Жанр: Детектив
Евразийская симфония 5. Дело победившей обезьяны
...лочок Богдану.
— Вот имя и адрес моего консультанта, — сказала она. — И телефон.
Должна вам сказать, что он был очень удивлен происшедшим.
— Должен вам сказать, что я удивлен не меньше... Спасибо, Катарина, вы
оказали огромную помощь следствию.
— Теперь я ночи спать не буду, пытаясь понять, какому именно
следствию, — сказала Катарина, и Богдану показалось, что журналистка вовсе не
шутит.
— Сенсаций тут не будет, — поспешил разочаровать ее минфа. — Мне
поручено разобраться с недавним шумным плагиатом... в Мосыкэ.
— А, — пренебрежительно скривилась Катарина, — эти...
— Да, эти. Всего вам доброго. Не смею долее мешать вам наслаждаться...
теплом семейного очага.
— И вам счастливо. Звоните, ежели что. — Она неторопливо двинулась к
тахте. — Милый! — крикнула Катарина весьма зычно, и через минуту, как раз когда
Катарина снова прилегла, дверь открылась, и на пороге возник соборный боярин
Гийас ад-Дин. — У нас все, — сказала тележурналистка. — Богдан уходит... Ты
проводишь?
— Разумеется, — проговорил безропотный Гийас ад-Дин, и Богдана снова
покоробило; Шипигусева опять показалась ему самовлюбленной, бессердечной
курицей. Ежась и стараясь более не встречаться с нею взглядом, он торопливо
вышел из комнаты, стискивая в кармане драгоценную дискету.
Соборный боярин, не так давно еще устойчиво пребывавший на грани жизни
и смерти, радушно проводил Богдана в прихожую, потом — до самой входной двери,
и Богдан честно и смущенно шел за ним как привязанный; но когда ад-Дин снял с
вешалки изящную Богданову доху на искусственном меху и попытался помочь ему
одеться, минфа не выдержал.
— Простите... — пробормотал он, буквально вырывая доху из рук пожилого
члена Собора. — Как можно... Так нельзя...
Худой и седой боярин внимательно посмотрел на Богдана, и в уголках его
глаз собрались смешливые морщинки.
— Боюсь, преждерожденный Богдан Рухович, — негромко проговорил он, —
что у вас создалось несколько превратное впечатление. Катарина действительно
чудесно заботится обо мне. Действительно. Не представляю, что бы со мной было,
если б она не бросила на время работу и не переехала сюда. А то, что она меня
гоняет в хвост и в гриву... молодец. Все поняла, умница моя. Если бы я лежал, а
она вокруг меня носилась, я бы, наверное, так и не встал. А вот когда я
ухаживаю за ней... я чувствую себя здоровым, сильным, полноценным... мужчиной
чувствую. Хозяином. Я даже домработнице приходить не велел... Когда сам
ухаживаешь за любимым человеком, сил прибывает не в пример более, чем когда
любимый человек ухаживает за тобой. Я даже думать боюсь, каких усилий ей стоит
вот так лежать, как ей надоело притворяться... Она страшно деятельная женщина,
страшно самостоятельная, вихрь просто, смерч... в какие только не попадала
переделки со своей камерой... обвал в шахте, пожар на танкере...
— Господи, — потрясение пробормотал Богдан. — Как просто!
— Очень просто, - сказал соборный боярин Гийас ад-Дин и протянул ему
руку на прощание. — При случае будьте добры передать мою благодарность вашему
другу. Тому, что снял меня с карниза.
— Передам, — от души пообещал Богдан, берясь за меховую, зимнюю
шапку-гуань. — Непременно передам, прер еч Гийас.
Люди разные, — думал он, прогревая мотор "хиуса". — Разные... Но
плохих — нет. Есть лишь непохожие на меня. А если вдуматься... не очень-то и
непохожие. Все хотят примерно одного, хорошего хотят. Доброго, правильного,
только добиваются этого поразному, потому что сами разные, так что не вдруг
поймешь...
Отчего-то ему было радостно.
Апартаменты Богдана Руховича Оуянцева-Сю,
5-й день двенадцатого месяца, вторница,
глубокий вечер
— ...Тебе это кажется странным?
