису да баку. Баку да, прости Господи,
хемунису... — Ковбаса постарался сдержаться, а потом не выдержал и резко
хлопнул себя ладонью по мощному, будто у моржа, загривку: — Вот они у меня где!
— потом чиркнул себя ребром ладони по горлу: — Вот они мне как!
— Да отчего же?
— Оттого же! — в сердцах передразнил сановника градоначальник. — Все
живут как живут — а этим неймется. Ровно кошка с собакой, каждый Божий день,
каждый... Да нет, что говорить! — Он безнадежно махнул узловатой лопастью
ладони. — Вам в столице не уразуметь этого... Погоди, еч Богдан, — спохватился
он. — Так почему на этакую морковину, прости Господи, столичного минфа
прислали? Не пойму я что-то...
— Потому что, прер еч Возбухай Недавидович, — тщательно подбирая слова
и для пущей убедительности и предупредительности назвав градоначальника по
имени-отчеству, — как раз мы с напарником занимались в восьмом месяце этим
самым делом о пиявках и боярах.
...Закладка в соц.сетях
