Жанр: Детектив
Евразийская симфония 5. Дело победившей обезьяны
...ючающих-то
позывов...
А лечить и допрашивать уж потом — это не один месяц, и даже не два...
Дело же отлагательств не терпело.
Богдан вздохнул и снял очки. Виски ломило, и он, прикрыв глаза,
принялся их массировать пальцами.
Из репродуктора исчезающим писком, навроде комариного, пел знаменитый
в сем сезоне сладкоголосый отряд
Девицы-красавицы
.
Ой ты миленький мой еч, —
озорно и задушевно выводили девицы, — ты мне, дроля, не перечь. Чем за аспидом
гоняться — лучше на перинку лечь...
Богдан открыл глаза.
— Хорош совет, а? — мрачно спросил он.
Баг перевел на него ничего не выражающий взгляд.
— Что?
Судя по всему, Баг вообще не слышал песни. Богдан смутился и сунул
лицо в очки.
— Ну, интересненького нашел? — спросил он.
Баг чуть пожал плечами.
— Для нас — ничего. Дом этот, на Спасопесочном — казенный оказался.
Концерт, видать, закончился — отчетливо пропиликали сигналы точного
времени. Едва слышный голос диктора принялся излагать какие-то новости.
— И представь, еще осенью его должны были поставить на капитальный
ремонт. — Баг ткнул пальцем в лежавшие у него на коленях бумаги. — Жильцов
расселили... И тут внезапно перечисление денег отчего-то затормозили, а пока
суть да дело, все квартиры предложили от городской казны в краткосрочный наем
для желающих... Сидит у них там умник, видно, большой по деньгам. Но надо было
плату назначать ниже, либо дом сперва хоть маленько подлатать... тогда бы отбою
не было от желающих — центр ведь. А тут...
— Только Саха Рябой и соблазнился, — сокрушенно качнул головой Богдан.
— Хацза ему в центре понадобилась...
Сам соблазнился или подсказал кто?
— мелькнула странная мысль. Она
не была порождена никакими событиями и фактами; но уж слишком все теперь
напоминало Богдану кем-то разыгрываемую пьесу. Партию. Ровно кто фигурками по
доске шахматной водил. Следя за одной фигуркою, замысла игрока ввек не поймешь,
будешь думать, что это она сама с клетки на клетку скачет, — ан на самом
деле... В двух ведь шагах хацза от гробницы Мины. Семь минут ходьбы...
Случайность?
Ечи примолкли, вновь погрузившись в свои невеселые думы.
...Согласно последней воле покойного, — попискивал в тишине диктор, —
собрались лишь ближайшие друзья и единочаятели. Траурная процессия проследует
от делового центра "Сытые фениксы", где только что завершилась гражданская
панихида, до Огоньковского кладбища...
Богдан на миг потерял дыхание.
— Слушай, еч, — негромко, боясь поверить, проговорил он. Баг,
оторвавшись от рассеянного разглядывания бумаг на коленях, поднял голову.
Взглянул на минфа настороженно и выжидательно. — Мне все время не давала покою
мысль, будто я слышал что-то... до дела до нашего прямо относящееся. А вот
сейчас вспомнил. Покуда меня несли, я на морозце, видать, на краткий миг
очухался... или когда в комнатушке той на пол кинули... Даже сказать точно не
могу когда, я потом опять отключился. Но слышал... и это не Пашенька со
товарищи болтали, а Крюк с Кулябовым. По-моему, Крюк сказал:
Полежит тут до
окончания похорон, а мы когда закончим, придем, сменим этих и его отпустим
.
Понимаешь?
— Каких похорон? — спросил Баг.
Богдан лишь поднял палец в направлении репродуктора, предлагая
прислушаться.
...виднейший деятель баку, один из патриархов мосыковского делового
мира...
— сугубо печально вещал диктор.
Нет, — из последних сил сказал себе Богдан. — Не может быть.
Просто-таки быть не может!
Как это излагал Возбухай Ковбаса?
Все живут, как живут — а этим
неймется. Ровно кошка с собакой, каждый Божий день, каждый...
Ежели они Анубиса на синагогах рисуют, то...
Не исключено.
Не исключено!!!
Прости нас, Господи... Всех нас.
— Вот почему они торопились, — сказал Богдан.
— При чем тут похороны? — дернул бровью Баг.