— Более чем странным, Фира! Невозможным! И ладно бы еще я, я в этих
делах профан... Я же заехал в Управление, проконсультировался... специалисты в
один голос говорят: это невозможно! И тут же оговариваются: раз это все-таки
произошло, стало быть, это возможно, но о-очень редко... А на самом деле это же
прямой повод для внутреннего расследования. Мой звонок Катарине спровоцировал
ее интерес к этому делу. И к ней же, в ее же
Керулен
загадочным образом
попадает текст предписания, которое мы — и я в том числе, между прочим, опять
я! — разослали по всем подразделениям буквально через несколько часов после
ареста Сусанина и исчезновения Козюлькина. Если бы предписание попало к кому-то
иному, он бы даже не понял, о чем речь. Но нет — именно Катарине, которую я
своими вопросами навел на тему! Причем Шипигусева получила этот текст не сразу,
а на двое суток позже. Словно сеть двое суток думала, вывалить его на Катарину
или не стоит. И обратного адреса никак не проследить, пробовали сейчас... Будто
из нашего же Управления и отправили. Я в этом деле по шею. Может, именно
поэтому Раби и поручил его мне?
— Значит, ты вне подозрений...
— Да это-то ясно! И все же утечка беспрецедентная, и косвенным
образом, совершенно необъяснимо, я с нею явно связан. Ты понимаешь?
— Иншалла...
— Иншалла-то иншалла, я согласен, но расхлебывать мне самому. Еще
слава Богу, там самая-то существенная часть текста запорчена... Но я все думаю
— может, и не только к Катарине наше предписание прилетело? Потому мы этих
троих и найти по сию пору не можем? Кто-то получил...
— Что?
— Прости, родная... даже тебе не могу сказать. Порядок.
— Не можешь — не говори.
— А есть другая возможность, еще страшней... Ладно. Завтра мне
придется сорваться в Мосыкэ, но это ненадолго, на денек... Ты тут справишься?
— Попробовала бы я не справиться.
— Спасибо. Ты такая славная...
— А Жанну ты как называл?
— Фиронька...
— Все, молчу, молчу. Не сердись, любимый, Обними меня.
— Фира...
— Да. Вот так. Вот. Да.
— Девочка моя...
— Я так соскучилась, Богдан. Так соскучилась... О!!
— Господи, какая ты нежная...
— Потому что это ты...
Комната, как шхуна, плыла в полуночном океане; широкая зыбь качала
стены, потолок мотало, словно палубу в шторм, и далекий ночник огнистой
тропической медузой летал на волнах, то взмывая, то рушась...
...Снаружи, словно артель вкрадчивых кровельщиков, по железным
подоконникам вразнобой подстукивала капель.
— Опять тает...
— Пусть тает. Мне так хорошо с тобой, жена...
— А я... я просто счастлива. Так счастлива, что даже страшно. Ты очень
изменился.
— Не бойся.
— Не буду. Сейчас еще полежу минутку, а то ноги не слушаются... и
пойду посмотрю, как там Ангелина. В горле пересохло... а у тебя? Принести соку?
Все-таки приятно и когда о тебе заботятся, хотя бы по пустякам, —
подумал раскинувшийся едва ли не поперек ложа Богдан и на мгновение ощутил себя
чем-то вроде вальяжной Катарины. — Конечно, в меру... То Фира, то я. Ведь мы,
слава Богу, оба здоровы; стало быть, пока — это только вроде ласковой игры,
радующей обоих
.
— Я сейчас принесу, — сказал он и поспешно вскочил. И чуть не
повалился обратно, на миг его повело; голова еще немного кружилась после
шторма.
Багатур Лобо
Мосыкэ, Тохтамышев стан,
5-й день двенадцатого месяца, вторница,
ближе к вечеру
— Проходите! Проходите, гости дорогие! — Матвея Онисимовна Крюк,
уютная старушка с улыбчивыми ямочками на круглых розовых щеках, встретила
гостей у порога, хотела помочь им скинуть теплые халаты и шапки, да Баг
решительно воспротивился, и повела за собой — по широкому длинному коридору,
уставленному старыми резными шкалами, мимо величественного размерами, совсем уж
древнего, но содержащегося в любовном порядке огромного дубового сундука с
внушительным, ярко блестевшим медным замком — к двери в гостиную, которую
называла горницей.
