Жанр: Детектив
Евразийская симфония 4. Дело лис-оборотней
...нькую порцию
халвы. — Вот вы посмотрите: ну что вы едите, а? Да, рыба полезна. В ней фосфор.
И картошка организму не вредит. Но в таких количествах!..— Он замотал головой.—
Невообразимо! Эти дети лесов и полей, — лекарь кивнул на соседний притихший
стол,— едят что попало и во множестве. Но сказано:
Здоровый сон бывает при
умеренности желудка
! А они целый день лопают сало цзинями,— за соседним столом
виновато потупились, — лечи их потом! — Михаиле погрозил соседям. Отпил
молока.— Сказано же:
Не пресыщайся всякой сластью и не бросайся на всякие
снеди; ибо от многоядения бывает болезнь, и пресыщение доводит до холеры, и от
пресыщения многие умерли, а воздержанный прибавит себе жизни
,— значительно
глядя на Емелю, произнес лекарь. Цитаты так и сыпались. Емеля попытался
сделаться меньше. Вотще.
Какой занятный человек, — думал Баг, наблюдая за разглагольствующим
лекарем Большковым. — Как все же богата Ордусь вот такими, простыми и знающими
людьми, всем сердцем прикипевшими к любимому делу!
На душе делалось все более
покойно, смутные мысли и тревоги сами собой отходили на задний план, как будто
между ними и Багом встал весь путь между Александрией и Кемью.
Михаиле Большков между тем от порицания многоядения перешел к
превознесению прелестей родного края.
— А ведь какие наши места благодатные! Чего тут только нет! Травы
какие! Для человека сведущего просто загляденье! — Лекарь живо подхватил с полу
суму и вывалил из нее на стол груду приятно пахнущих, шелестящих мешочков.
Ноздри его большого носа страстно затрепетали.— Только посмотрите: и
плаун-баранец растет, и березка бородавчатая, и трифоль, — приговаривал он,
любовно перекладывая мешочки с места на место,— и водяной перец, и спорыш, и
мать-и-мачеха, одуванчиков вообще полно, и пижма, и сушеница топяная, и
тысячелистник, и чернушка, и...— Михаиле извлек из сумы склянку с какой-то
темной жидкостью.— И калган... — Закончил он задушевно, ласково поглаживая
емкость.— Ну не лепота ли?
— Здорово, — согласился Баг, покончив наконец с половиной рыбы на
блюде и убирая палочки. Взялся за чайник. В чашку потекла почти черная
ароматная жидкость,— А вот про такую травку, или, может, корешок, или еще что —
лисья рыжинка
, не слышали ли вы, преждерожденный Большков?
— Рыжинка? — Лекарь нахмурил лоб. — Рыжинка... Лисья? — переспросил
он. Баг кивнул.
Большков снова погрузился в суму. Долго там шуршал, сосредоточенно
бормоча:
...приготовляющий лекарства делает из них смесь... рыжинка...
рыжинка...
На свет появилась еще одна склянка, побольше, в ней копошились
потревоженные пиявки. — Точно не хотите? — ткнул он пиявками в сторону Бага.— А
то как по заказу есть свежие.
— Гм... Может, Емеля хочет? — с опаской спросил Баг. Михаиле
заинтересованно обернулся, но лишь топот да стукнувшая дверь были ему ответом:
грохоча сапожищами и подхватывая мешки, пятерка бородатых преждерожденных с
неясными воплями вынеслась вихрем прочь, на улицу.
— Нет, про рыжинку лисью не слышал, — помотал русой головой лекарь. —
Первый раз слышу про такое снадобье.
Да что ж за рыжинка такая?!
Приятно отяжелевший от обильной пищи Баг вышел из
Пустынника Онуфрия
и, коротая незначительное время, оставшееся до прибытия сампана, медленно
двинулся через реку по узким мосткам — слева расстилалась богатая мелкими
островками Кемская губа, а справа, на омываемом двумя протоками острове
побольше, высился Собор Успения Пресвятой Богородицы. Баг замедлил шаги,
любуясь строением. На ум пришли строки великого Су Ши...
— Красота!
Баг живо обернулся.