— Ох, я тебе не сказал, наверно... Мне это самому до сей минуты
глупостью какой-то казалось, к реальности отношения не имеющей. Баку уж который
год носятся с мыслью покончить, как они говорят, с идолопоклонством и
похоронить Мину по-человечески.
У Бага от недоверчивого изумления вытянулось лицо.
— А где легче всего похоронить такое? Чтоб никто ничего не заподозрил,
чтоб и следов никто никогда не нашел? — спросил Богдан. И сам же ответил: — Да
в могиле, Баг. В могиле, предназначенной для другого.
Баг мгновение молчал, осмысливая.
— Это же фанатизм, — медленно, словно бы с неудовольствием пробуя на
вкус непривычное и неприятное слово, произнес он.
Богдан печально улыбнулся краешком рта.
— Видел бы ты вчера вечером Кова-Леви, — сказал он негромко. — Вроде
бы демократ, а по сути — чистый фанатик...
— Думаешь, и впрямь варвары подучили?
— Не исключаю.
— Но зачем?
— Помнишь, — сказал Богдан, помедлив, — как Учитель ответил, когда My
Да спросил его: встречаются ли, мол, люди, у которых подпорка их Неба состоит в
том, чтобы ломать чужие подпорки?
— Учитель вздохнул и отвернулся, — без малейшей паузы ответствовал
Баг.
— Именно. Так ему, видать, тошно было от таких, что он даже язык
пачкать не захотел.
На несколько мгновений установилась тишина: напарники не столько
пытались осмыслить новый взгляд на события, сколько привыкали к нему. Потом Баг
недоверчиво покрутил головой.
— Но какого Яньло они гроб на улице валяться отставили? — тихо, с
нескрываемым раздражением проговорил он. — Будто нарочно всем сообщили: это не
имущественное хищение, это иное! Ведь ясно ж было, что гроб тут же найдут и
раззвонят во всех новостях!
— Может, нести было уж очень тяжело... Их же только трое,
опиявленных-то. Сами-то баку, верно, ручек своих марать не захотели, на рабов
все взвалили. Для них же это норма, идеал общественного устройства — частные-то
рабы... А опиявленные — чем не рабы, Баг? — Минфа запнулся. — А может, для
форсу человеконарушительского...
— Что же, — задумчиво пробормотал Баг, — баку эти — они разве
человеконарушители?
Ечи опять помолчали.
Вдруг Богдан резко попытался встать — и его повело в сторону. Едва не
падая, он ухватился обеими руками за подлокотник кресла. Устоял. В висках били
чугунные колокола. А уж в затылке...
— Как ты, еч? — порывисто вскакивая, спросил Баг; лицо его, казалось
совсем уж закаменевшее, отразило неподдельную тревогу.
Богдан перевел дух и выпрямился.
— Лучше на перинку лечь... — пробормотал он. Вдругорядь глубоко
вздохнул. — Баг, нам туда ехать надо. Понимаешь, если все это и впрямь так,
то... Мы, люди сторонние, и то догадались. А хемунису, у которых идея баку
похоронить Мину давно на зубах навязла, догадаются еще скорее. Как только они
услышали по новостям, что фараона схитили да что гроб выброшен за
ненадобностью, а сама мумия невесть где... там, на кладбище, сейчас такое
может...
— Тридцать три Яньло... — пробормотал Баг и, ладонью хлопнув по
столешнице, размашисто тиснул кнопку вызова дежурного вэйбина. — Повозку нам
немедля! — рявкнул он в едва распахнувшуюся дверь кабинета.
Огоньковское кладбище,
7-й день двенадцатого месяца, четверица,
ближе к вечеру
Они опоздали.
Оставив повозку у самых кладбищенских врат, рядом с пустыми повозками
внешней охраны, на коих, видно, прибыли сюда скрытно блюсти порядок вэйбины,
человекоохранители припустили по узким тропам, проторенным на заснеженных
аллеях, поспешили мимо упокоенно присыпанных инеем обелисков и склепов, крестов
и памятников, жертвенников и могильных плит — туда, откуда доносился смутный,
но отчетливый в тиши мосыковской окраины гул голосов. Баг с трудом смирял бег;
Богдан, в съехавшей набок шапке-гуань, путаясь в длинных полах дохи, выбивался
из сил. Редкие посетители кладбища смотрели на них кто с изумлением, кто
сочувственно — видать, принимали за опоздавших на похороны баку.
Вот уже меж дерев видна небольшая, но явственно расколотая на два
враждебных лагеря толпа. Вот уж отчетливы стали выкрики:
Не позволим!