Баг уж бывал здесь, а Стасе жилище Крюков стало в новинку: она со
сдержанным любопытством оглядывалась по сторонам, а при виде сундука даже
замедлила шаг. Да и немудрено — Баг и сам по первости разглядывал сундук во все
глаза, как некое чудо чудное, и, если б то было уместно, с удовольствием
отодвинул бы его от стены, дабы осмотреть со всех сторон. Ибо сундук стоял так
просто и в то же время так величаво, как может стоять лишь древле угнездившаяся
в доме вещь с долгой и непростой судьбой, вещь, осознающая свою ценность, но
нисколько ею не кичащаяся и в вековом спокойствии своем источающая неуловимый,
но непостижимо ощущаемый аромат длинной вереницы прошедших годов. Мимо такой
вещи человеку понимающему трудно пройти, не заметив ее. А Баг был из таких.
Благородный муж сведущ в языке древних вещей
, — наставлял еще Конфуций в
двадцать второй главе.
— Энтот сундучок, — Матвея Онисимовна, заметив Стасино замешательство
про виде дубового гостя из глубины веков, вернулась к сундуку, аккуратно
откинула покрывавшую его скатерку с вышитыми козаками — те летели на горячих
конях, грозно воздымая востры шашки и развевая усы да чубы по ветру,— и любовно
провела сухой ладошкой по темной и буквально отполированной временем крышке, —
энтот сундучок самого Тохтамыша видал. — Внимательно посмотрела на Стасю,
кивнула укрытой простым белым платком головою. — Как предок дальний
Леопольдушкин, Епифаний Крюк с другими-протчими был послан оборонять почетно
хана Тохтамыша в пути его на Москву, так, почитай, уж с тех самых пор отец
сыну, чи старший брат брату младшему и передает энтот сундучок. Реликвия наша
родовая.— Снова погладила сундук Матвея Онисимовна. — Многоценная.
Крюки обитали в отдаленном районе Мосы-кэ спокон веку прозываемом
Тохтамышев стан. Название это было не менее древним, чем фамильный сундук
Крюков, и связывала их одна и та же история.
После смены правителей на ордынском троне новоизбранный хан Тохтамыш
лично возглавил посольство, двинувшееся к русским соотечественникам для участия
в торжествах, посвященных полувековой годовщине открытия в подмосыковном сельце
Коломенском, на красивом холме над рекою, первой на Москве мечети (несколько
лет назад хан уверовал в Аллаха или, как на Руси тогда выражались,
обесерменился
— но немногие его подданные ему последовали), а заодно, как бы
между делом — подтвердить нерушимый союз улусов в изменившихся условиях. Ибо из
раздираемой кровавыми противумонгольскими усобицами ханьской империи уже
хлынули в Казанский улус десятки тысяч беженцев, а до Руси, до улуса
Александрийского, сия волна, в общем, еще не докатилась, и хану, который первым
столкнулся с новыми вызовами времени, насущно стало согласовать с князем
отношение к оным. Результатом прошедших тогда переговоров явилось
предоставление беженцам одинаковых на территории обоих улусов прав, причем
равных с коренными жителями вне зависимости от национальности и вероисповедания
— и сие мудрое решение было, хоть князь и хан на ту пору и не ведали того,
первым шагом на пути соединения Ордуси с Цветущей Срединой.
В одна тыща триста восемьдесят втором году от рождества Христова
внушительный ханский поезд, сопровождаемый от границ улуса отборными отрядами
козаков — одним из атаманов почетного козачьего охранения и был тот самый
Епифаннй Крюк, молодой и статный козак, которого тогда звали не иначе как
Епишкой, — вышел в пределы видимости мосыковских стен, на расстояние трех
полетов стрелы из тяжелого лука. Русичи и ордынцы остановились на приятной
равнине, одну сторону коей венчал непроходимый лес, и в два дня возвели здесь
хорошо обустроенный для предстоящего праздничного пира стан, после чего стали
поджидать выехавшего им навстречу из Александрии Невской князя Владимира
Михайловича. Князь вскоре прибыл, и торжества по случаю встречи двух улусных
владык продолжались целых две седмицы. Было выпито немалое количество ласковой
медовухи и свежесваренной архи1, съедено несметное количество дичины, спето
множество песен, и не один, и не два, и даже не три десятка струн лопнули на
гуслях и хурах2. А сколько побраталось за те вечера Козаков и нукеров — не
счесть. Ей-ей, не счесть, в летописях так и сказано. По утрам, куда ни глянь —
семо и овамо бродят пробудившиеся, мучительно облизывают пересохшие губы и,
всматриваясь в лежащих вповалку, молодецки храпящих богатырей да батыров,
неуверенно бормочут вполголоса, загибая пальцы: брат один, брат два...