Недалеко от него стоял, опираясь на перила, незаметно подошедший
преждерожденный, неясного возраста: низенький, явно склонный к столь
порицаемому лекарем Большковым чревоугодию — круглое лицо его лоснилось в лучах
солнца, зайчики прыгали по стеклам небольших круглых очочков; маленькие, слегка
заплывшие глазки с большими мешками под ними смотрели, однако ж, внимательно и
цепко; преждерожденный как-то приторно улыбнулся Багу, огладил длинную, по
пояс, бороду и кивнул на собор.
— Красиво, говорю.
— Да, — согласился Баг, удивляясь простоте и открытости местных
жителей: в Александрии обратиться вот так запросто, без надлежащего приветствия
и серьезного повода, к человеку незнакомому было немыслимо — разве что к
прислужникам в харчевнях да в лавках, да и то прибавив вначале непременное
простите, что беспокою вас
. Так на то они и прислужники.— Очень красиво.
— Хоть и новодел, а все равно сердце тает.— Нежданный собеседник
размашисто перекрестился на ярко горевшие на солнце кресты. — Старый-то сгорел
в начале восемнадцатого столетия,— пояснил он. Ткнул коротким пальцем в сторону
собора. — Но стоял аккурат тут же.
Баг промолчал. Взглянул на часы.
— Из столиц к нам? — поинтересовался толстяк.
— Из Александрии, — коротко ответил Баг.
Вот ведь какой
любопытный...
— На острова?
— И не только.
— Путешествуете?
Ну что пристал?!
— Да.
— Могу показать сказочно красивые места, — оживился, блеснув очками,
толстый. — Покажу, где ловят и заготавливают знаменитую беломорскую сельдь. У
меня свой катер недалеко...
Милостивая Гуаньинь, да это, похоже, самодеятельный местознатец,
мечтающий получить с приезжих несколько лянов!
— Нет, спасибо. — Баг повернул к берегу.
— Нигде такого больше не увидите! — устремился следом за ним толстяк.
— Никто вам больше такого не покажет! — ухватил Бага за рукав.
Экий хищник!
В столь упорной навязчивости усталому Багу померещилось даже нечто
подозрительное — словно, проведав, что Баг из самой Александрии, сей чуждый
церемоний подданный загорелся идеей заполучить его во что бы то ни стало.
— Вот что, преждерожденный. — Баг решительно, одним движением
высвободился. Строго, неприязненно посмотрел на приставалу. — Лов сельди меня
не интересует. Всего наилучшего.
Толстый поспешно отступил.
— Ну ладно, ладно! — услышал издали Баг, ступая на гранитную
набережную. — Но если что, спросите на Савватьевской дом Виссариона!
Десять Яньло тебе повсеместно...
— гневно подумал Баг.
С трудом было проклюнувшееся приличное настроение оказалось
подпорчено. Баг повернул к морскому вокзалу.
Из-за навязчивого лысого преждерожденного он немного запоздал:
водометный сампан уже притерся боком к широкой ленте причала и немногочисленные
прибывшие шли навстречу ланчжуну и берегу. Баг шагнул было к кассе купить
билет, но тут взгляд его остановился на удивительно знакомой фигуре: фигура
приближалась сбивчивой трусцой и вослед ей поспешали еще четверо — два высоких
и могучих преждерожденных в монашеском одеянии и двое пониже, в знакомых, давно
не попадавшихся на глаза ланчжуну степных шапках.
— Богдан!
Забыв про билет, Баг рванулся навстречу другу; в середине причала они
сошлись. Богдан, не сумев сдержать бега, врезался с налету в широкую грудь
ланчжуна; Баг заботливо подхватил его.
— Еч...
— Вот и ты...
— Рад тебя видеть.
— А я-то как рад...
До чего он осунулся! Бледный, как придворная красавица! Что за мешки
под глазами!
— думал Баг, вглядываясь в лицо сановника.
Ну вот, теперь все будет хорошо... Теперь, когда он приехал...
—
думал Богдан, улыбкой отвечая на взгляд.
Бежавшая следом за минфа четверка почтительно остановилась поодаль.
— Ты погано выглядишь, — разжав объятия, сообщил честный
человекоохранитель Богдану,— совсем изнурил себя покаянием. Дрожишь весь и
дышишь еле-еле, а ведь пробежал всего ничего. Нет, еч, вот вернешься домой, и я
заставлю тебя заняться здоровьем. Душа — она, знаешь ли, в теле держится.
Начнем с гимнастики, потом перейдем к копьям...