—
Вскройте!
—
Вам никто не мешал прийти на панихиду и убедиться в
злокозненности ваших выдумок, пока гроб был открыт!
—
Откройте немедленно! Мы
знаем, что он там!
И разумеется, время от времени разносился бьющий по нервам, словно
визг электрической пилы, торжествующий фальцет Кова-Леви.
Первым повстречался человекоохранителям стоявший поодаль от центра
событий, еще на аллее, длинный молодой человек в щегольском теплом халате и с
вдохновенно бледным лицом; он откровенно, но негромко посмеивался и в то же
время успевал грызть карандаш и строчить что-то в большом блокноте. Глаза его
блистали. Оглянувшись на приближающийся топот, он радостно заулыбался и, чуть
иронично поклонившись Багу, тоже негромко, однако же вполне отчетливо произнес:
Я же говорил! Хотели жабу пить — удрала, тогда впились друг другу в хвост!
— Кто это? — с хриплыми всхлипами дыша, пробормотал Богдан.
— Случайный знакомец... Мастер изящного слова, — ответил Баг. —
Кажется, не любит ни хемунису, ни баку... Теперь я его понимаю.
Ланчжуну при виде азартно черкающего в блокноте поэта на какое-то
мгновение показалось, будто он встретил гостя из предыдущей жизни. С того
момента, когда они со Стасей приехали в Мосыкэ и зашли перекусить в
Ого-го!
прошла, не иначе, вечность. А то и две.
Аллея кончилась.
Картина была близка к святотатственной.
Посреди небольшой прогалины, еще не занятой местами последних
упокоении, по обе стороны отрытой, видно, еще с вечера просторной могилы
громоздились две кучи вынутого грунта; большой цветистый гроб, уж накрытый
массивною резною крышкою, стоял с южной стороны ямы, в изголовье.
И, точь-в-точь как две кучи, по обе стороны распахнутого в ожидании
зева земли стояли, отчетливо разделенные им, две небольшие группы людей со
стиснутыми кулаками, и глаза их равно сверкали безумием.
А поодаль, по другую сторону могилы, оторопело, но хищно, со знанием
дела глядели на происходящее выпученные глаза телекамер, и сниматели, кусая
губы то ли чтобы не смеяться, то ли от ужаса или стыда, увековечивали сей
раздор, словно бы он был очень, очень важен для страны и для ее будущего.
Пожилой низенький преждерожденный, одетый нарочито просто, ровно
только что, накинувши душегреечку, от токарного станка отошел, взгромоздился,
оскальзываясь и осыпаясь на худо смерзшемся за не слишком-то морозную ночь
песке, на одну из куч и, разбрасывая отчетливо видимые облачка пара то вправо,
то влево, начал кричать, стуча кулаком в пустоту:
— Это вопиющее святотатство! Нарушены все границы сообразного
поведения! Эти алчные пиявицы в образе человеческом готовы посягнуть на самое
дорогое для простых людей! Мы требуем, чтобы гроб был открыт! Мы уверены, что в
нем спрятана наша святыня!
Богдан узнал по фотографиям Тутанхамона Несторовича Анпичментова; в
иерархии хемунису он носил высший титул — Тень Гора на Земле.
— Повторяю! — зычно крикнул стоявший напротив него вальяжный красавец
в роскошном европейском платье; то был Великий Кормчий Небесной Ладьи баку
Егорий Тутанхамонович Подкопштейн. Собственно, Тени Гора на земле он приходился
родным сыном — но еще полтора десятка лет назад, начавши восхождение из
рядового баку в вожди, сменил фамилию, чтоб не иметь с отцом ничего общего;
сыновняя непочтительность тут открывалась вопиющая. Богдану помнилось, что
Егорий принял фамилию супруги; одно время злые языки поговаривали, будто
Великий Кормчий и сошелся-то с нею исключительно из желания фамилию сменить —
ибо развелся, не прожив вместе и полугода. Если так, то сей хитрый маневр
вполне удался.
Прямо за спиною Подкопштейна стоял, пылая праведным гневом, Кова-Леви
и шустро шевелящий губами переводчик, как то и надлежало, неслышно бубня,
склонялся к его плечу.
— Повторяю! — и впрямь повторил Великий Кормчий. — Гроб с телом
безвременно почившего Худойназара Назаровича был открыт для прощания начиная с
одиннадцати часов! Почему бы вам было не прийти туда своевременно? Зачем этот
скандал? Это, как говорят в подобных случаях наши заморские друзья, провокация!