1 Монгольская некрепкая водка (градусов в пятнадцать), получаемая
из молока коров и кобылиц. Мутно-белесая на цвет и кислая на вкус.
2 Монгольский смычковый инструмент о двух струнах.
Мастеровитые мосыковичи показали Тохтамышу новинку: пушки, в
просторечии именуемые
тюфяками
, и очарованный хан полдня провел в неустанном
поднесении зажженного фитиля к запалу, с восторгом замирая от грохота, кашляя
от порохового дыма и наблюдая неровный, но мощный полет каменных ядер.
Изумление хана было столь велико и непосредственно, что князь Владимир тут же и
подарил ему пяток
тюфяков
, чему Тохтамыш обрадовался преизрядно.
В свою очередь, Тохтамышевы люди потешили князя Владимира, его
свитских и козаков прицельной стрельбой из больших луков: нукеры хана с
непостижимой скоростью посылали стрелу в стрелу в старый дуб, одиноко торчавший
на расстоянии ста локтей; а потом затеяли молодецкие конные игрища, победитель
в коих должен был в течение четверти часа продержать при седле своем молодого
козленка, отнюдь не позволяя соперникам отобрать оного. Забава нашла широкий
отклик в сердцах мосыковичей, которые, повскакав на коней, приняли в ней самое
живое участие. Было изорвано в клочья пять козлят, и обе стороны, утомившись, в
очередной раз воздали должное еде и напиткам.
Старшего муэдзина Коломенской мечети удостоили высших наград:
нагрудной бляхи Андрея Первозванного из рук князя и поясной блямбы
курултай-бакшиш из рук хана.
Договор был подписан.
Праздник удался.
Посольство Тохтамыша убыло на родину, нагруженное щедрыми и тяжелыми
дарами алсксандрийцев, и козаки сопровождали его до самых улусных пределов —
скорее для порядка. Ибо лихие люди, еще в начале века нет-нет да и
выскакивавшие нечсловсколюбиво из придорожных буреломов, малинников и боковых
пней, ко временам сего посольства сделались вовсе редки: да и что было бы
пользы, славы и поживы грабить на улусных дорогах да трактах, коли кругом царил
прочный, умиротворяющий мир и руки сами просились до дел несуетных,
созидательных!
Однако обычай есть обычай. Опять же, Литва недалече — а мало ль что
литвинам в головы взбредет... Передав на границе посольство хана встречавшим
его ордынцам, козаки повернули обратно: за две седмицы привольная равнина,
изобиловавшая студеными чистыми ключами, до того расположила к себе их сердца,
да и выстроенный лагерь за эти дни стал настолько родным, что большая часть
воинства — и в том числе неженатый еще Епифаний Крюк — порешила заложить у
Москвы новый козачий стан и поселиться там навечно, тем более что и князь
Владимир, с проницательностью истинного правителя, коему Небо не зря вручило
властный мандат, обронил однажды вечером:
А коли кто из вас похотит домы себе
на сем месте поставить, так и благослови его Господь
.
Похотели.
Поставили дома, распахали землю, посадили сады.
И зажили спокойной, размеренной жизнью, временами прерываемой на
государеву службу.
А место то получило имя — Тохтамышев стан.
С тех пор мипули века и Мосыкэ разрослась, сменяя окрестные леса и
пашни твердью улиц и площадей; и Тохтамышев стаи незаметно приблизился к городу
- или, вернее, город мягко наполз на стан, втянул его в себя, поглотил, не
разрушая и не уродуя, и сделал своей неотъемлемой частью. Рядом встали
разные-прочие городские районы, ближайший к стану — Ярилово. Но если там, в
Ярилово, к небу тянулись однотипные коробки новых многоэтажных зданий — Ярилово
застраивалось сравнительно недавно и по единому плану, плотными квадратными
кварталами, каковые рассекались улицами и проспектами, идущими строго с севера
на юг и с востока на запад, как, скажем, в Ханбалыке,— то Тохтамышев стан был
ближе к земле и к исстари населяющему ее народу: двух- и трехэтажные аккуратные
домики, которые местные козаки называли мазанками, соседствовали с садами и
огородами, где тохтамышевцы самозабвенно трудились в погожие дни, выращивая
главным образом многообразные цветы и фрукты; вечерами же большей частью
сообразно увеселялись вместе. А конторам частного предпринимательства и деловой
суете большого города места в стане не было.