— Ладно, ладно,— согласно махнул рукой Богдан и отер обильный,
несмотря на прохладу, пот со лба. — Обязательно пофехтуем. Потом, все —
потом...
— Да ты посмотри, на что ты похож! Ровно явившаяся днем душа умершего!
Какое
потом
...
— Баг! Баг! — остановил его минфа. — Подожди... Ты узнал о том, что я
просил?
— Про Кипяткова?
— Какого Кипяткова?
— Ну ты же сам мне словесное описание послал...
— Ну?!
— Так это преждерожденный Кипятков Ким Семенович, начальник отдела
жизнеусилительных средств Лекарственного дома Брылястова. У меня к нему куча
вопросов. Только что он здесь-то делает? Йошка... — Баг осекся, потом хмыкнул и
продолжал: — Его доверенная помощница сообщила, что Кипятков сейчас где-то на
байдарках плавает.
— Так вот оно что...— На бледном лице Богдана отразилась деятельная
работа мысли. — Ну конечно же! Теперь ясно. Стало быть, получается,
лекарственных дел мастер Заговников убивает и калечит лис... — Он осекся и
довольно немощно хлопнул себя по лбу, а потом поправил пальцем сразу
соскочившие на кончик носа очки.— Господи! Да не просто лис, а — здешних лис!
— Заговников?! — Баг непонимающе уставился на Богдана. Интонация, с
коей еч произнес
здешних
, его просто поразила.
Что же это за лисы тут? Особо
крупных размеров? Со слона, что ли?
— Ну здесь, на Соловках, этот... Кипятков назвался паломником
Заговниковым. Крестьянином с Кубани. А на самом деле он здесь ставит ловушки на
лис, а потом... — Богдана передернуло, — что-то вырезает из них.
— Вырезает?.. — Баг тоже начал понимать. — Так вот откуда берется
лисья рыжинка
!
Теперь уже настала очередь Богдана смотреть на друга с недоумением.
Присев на грубую каменную лавочку, каковые в изобилии были натыканы по
сторонам причала, и нисколько не замечая текущего из гранита тяжкого холода,
ечи наперебой принялись делиться сведениями и предположениями; Богдан рассказал
Багу о поисках того, кто резал лис, умолчав, правда, о Жанне, а Баг — о своем
неудачном частном расследовании, — также не обмолвившись ни про смерть Кати Ци,
ни про принцессу-студентку. Потом Богдан спохватился, неловко вскочил и
представил ланчжуну своих молчаливых спутников: тангутов, а также Бориса и
Арсения. С последним Баг раскланялся подчеркнуто любезно: в свое время
человекоохранителю повезло взять несколько уроков
смертельной животухи
и он
не понаслышке знал, какое это трудное, изнуряющее бойца искусство. Чтобы
достичь такого уровня постижения
животухи
, какого достиг Арсений, требовались
годы упорных тренировок и недюжинное упрямство, а стойкие в достижении цели
люди всегда вызывали у Бага безусловное уважение. Он и сам был таким.
Вэймины, почувствовав в Баге степняка, были, очевидно, обрадованы
встрече, на лице младшего даже проступила скупая улыбка; старший лишь потеплел
глазами: гнетущая его внутренняя забота не позволяла пока большего.
— ...И выходит, что этот самый Кипятков, прикидываясь Заговниковым,
который год уж паломничает на островах, на самом деле охотясь на здешних лис, —
разглагольствовал Богдан, методично вышагивая взад и вперед перед скамьей, на
которой рядком сидели тангуты, Арсений, Борис и Баг. — Что-то у лис вырезает...
наверное, то самое, чем лиса вырабатывает поцелуйное зелье, не зря ж именно
после поцелуя, когда жидкости телесные начинают обмен, мужчины рассудок от
страсти теряют... — Последние слова Богдана прозвучали как-то не в меру
напряженно и уж слишком тихо, будто сам с собой разговаривал. Баг покосился на
друга, но ничего не спросил.
— Негодяй... — процедил сквозь зубы Богдан. Он с трудом сдерживал
удивительно сильную неприязнь, необъяснимым образом охватывавшую его всякий
раз, когда мысль хоть о малейшем вреде, наносимом милым рыжим созданиям,
приходила ему в голову.
