Жанр: Детектив
Романы о Штирлице 1-10
...ены, что этих людей нельзя склонить к
сотрудничеству?
- К сотрудничеству с кем?
- С нами.
- Я такую возможность исключаю, господин Мачек.
- Жаль. Я думал, что вы, зная германские формы работы с
инакомыслящими, попробуете спасти для хорватов их запутавшихся
литераторов.
- Господин Мачек, я благодарен за столь высокое доверие, но мне бы не
хотелось обманывать вас: эти люди умеют стоять за свои убеждения.
- Я рад, что в нашей секретной полиции люди умеют исповедовать
принцип и не подстраиваются под сильного, - сказал Мачек поднимаясь, - рад
знакомству с вами, господин Везич.
Везич ощутил мягкие, слабые пальцы хорватского лидера в своей сухой
ладони, осторожно пожал эти слабые пальцы и пошел к тяжелой дубовой двери,
чувствуя на спине своей взгляд широко поставленных, близоруких глаз
доктора Влатко Мачека.
- Добрый день, мне хотелось бы видеть шеф-редактора.
- Господина Взика нет и сегодня не будет.
- Ай-яй-яй, - покачал головой Везич. - Где же он?
- Я не знаю. Он очень занят сегодня.
- Можно позвонить от вас домой?
- К себе или к господину Взику?
- Господину Взику.
- Госпожи Ганны Взик нет дома, - снова улыбнулась секретарша и
тронула длинными пальцами свои округлые колени, - нет смысла звонить к ним
домой.
"Гибель Помпеи, - горестно подумал Везич. - Или пир во время чумы. Не
люди - зверушки. Живут - поврозь, погибают - стадом".
- Я не буду звонить домой, я не стану дожидаться господина Взика -
видимо, это дело безнадежное, но вам я оставлю вот это, - сказал Везич,
положив на столик возле большого "ундервуда" шоколадную конфету в
целлофановой сине-красной обертке...
Взик был единственный человек в Загребе, с которым полковнику Везичу
надо было увидеться и поговорить. Его не оказалось, и Везич только сейчас
ощутил усталость, которая появилась у него сразу же, как он покинул
кабинет доктора Мачека.
Из редакции Везич зашел в кафе - позвонить.
- Ладица, - сказал он тихо и подумал о телефонной трубке как о чуде -
говоришь в черные дырочки, а на другом конце провода, километра за три
отсюда, тебя слышит самая прекрасная женщина, какая только есть, самая
честная и добрая, - слушай, Ладица, я что-то захотел повидать тебя.
- Куда мне прийти?
- Вот я и сам думаю, куда бы тебе прийти.
- Ты меня хочешь видеть в городе, дома или в кафе?
- Когда слишком много предложений, трудно остановиться на одном:
человек жаден. Ему никогда не надо давать право выбора.
- По-моему, тебе хочется не столь видеть меня, как поговорить. Ты
чем-то расстроен, и надо отвести душу.
- Тоже верно. Выходи на улицу и жди меня. Я сейчас буду.
Везич увидел Ладу издали: рыжая голова ее казалась маленьким стогом
сена, окруженным черным, намокшим под дождем кустарником, - хорваты
темноволосы, блондины здесь редкость, рыжие - тем более.
Он взял ее за руку - ладонь женщины была мягкой и податливой - и
повел за собой, вышагивая быстро и широко; Ладе приходилось порой бежать,
и это могло бы казаться смешным, если бы не были они так разно красивы,
что рядом они являли собой гармонию, а в мире все может - в тот или иной
момент - казаться смешным, гармония - никогда, ибо она редкостна.
Везич и Лада пришли на базар, что расположен под старым городом,
возле Каптола, и затерялись в толпе - она поглотила их, приняла в себя,
оглушила и завертела.
- Хочешь цветы? - спросил Везич.
- Хочу, только это к расставанью.
- Почему?
- Не знаю. Так считается.
- Чепуха. - Везич купил огромный букет красных и белых гвоздик,
отметив машинально, что "товар" этот явно контрабандный, привезли на
фелюгах из Италии ночью, и Везич даже услышал шуршание гальки под острым
носом лодки и приглушенные рассветным весенним туманом тихие голоса
далматинцев. - Не верь идиотским приметам, цветы - это всегда хорошо.
- Ладно. Никогда не буду верить идиотским приметам.
- Пойдем пить кофе?
- Пойдем пить кофе, - согласилась Лада.
- Господи, когда же мы с тобой поскандалим?
- Очень хочется?
- Скандал - это форма утверждения владения. Форма собственности, -
усмехнулся Везич и провел своей большой рукой по мягким, рыжим, цвета сена
- раннего, чуть только тронутого утренним солнцем, - волосам Лады.