Впервые приехав сюда, Баг был очарован той простой, размеренной и
разумной жизнью, которую, словно бы не замечая большой Мосыкэ, вели местные
жители, все, как один, именовавшие родной город по старинке Москвою; Баг даже
представил на мгновение, как было бы неплохо купить в Тохтамышевом стане
небольшой домик и, выйдя на заслуженный отдых, сидеть в своем саду,
обустроенном так, как душа просит, под грушевым деревом, смотреть в бездонное
небо, — а вокруг цветут и цветут бесконечные яблони да наливается сластью
крыжовник... Теперь же, вспоминая сию пригрезившуюся ему идиллию, Баг с
удивлением понял, что в чаемой картине жизни на покое под яблонями, кроме него
самого, почему-то никого не было видно — ни жены, ни детей... Один, совсем
один.
Стася протянула руку и тоже погладила блестящую крышку сундука —
осторожно, с благоговением. Подняла глаза на супругу Крюка-старшего. Та радушно
улыбалась.
— Позвольте вас познакомить, преждерожденная Матвея Онисимовна, —
кашлянул Баг, — Это — Анастасия Гуан, моя невеста.
Стася легко вздрогнула и обернулась к нему. Порозовела.
Невеста?
— спрашивали ее огромные глаза.
Баг утвердительно опустил веки.
Похоже, что так. Или нет?
— Вот же ж как! — всплеснула руками Матвея Онисимовна.— Леопольд,
Леопольд, иди зараз сюда!
Высокий, сухой и жилистый Леопольд Степанович Крюк возник на пороге
гостиной, степенно шагнул в коридор и, блестя голенищами начищенных сапог,
направился к гостям.
— Очень рад. — Голос старого козака был все еще глубок и басовит, хотя
где-то на самом дне и слышалось уже легкое дребезжание возраста; прямой как
палка Крюк-старший механическим, отработанным за многие годы жестом оправил
огромные, совершенно седые усы и сдержанно, с достоинством поклонился. —
Милости просим до хаты, то нам любо. Драгоценноприбывавшая преждерожденная
Гуан. Драгоценноприбывший преждерожденныи ланчжун Лобо.- Кивнул. И простер руку
в сторону гостиной-горницы.
Сдержанность козака, и обычно-то не слишком щедрого на проявления
чувств, показалась Багу преувеличенной: словно Крюк-старший, буквально минуту
назад огорошенный каким-то неприятным известием, не до конца овладел собой и
старательно скрывает свое состояние от окружающих.
Кажется, не вовремя мы... Но зачем же тогда звала нас Матвея?..
—
промелькнуло, исчезая.
— Рада познакомиться... — прошелестела тоже ощутившая некую неловкость
Стася и быстро, вопросительно глянула на Бага.
Лицо Бага хранило привычную непроницаемую маску, хотя в доме Крюков
что-то было не так: позвонив на удачу ему на трубку, Матвея Онисимовна очень
обрадовалась известию, что он нынче как раз в Мосыкэ, и попросила, коли
выдастся свободное время, заехать для важного разговора. Очень-очень важного.
Максим Крюк пропал уж давно, и хотя ни одно родительское сердце не может до
конца смириться с потерей, даже и временной, ребенка, будь тому хоть за
двадцать лет, хоть за сорок, — Багу показалось, что дело не только в этом.
В просторной и светлой гостиной (три широких, с резными рамами окна,
стекла коих легкими узорами украсил по углам морозец, выходили в сад, где
торчали зимние голые деревья) царил накрытый стол. Было очень тепло, если не
сказать — жарко, от большой изразцовой печи. Фамильная шашка Крюков в богатых
вызолоченных ножнах и с внушительными шелковыми кистями красовалась на стенном
ковре.
К приходу гостей готовились: посреди стола, в окружении простых и
полезных для желудка закусок громоздились высокой горкой блины, на одном углу
сверкал пыхтящий электросамовар; ровными рядами выстроились тарелки, вилки,
ложки, палочки — все, что душеньке угодно; на другом углу примостилась длинная
бутылка
Козацкой особливо ядреной
— бутылка была выполнена в виде стоящего
навытяжку козака, из фуражки коего вынималась стеклянная, плотно пригнанная
пробка. И никаких сластей.
Так вот отчего хозяин медлил выйти к гостям!