— А из вырезанного, предположительно, и делает потом
лисью рыжинку
для
Чар
,— увлеченно подхватил Баг. Надо же, как все сразу прояснилось, стоило
только им с ечем вновь сойтись вдвоем. — Это и есть междусобойный секрет
жизнеусилительного отдела, которого, пожалуй, не ведает и сам Брылястов... Ишь
ты — режет живых на пилюли...
Старший тангут скрипнул зубами; младший, сорвав шапку, уткнулся в нее
лицом.
— Одного не понимаю, — вдруг негромко, задумчиво проговорил минфа.—
Явно ведь Кипятков знал о свойствах здешних лис только после того, как одна из
них к нему женщиной явилась и... поцеловала. Отчего ж поцелуй не подействовал
на него надлежащим образом? Как он противостоит женским... то есть — лисьим...
лисьим чарам?
На несколько мгновений воцарилось недоуменное молчание. Потом Баг
хлопнул себя по колену.
— Что? — встрепенулся Богдан.
Баг поманил его пальцем. Богдан наклонился.
— У него необычайная любовная направленность... — шепотом поведал Баг.
Богдан медленно выпрямился; на лице его отобразилась лихорадочная
умственная деятельность. Мгновение он пребывал в задумчивом оцепенении — а
потом хлопнул себя ладонью по лбу.
И сразу поправил очки.
— Вот что, еч, — вклинился Баг. — Давай-ка поедем на острова и от души
поговорим с этим самым Кипятковым-Заговниковым. Он ведь в больничном покое
отдыхает?
— Да, надо положить этому конец, — решительно махнул рукой Богдан. —
Идемте!
— Так уж сампан ушел, преждерожденный Богдан, — прогудел Борис. — Их
тут два бегает... Через полтора часа следующий.
Жажда действия переполняла Богдана, ноне вплавь же добираться до
Соловков. "?А что...— мелькнула и исчезла шальная мысль, — да хоть бы и
вплавь!"
— Не доплывешь,— проницательно усмехнулся Баг, глядя на друга,
вперившего взор в исчезающий на горизонте силуэт сампана. — Да и как он сбежит,
в гипсе-то?
— Никуда не денется, — подтвердил Арсений. — У больнички двое наших
остались.
Не нашедший что возразить Богдан устало опустился на скамью.
— Ты что-нибудь ел сегодня, драг еч? — наклонился к нему Баг. — Может,
рыбки жареной? Тут недалеко превосходная...
— Не время сейчас есть! — Воодушевленный новой мыслью, Богдан снова
вскочил. — Время вершить справедливость!
14-й день девятого месяца, четверица,
несколько позже
Над закрытыми вратами в высоком заборе из толстых, потемневших от
времени некрашеных досок кривовато висела широкая дщица, покрытая красным,
местами облупившимся лаком. На ней изрядно выцветшими иероглифами значилось:
Персиковый источник
. Баг и Богдан со товарищи довольно долго добирались сюда,
в самый дальний конец Савватьевской улицы, медвежий угол Кеми: буквально в
десяти шагах отсюда в незлобиво плещущие о каменистый пологий берег студеные
воды Кемской губы врезался дощатый длинный причал, по обе стороны коего были
привязаны промысловые катера; причал скрывался за подходящим к самой воде
забором.
— Тут,— ткнул темным пальцем в забор младший из тангутов. —
Виссарионова артель.
— Сколько сюда ходили,— пробормотал старший. — Все без толку.
Виссарион даже на порог не пустил. Плохой мальчик. Балованный...
— Только, еч,— Богдан положил руку на плечо уже собравшемуся от души
стукнуть ногою во врата Багу, — ты это... Мы все же частные лица. Нельзя нам
своевольничать. Если не пустит хозяин в дом, мы ничего не сможем с этим
сделать.
Баг хмыкнул, но ногу опустил.
— Извини, еч, но у тебя от переживаний в голове помутилось.— Баг
назидательно поднял вверх указательный палец.— То справедливость бежишь
вершить, то вдруг робеешь... Значит, так: усматриваю человеконарушение. А
именно: насильственное содержание в клетке живого существа, предположительно...