- Где ты хочешь пить кофе?
- А ты где?
- Там, где ты.
- Сплошные поддавки, а не роман.
- Пойдем куда-нибудь подальше, - сказала Лада, - я человек вольный, а
господину полковнику надо соблюдать осторожность - во избежание ненужных
сплетен.
- Сплетня нужна. Особенно для людей моей профессии. Для нас сплетня -
форма товара, имеющего ценность, объем и вес.
- Вот именно, - сказала Лада. - Нагнись, пожалуйста.
Везич нагнулся, и она коснулась его щеки своими губами, и они были
такие же мягкие, как ладони ее и как вся она - Лада, Ладушка, Ладица.
Цветкович вернулся в Белград в десять часов утра.
Его поезд остановился не на центральном вокзале, а на платформе
Топчидера, в белградском пригороде. Возвращаясь из Вены, Цветкович на час
задержался в Будапеште. Чуть не оттолкнув встречавших его послов
"антикоминтерновского пакта" - Югославия стала теперь официальным
союзником рейха, - он подбежал к своему посланнику и, взяв его под руку,
тихо спросил:
- Что дома? Какие новости? В поезде я сходил с ума...
- Дома все в порядке. Вас ждет премьер Телеки, господин Цветкович.
- Нет, нет, пусть с ним встретится Цинцар-Маркович. Я сейчас ни с кем
не могу говорить. Ни с кем.
- Премьер Телеки устраивает прием в вашу честь...
- Извинитесь за меня. Я должен быть в Белграде. Меня мучают
предчувствия...
В Топчидере Цветкович не сел в свой "роллс-ройс", а устроился в одной
из машин охраны и попросил шофера перед тем, как ехать во дворец
князя-регента Бели Двор, провезти его по центру города.
На улицах, возле кафе и кинотеатров, толпились люди. Цветкович жадно
вглядывался в лица: многие улыбались, о чем-то быстро и беззаботно
говорили друг с другом; юноши вели своих подруг, обняв их за ломкие
мальчишеские плечи; первая листва, в отличие от осторожных венских почек
на деревьях, казалась на ярком солнце сине-черной.
"В конце концов, - облегченно думал Цветкович, - в политике важно
лишь деяние; эмоции умрут за неделю, от силы в течение месяца. Сейчас
важно удержать толпу, ибо толпа - аккумулятор эмоций. Истории простит мне
вынужденный шаг, а народ будет благодарен за то, что война обойдет наши
границы. Политик должен уметь прощать обиду во имя того, чтобы войти в
память поколений, - а это в конечном счете и есть бессмертие, к которому
стремится каждый, отмеченный печатью таланта".
Министр внутренних дел, который ждал премьера в резиденции
князя-регента, молча положил на стол данные, поступившие за последние два
часа в управление политической полиции: несколько раз встречались
генералы, стоящие в оппозиции; активизировались подпольные организации
компартии; около площади Александра была разогнана толпа, требовавшая
расторгнуть договор о присоединении к пакту; усилили свои личные контакты
с командованием югославских ВВС те сотрудники британского посольства,
которые, по данным наблюдений, были связаны с Интеллидженс сервис.
- Ну и что? - спросил Цветкович. - Я проехал по городу; люди заняты
весной. Если бы мы присоединились к пакту осенью, когда в парках холодно и
молодежи негде заниматься любовью, тогда бы я разделил ваши страхи. Бунты
происходят осенью или ранней весной - сейчас март, и в Дубровнике можно
загорать в тех местах, где нет ветра.
Пискнул зуммер правительственного телефона, который связывал
Цветковича с его первым заместителем Мачеком, хорватским лидером, одним из
главных инициаторов югославо-германского сближения.
- Добрый день, мой дорогой друг, - пророкотал Цветкович в трубку, -
рад слышать ваш голос...
- Поздравляю с возвращением, господин премьер. Как вы себя чувствуете
после всей этой нервотрепки?
- Чувствую себя помолодевшим на десять лет.
- Завидую: в моем возрасте предел такого рода мечтаний - год...
- Как ситуация у вас в Загребе?
- Я определяю ее одним словом: ликование. Люди наконец получили
гарантию мира.
- А меня здесь пугают наши скептики, - облегченно сказал Цветкович,
глянув на министра внутренних дел. - Пугают недовольством.
- Назовите мне хотя бы одного политика, поступки которого устраивают
всех, - ответил Мачек. - Сейчас я прочту вам заголовки газет, которые
выйдут завтра. Одну минуту, пожалуйста. - Мачек нажал звонок, и на пороге
кабинета появился его секретарь Иван Шох. Прикрыв трубку, Мачек попросил:
- Давайте-ка быстренько ваши комментарии, я с Белградом говорю.