Несомненно!
Язык у него явственно был подвешен не в пример лучше батькиного.
Однако ж,— отпыхиваясь после бега, вспомнил Богдан то, что поведал по
радио чтец новостей, — согласно завещанию, на панихиду допускались лишь
ближайшие друзья и ечи... так что, похоже, врет Кормчий...
— Да откуда нам было знать? — захлебываясь от ярости, усугубляемой
непробиваемым самомнением родного сыночка, закричал Тень Гора. — Да такое в
голове не умещается! А о том, что гроб нашли на дороге, в новостях передали
только три часа назад!
— Что делать будем, еч? — спросил Баг тихонько.
Богдан натужно переводил дух.
— Повременим, — выговорил он сипло. — Все одно уж... Пусть идет, как
идет, — вдохнул, выдохнул и добавил: — Покамест.
— Открывай!! — крикнул кто-то из хемунису.
Потом еще:
— Сами откроем!!
Покатился глухой, неразборчивый рокот. От глаз Богдана не укрылось,
как Великий Кормчий украдкой торжествующе переглянулся со стоявшими рядом
единочаятелями. Похоже, тут готовился какой-то нежданный поворот.
— Однако ж, — перекрывая ропот, продолжил Великий Кормчий, — мы,
стремясь продемонстрировать свое терпимое к хемунису отношение всем, а в первую
очередь — международной общественности, коей мы столь многим обязаны, — и он
сделал вежливый, почтительный кивок в сторону Кова-Леви (обычно ордусяне этак
лишь прямым предкам по мужской линии кланяются), — мы склонны выполнить вашу
просьбу. Цените это! Помните это! Убедитесь, несчастные маниаки, что ваши
подозрения беспочвенны. Более того — они аморальны и глупы!! На ваш террор мы
отвечаем примирительно и цивилизованно, как то и подобает людям истинной веры!
Он повернулся назад и повел бровями. Двое рядовых баку споро выскочили
из задних рядов и подбежали к гробу.
Лицо Кова-Леви страдальчески замерло.
Стало быть, открывать гроб прилюдно этот красавец отнюдь не
опасается
,— подумал Богдан.
Ну, в гробу не фараон
, — подумал Баг.
Великий Кормчий был невозмутим, но глаза его горели от плохо
скрываемого предвкушения торжества.
Великое небо смотрело на все это с высоты. С веток лип смотрели
вороны... Они привыкли, что после прощального поминания вокруг свежих могил
остается много крошек.
Все напряженно замерло.
Тишина воцарилась такая, что, казалось, если прислушаться
повнимательней — можно услышать, как неторопливо оплывает к горизонту едва
просвечивающее сквозь облака и морозное марево рыжеватое пятно солнца.
Повинуясь усилиям двух пар слаженно сработавших рук, крышка поднялась,
завалилась набок, стряхнув с себя вороха роскошных цветов, и боком опустилась
на снег. Просторное
ах
пронеслось над поляной.
В гробу лежал Худойназар Нафигов.
Сейчас начнется...
— с ужасом подумал Богдан.
Ну, теперь они разойдутся вовсю
, — с каким-то непонятным
злорадством, вызванным, вероятно, неприязнью и к баку, и к хемунису, подумал
Баг.
Баку взорвались возмущенным ором; птиц смело, и они, множа шум и
сумятицу, с хриплым граем заметались над кладбищем.
— Позор!
— Эти хемунису совсем потеряли совесть!
— Нарушить покой усопшего!
— Друа де л'омм!
— Все мировое сообщество с гневом и презрением!
— Окаянные! Как вы теперь будете людям в глаза глядеть?
Совершенно обескураженный Тень Гора, едва не потеряв равновесия,
съехал с кучи и как-то стушевался, пропал за спинами единочаятелей. Зато
Великий Кормчий раздулся от торжества едва ли не вдвое.
— Можно закрывать гроб? — издевательски осведомился он в сторону
хемунису, ни кому конкретно не обращаясь. Естественно, ему никто и не ответил.
Он сделал знак, и рядовые баку сызнова взялись за крышку; крышка опять взмыла
над снегом и, чуть поворочавшись на весу для вящей точности, улеглась на
подобающее место.— А теперь вон отсюда! — громовержцем возгласил Великий
Кормчий, простирая руку в сторону далекого выхода с кладбища.— Вон, презренные!