— он обернулся к тангутам, поправился,— то есть, как стало достоверно известно
со слов родственников — разумного и владеющего членораздельной речью, а значит
— пользующегося всеми правами императорского подданного, коего
человекоохранительные органы обязаны защищать. Действия же указанного
Виссариона Неистовых уверенно классифицирую, согласно имеющих силу уголовных
уложений, как противуправные. Налицо преступление, и мы обязаны положить ему
конец. Кроме того,— Баг принялся загибать пальцы,— истязание животных, сокрытие
от науки и общественности удивительного природного явления, утеснение в рабочую
скотину вольного животного без согласия последнего, а равно и его родных... Да
я тебе сейчас десяток статей накидаю!
— Кто бы сомневался, — пробормотал Богдан. — Чтоб ты да статей не
накидал...
— Имеем право официально вторгнуться в пределы частного жилища без
разрешения хозяев, — заключил Баг.
— Да, но... — Богдан разрывался между долгом честного, беспристрастно
следующего букве закона минфа и щемящим чувством жалости к лисичкам. —
Письменное повеление соответствующих органов...
Баг начал терять терпение:
— Ты что, землепашец? Может, дояр местный? Или столичный сановник
этического надзора? Да ты и есть этот самый орган! Пиши повеление, тридцать три
Яньло! — И честный человекоохранитель выхватил из сумки лист бумаги и отцепил
от пояса письменные принадлежности.
— Но такого еще не случалось. В уложениях о таких случаях ничего не
говорится...
— Вот и будет тебе прецедент, — хищно улыбнулся Баг. — Войдет в
историю как
Прецедент Оуянцева
. Даже Цинь Ши-хуан — и тот поначалу был
первым1. Ладно, — он окинул взглядом собравшихся, — под мою ответственность,
еч.
— Вот так, вот это — так! — с надеждой на лице закивал младший тангут,
но тут же умолк под тяжелым взглядом старшего.
— Нет. Под нашу ответственность, Баг. — Богдан согласно махнул рукой.
Будь что будет!
— Все правильно, преждерожденный Богдан,— успокаивающе прогудел Борис.
— Невместно нам здесь такое.
И Богдан написал.
И Баг забарабанил во врата.
— Иду-иду! — донесся из глубины двора голос, послышались торопливые
шаги, стукнул засов, створка врат отодвинулась с легким скрипом, и в
открывшемся проеме показалось... лоснящееся лицо низенького приставалы, утром
предлагавшего Багу свои услуги по части осмотра красот здешних мест.
1 Император, из раздробленных мелких княжеств создавший первое в
истории Китая централизованное государство.
— А! — расплылся приставала в приторной улыбке. Сверкнули очочки.— Вы
все же решились взглянуть на сельдь, драгоценный преждерожденный! Вы не
пожалеете, не пожалеете! Нигде такого больше не увидите! — Тут его взгляд упал
на стоявших за спиной ланчжуна мрачных тангутов.— А эти — зачем? Эти пусть
уходят! Прочь, прочь!!
— Покайся, Виссарион... — проскрипел Вэймин Кэ-ци, но совершенно не
желавший каяться Неистовых, с лица которого мгновенно пропала вся
приветливость, кинулся поспешно закрывать врата. Створка, однако, не шла: Борис
прислонился ко вратам плечом, тесня Виссариона назад. Тот покраснел от натуги и
некоторое время, елозя короткими ногами по земле, пытался противостоять мощному
напору бывшего осназовца, а потом, видя, что проход становится все шире,
внезапно отскочил назад — врата распахнулись, глухо стукнувшись о забор, — и с
удивительной резвостью припустил назад, к стоявшему на отшибе большому срубу,
сложенному из вековых деревьев.
— Управление внешней охраны! — крикнул ему вослед Баг. Мимо вихрем
пронесся Арсений; мастер
смертельной животухи
опоздал на какое-то мгновение:
с истинно лисьей стремительностью непостижимо юркий для своего сложения
Виссарион уже успел вбежать в дом и захлопнуть за собой толстенную, окованную
металлическими полосами дверь. Лязгнул засов. Арсений с налета обрушился на
дверь и отскочил: выстроено было на совесть.
Взорам вошедших за забором открылось обширное пространство: ото врат к
дому пролегала вытоптанная в начинающей желтеть траве тропинка, по левую руку
высился длинный, ветхий на вид сарай — в окнах виднелись линялые мятые
занавесочки и, кое-где, худосочные цветочки,— а по правую, там, где в губу
уходил причал, громоздились бочки и ящики, и рядом с ними возилось несколько
фигур в однообразных серых одеяниях.