— внутренне улыбнулся
Баг, делая следом за Стасей шаг в горницу: пока та любовалась деревянным
свидетелем Тохтамыша, Крюк-старший, заметивший ее черно-белый халат, успел
убрать со стола все то, что так или иначе не соответствовало трауру, легко
превратив угощение в обычную трапезу.
Леопольд Степанович простучал каблуками по навощенному паркету к столу
и отодвинул стул; приглашающе взмахнул рукой Стасе; та, вполголоса пробормотав
спасибо
, скользнула на предложенное место, улыбнулась и взялась за лежавшую
справа на отдельном блюдце подогретую влажную салфетку.
— А вот сейчас чайку горяченького...— засуетилась у самовара Матвея
Онисимовна. Кипяток, дав пар, поспешил в чашки.— Небось замерзли?
Крюк-старший между тем неторопливо перекрестился на висящую в красном
углу горницы икону и протянул руку к бутылке
Козацкой особливо ядреной
.
Ногтем поддел пробку, глянул коротко на Бага из-под седых бровей и, получив в
ответ утвердительный взгляд, наполнил две чарки - свою и Багову.
Стася, благодарно приняв из рук Матвеи Онисимовны чашку, поднесла ее к
губам.
— Со свиданьицем. — Леопольд Степанович поднял свою чарку. — Завсегда
приятно видеть друзей нашего хлопчика. — Гулко чокнувшись с Багом, поспешившим
поднять свою чарку навстречу, оправил усы и, пробормотав вполголоса
Будьмо!
,
опрокинул
козацкую
в рот. С чувством глубокого удовлетворения крякнул, вытер
усы и подцепил вилкой тонкий пластик розоватого сала. — Угощайтесь, стало быть,
без стеснения. Сальце домашнее. Прошу, прошу!
Баг загрузил на тарелку блин и, положив на него тушеных баклажанов с
кабачками, принялся сворачивать блин в трубочку.
Козацкая особливо ядреная
приятно, почти как эрготоу, согрела пищевод и легко, радостно проникла в
желудок.
И впрямь особливая, — промелькнула мысль, — градусов в шестьдесят
.
Блин с овощами оказался удивительно вкусен. Стася вгрызлась в ватрушку
— в самую простую, с творогом. Матвея Онисимовна смотрела на нее с умилением,
подпершись кулачком и помешивая ложечкой чай: вот ведь какая бледненькая да
худенькая, читалось в ее взоре, совсем в трауре истомилась бедная девочка.
Крюк-старший между тем снова завладел бутылкой и, уж не спрашивая Бага
даже глазами, наполнил чарки. В его движениях Баг все больше чувствовал сильное
внутреннее напряжение.
— Спасибо, что навестили нас. — Старый козак сызнова поднял чарку.
— А что, — спросил Баг, прожевав и берясь за свою, — младший ваш
заходит ли? Не надо ли помочь вам чем?
— Что вы, драгоценноуважаемый Лобо! — махнула рукой Матвея Онисимовна.
— Кажную седмицу он у нас цельный отчий день проводит. Наш Валерочка такой
хороший, заботливый... Совсем как Максимушка... — Она быстро промокнула
передником глаза. — Нам все помогают, добродушествуют. Вот вечор Гнат-то, у его
дом по леву руку, так угля нам привез: себе вез, мол, и вам прихватил. Да у нас
же и так угля полно! А вот же какой Гнат, заботится, спасибо ему. Да и власти
тоже...
— Сам Возбухай Ковбаса несколько разов наезжал,— степенно закусывая,
прогудел Крюк-старший. — Важный такой стал. Градоначальник. Мы-то его вовсе
огольцом помним. Трижды он со Сверловска свово к материным родичам на летний
роздых приезжал...
— Четырежды, — мягонько поправила Матвея Онисимовна. Крюк сверкнул
очами из-под бровей:
— Трижды!
— Как скажешь, отец, — Крюк скупо, но удовлетворенно улыбнулся в усы.
— ...а только — четырежды.
Крюк крякнул, но больше спорить не стал.
— Приезжал... Найдем, грил, сына всенепременно...
В уголках глаз Матвеи Онисимовны влажно заблестели слезы.
— Ну, мать, ну... — неловко и грубовато пробормотал Крюк. — Найдется
хлопец, куды ж он денется... — Голос его дрогнул; похоже, старый козак сам с
трудом скрывал свое не умягчаемое временем горе. — Т
...Закладка в соц.сетях