Это насилие, это вопиющее нарушение прав человека не забудется вам никогда!
Вон!! Мы приступаем к последнему прощанию!
Задние хемунису и впрямь потянулись в глубину аллеи — нерешительно,
робко, пору-
ганно... Вслед им летело слаженное, возмущенное:
По-зор! По-зор!
По-зор!
Великий Кормчий сиял так, словно удался некий самый сокровенный его
замысел.
Баг наклонился к уху Богдана.
— Еч... — прошептал он. — А ведь они еще в начале ночи торопились...
Зачем, ежели панихида была только с одиннадцати утра?
— То-то и я думаю... — тоже шепотом ответил Богдан. — Могила-то еще с
вечера была отрыта...
Эта же самая жуткая мысль — не иначе как от полного отчаяния — пришла
в голову и Тени Гора. Покинуть поле боя, не сделав какого-то последнего усилия,
он не мог; Ан-пичментов понимал, что его секта только что потерпела здесь
сокрушительное, вполне вероятно — фатальное, непоправимое поражение.
Маленький, в куцей своей душегреечке он подскочил к великолепному
Великому Кормчему и вцепился ему в рукав. Казалось, сейчас начнется драка — и
Баг шестым чувством опытного человекоохранителя ощутил, как, верно, где-то
поблизости, среди деревьев напряглись старшие нарядов, коим вменялось в
обязанности не допустить при стычке двух сект явного безобразия. Пустые повозки
Управления у врат кладбища недвусмысленно свидетельствовали, что городская
управа не исключала и такого развития событий.
— Нет! Не все так просто! — срываясь на взвизги, крикнул Тень Гора. —
Вы хитры, да и я не промах! — Он, ровно упругая и неутомимая обезьяна (
Победит
обезьяна!
— разом
вспомнили Богдан и Баг), отпрыгнул от остолбеневшего под таким напором
Кормчего и, едва не свалившись вниз, заплясал, пытаясь удержаться, на самом
краю могилы. Принялся тыкать в нее пальцем.
— Могилка-то мелковата для такого гроба! — словно злорадствуя,
воскликнул он.
В наплывающих мало-помалу синих сумерках лица сектантов начали терять
отчетливость — и все же Богдану показалось, что по лицу доселе неизменно
уверенного в себе Великого Кормчего пробежала легкая тень растерянности.
Впрочем, он тут же взял себя в руки и затрубил с прежним апломбом:
— Ну, хватит! Мы долго терпели, но это переходит все границы! Ваша
секта должна быть запрещена! Мы войдем с соответствующей законопросительной
инициативой в мосыковский гласный собор! Немедленно покиньте приют скорби!! Не
оскверняйте юдоль сию мерзкими инсинуациями!
— Ладно, ладно! — весь трясясь от возбуждения, ответствовал Тень Гора.
Он понимал, что идет, как говорится, ва-банк и рискует сейчас, в эти мгновения,
всем. Самим существованием своей секты, быть может. Но кровь уже ударила ему в
голову; Анпичментов не мог остановиться. — Уйдем! Но сперва могилку-то —
разроем!!
Господи, что сейчас будет...
— подумал Богдан.
Ну, сейчас такое будет!
— подумал Баг.
— Не сметь!!! — заорал уже из сердца, без всякой театральности Великий
Кормчий.
— Разроем!!
— Не гневите Pa!
— Тут ле монд!
— Где лопаты? Лопаты!!
— Здесь лопаты!
— Не сметь, презренные!
— Лё тоталитаризм ордусьен!
— Мы не позволим надругаться!
— За Мину глотки вам всем порвем, варвароиды!
— Ну ройте же быстрей, свет уходит!
Эта простая и, в отличие от предыдущих, довольно спокойная реплика
одного из снимателей, казалось, парализовала волю баку к сопротивлению. Вдруг
снова стало тихо. Великий Кормчий в отчаянии озирался, но уже не ведал, что
предпринять. Действительно, если уж позволил открыть гроб, то почему бы не
позволить немного углубить могилу? Если бы невозбранный ор продолжался, он и
его сторонники, да еще с Кова-Леви заодно, наверняка переорали бы хемунису и не
подпустили их к могиле; но простая честная просьба едва ли не единственного
человека, который здесь не кричал, не буйствовал, а работал, в одно мгновение
повернула дело.
Драка не состоялась.
Богдан вытянул шею, чтоб лучше видеть, и, сам этого не замечая, что
было сил вцепился в руку еча.