Подойдя поближе, Богдан с ужасом увидел, что это отнюдь не форменные
или рабочие халаты, нет — серый цвет не был изначально присущ одеждам
изможденных людей, сосредоточенно колдующих над изрядным уловом первосортной
сельди: дотла выгоревшая на солнце, просвистанная сырыми солеными ветрами,
перенесшая, верно, много сотен стирок и сушек одежда попросту утратила всякий
вид и цвет, там и сям видны были небрежные заплаты и свежие прорехи.
Завидев Богдана, высокий мужчина, трудившийся с краю, с отчетливым
хрустом разогнулся и улыбнулся чистой, счастливой улыбкой; худое лицо его
покрывала нездоровая бледность, лишь на скулах горели розовые, лихорадочные
пятна. Отряхнул руки от чешуи и, сложив их церемонно перед грудью, поклонился.
— Добро пожаловать, драгоценный преждерожденный! — полным неподдельной
радости голосом приветствовал он минфа. — Добро пожаловать в наш райский
уголок! — И он весело засмеялся.
Прочие — такие же худые, если не сказать тощие, бледные, с
лихорадочным румянцем мужчины — тоже оставили свою работу и наперебой стали
приветствовать пришедших.
— Присоединяйтесь к нам, останьтесь в мире спокойного блаженства, —
призывали они, кланяясь. — Будете с нами жить в роскоши и довольстве, —
говорили они, показывая на полуразвалившийся сарай.
Богдан ошеломленно отступил.
— Что это, еч? — шепнул он подошедшему Багу.
— Не знаю,— внимательно вглядываясь в радостных людей в лохмотьях,
отвечал ланчжун. — Не знаю, но ничем хорошим тут и не пахнет. Помнишь пиявок?
Богдан машинально, не будучи в состоянии отвести взор от ловцов
сельди, кивнул.
— Очень похоже. — Баг задумчиво полез в сумку за сигарами. — Будто их
опиявили.
— Лисье омрачение, — глухо пояснил Вэймин Кэ-ци. — Они думают, что
живут в райском месте. Что одеты в шелковые одежды. Что едят жирную и вкусную
пищу. А на самом деле... — Тангут, взглянув на сарай, сокрушенно покачал
головой. — Велика сила нашей тетушки. Ох, велика...
— Вот оно что-о... — протянул Богдан.
А как он меня сюда
зазывал-то... — вспомнил Баг. — Неужто хотел таким же сделать? Вон они у него
какие все хилые — кожа да кости. И откуда силы берутся работать! Это он меня,
значит, на подхват мыслил поставить... Еще бы, такого здоровяка, как я,
приспособить к сетям или к разделке — это вам не цзинь бананов. Аспид!
— А ты еще повеление писать робел! — в сердцах воскликнул он; Богдан
покаянно сник. — Ну, где этот скорпион? — Баг оставил сигары в покое: потом! —
Преждерожденный Арсений, что там с дверью? — крикнул он. Послушник Арсений
развел руками: дверь стояла мертво.
— Вы сначала пройдите в хоромы, — простер руку в сторону дома высокий
мужчина. — Поклонитесь Дарующему счастье наставнику, равному Небу, и он в
щедрой милости своей примет вас в наши райские кущи. Он добрый!
Баг еще раз оглядел убогие райские кущи, ветшающие окрест, и
решительным шагом пересек двор. Богдан с тангутами поспешали следом. Борис
остался у врат.
— Ну что, — с вполне мирским интересом посмотрел на него Арсений, — в
окно полезем?
— Полезу только я, — решил Баг. Повернулся к Богдану: — Оформлять
Бориса и Арсения во временные вэйбины как-то... гм... несообразно, еч.
Послушники же... Так что полезу я. — Несколько потерявшийся Богдан только
кивал. Необычайная слабость охватила его. Холодный пот застилал взор, струился
по спине. — Отомкну дверь, а уж тогда зайдем все. — Баг молниеносным движением
извлек из-за пазухи тяжелый боевой нож, крутанул его в воздухе и обрушил
рукоять на ближайшее стекло. С жалобным звоном посыпались осколки. Локтем
высадил щерящиеся в раме острия и ужом скользнул внутрь.
Открыл.
Вошли.
Все.
Чего уж тут… Еще Учитель говорил:
Коли я поступил неверно, то пусть,
пусть Небо отринет меня!...
Закладка в соц.сетях