Не прошло и минуты, как лопаты ударили во что-то твердое.
— Ага!!! — нечеловеческим голосом победно закричал Тень Гора; от его
смятения мигом не осталось и следа. — Ага!!! Что там, ребятушки?
— Сейчас... — глуховато раздалось из могилы. — Сейчас, соскребем
маленько... Тряпка какая-то... заледенела... Ой!
— Это провокация! — едва слышно во вновь поднявшемся безумном гвалте
закричал Великий Кормчий; даже его прекрасно поставленного голоса уже не
хватало. — Это провокация наших недругов!
И тут не выдержал Баг.
— Вот сейчас мы и разберемся, чья это, тридцать три Яньло, провокация,
— сказал он, выходя вперед и показывая пайцзу.
Следом за ним, приволакивая очень некстати и очень больно
защелкнувшуюся в колене ногу, путаясь в полах дохи, вышел Богдан.
Сперва утихли главные действующие лица. Ропоток второпях передаваемого
известия пробежал от центра на края — и стало тихо. Молчал даже Кова-Леви. В
могилу спрыгнули еще двое хемунису, им кинули веревки.
А где-то, в общем, совсем неподалеку отдыхала после утренней схватки
раненая Чунь-лянь... и, наверное, ждала. И Стася ждала... наверное. А в
Александрии ждала Фирузе. И где-то уже не ждала Жанна — а если и ждала, то уж
не Богдана. И многие ждали многих.
Где-то совсем неподалеку все люди кого-нибудь да любили.
Некоторые расставались, разлюбив. Некоторые плакали, потому что
расставались, не разлюбив. Некоторые смеялись, встречаясь. Некоторые
целовались. Некоторые рожали детей.
Там была жизнь.
А здесь было кладбище.
Через каких-то пять минут покрытое вполне современной простыней
каменное тельце легло рядом с гробом Худойназара Назаровича. Все молчали. Все
понимали, что сотворилось нечто невообразимое.
— Это провокация, — нервически облизывая губы, искательно заглядывая в
глаза нежданно-негаданно объявившимся человекоохранителям, все повторял да
повторял Великий Кормчий. — Это они... — И его дрожащий палец с холеным ногтем
беспомощно торкался в сторону ошеломленно торжествующих хемунису. — Они...
Откуда бы они иначе знали... — И вдруг отчаянно закричал, понимая, что это
единственное объяснение, которое может его и его сподвижников спасти: — Это они
сами закопали! Хемунису сами зарыли свою святыню!
— Ля провокасьон хемунист! — с готовностью подхватил верный Кова-Леви,
как только переводчик донес до него смысл последнего заявления Великого
Кормчего.
— Снимите простыню, — тихо сказал Богдан. — Надо уж окончательно
убедиться. Вдруг это не он. Вдруг бревно завернуто...
И вот тогда произошло самое странное.
Простыня спорхнула в сторону. Блеснуло золото маски; Богдан узнал
Мину. Все, кто стоял в первом ряду, сгрудились вокруг святыни.
Неизвестно, кто заметил перемену первым.
Наверное, сразу все.
Почерневшие, иссохшие пальчики фараона, запеленатого в отвердевшие от
лета веков покровы, по-прежнему покойно лежали на папирусе, но на желтоватой
его глади, вместо древних птичьих и лапчатых письмен, темнели выведенные словно
бы очень старательным, но едва освоившим русскую грамоту ребенком разлапистые,
начертанием схожие с иероглифами печатные буквы.
Как вы все мне осточертели. И те и другие
.
— А-а-а-а!!
Тоненький крик Тени Гора пронзил заснеженную тишину зимнего вечера.
Зашатавшись, щуплый Анпичментов, ровно подкошенный, повалился в снег прямо у
мумии и, уткнувшись в нее лбом, обиженно заскулил.
Победа не пошла обезьяне впрок.
Трясущийся Великий Кормчий, стараясь не глядеть на искренне
изумленного Кова-Леви, прятался от единоверцев за спинами человекоохранителей и
беспомощно лепетал побелевшими гумами:
— Я... я не... оно само... папирус я не менял... само... оно само
как-то...
И это было признанием.
Мосыковское Управление внешней охраны,
7-й день двенадцатого месяца,
четверица, вечер
— ...С Сахой Николаевичем Штырником... Сахой Рябым, как вы его
зовете... я знаком много лет. Не близко, но... начинали вместе на Ненецко
...Закладка в соц.сетях