Он надел очки, достал из кармана перо, чтобы удобнее было следить за
строками и не терять их - Мачек страдал прогрессирующим астигматизмом, - и
повторил в трубку:
- Сейчас я прочту вам заголовки, сейчас...
Иван Шох появился через мгновение: он отвечал за связь с прессой и
выполнял наиболее деликатные поручения хорватского лидера, носившие подчас
личный характер.
- "Победа мира на Балканах, - Мачек читал медленно и торжественно, -
только так можно определить исторический день двадцать пятого марта.
Рукопожатие, которым скреплено присоединение Югославии к Тройственному
пакту, это дружественное рукопожатие рейха и королевства, центра и юга
Европы!" Это пойдет в "Хорватском дневнике", - пояснил Мачек, - а в
"Обзоре" шапка будет звучать так: "Сербы, хорваты и словены от всего
сердца благодарят премьера Цветковича за его мужественное решение. Мощь
великой Германии надежно гарантирует нашу свободу и независимость - отныне
и навсегда!"
- Спасибо, - глухо сказал Цветкович, почувствовав, как запершило в
горле, - спасибо вам, друг мой. Я жду вас в Белграде: князь-регент придает
огромное значение тому, в какой обстановке пройдет ратификация. Если бы
вы, как вождь хорватов, выступили в Скупщине...
- Я выступлю первым, господин премьер. Я не отношу себя к числу
скептиков. От всего сердца еще раз поздравляю вас.
- До свидания, мой друг.
- До встречи.
Цветкович медленно опустил трубку и вопросительно посмотрел на
министра внутренних дел.
Тот упрямо повторил:
- Загреб - это Загреб, господин премьер, но мы живем в Белграде.
Тихий секретарь неслышно появился на пороге кабинета:
- Звонит посол Германии фон Хеерен...
- Соедините, пожалуйста.
Министр уверенно сказал:
- Он будет спрашивать вас о ситуации в столице.
- А разве возникла ситуация? - удивился Цветкович. - Я ее не видел.
Впрочем, министр внутренних дел по праву должен называться министром
государственной тревоги.
Как все слабые люди, сделавшие головокружительную карьеру - семь лет
назад Цветкович ходил в драном пальто и друзья собирали ему деньги на
ботинки (сейчас он был миллионером, ибо здесь, на Балканах, человек,
имеющий власть, становился богатым, тогда как на Западе властвуют люди,
имеющие деньги), - югославский премьер видел в очевидном лишь очевидное, и
явное для него не таило в себе возможного второго и третьего смысла.
Поэтому сейчас, проехав по городу и не увидев там баррикад, - а это ему
предрекали перед поездкой к Риббентропу, - Цветкович испытал огромное,
счастливое, как в детстве, облегчение. А то, что где-то кто-то шумит и
выступает против пакта, - это частности; армия и полиция на то и
существуют, чтобы навести порядок...
"Премьер Цветкович заверил меня, что правительство удерживает
контроль над положением в стране. Незначительные выступления
большевистских и хулиганствующих элементов пресечены. Князь-регент
Павел, приняв Цветковича, отправился в свою загородную резиденцию
Блед. Беседа с итальянским и венгерским послами дает основание
предполагать, что ситуация в Загребе также контролируется силами
правительства, находя поддержку в кругах хорватских лидеров, особенно
председателя партии ХСС Мачека и губернатора (бана) Шубашича.
Хеерен".
Позвонив в ТАСС, Вышинский сказал:
- Вызовите в Москву вашего Потапенко, и пусть он объяснит свое
поведение. Его сигнал, который мы получили, крепко смахивает на злостную
дезинформацию. Либо он мальчишка, самовлюбленный мальчишка, либо он стал
объектом игры наших врагов, либо он враг - сам по себе, вне чужой воли...
ПУСТЬ КОНСУЛЫ ПОЗАБОТЯТСЯ О ТОМ,
ЧТОБЫ РЕСПУБЛИКА НЕ ПОНЕСЛА НИКАКОГО УЩЕРБА
_____________________________________________________________________
В два часа ночи, через день после присоединения Югославии к странам
оси, войска главкома ВВС генерала Душана Симовича с помощью инструкторов
Интеллидженс сервис, руководимых генералом Мирковичем, захватили дворец
князя-регента Павла, радиостанцию, телеграф, канцелярию премьера
Цветковича и привели на трон молодого короля Петра II...
В шесть часов утра в помещении генерального штаба собрались все
лидеры переворота. Бессонная ночь высинила лица, глаза заговорщиков запали
и блестели тем особым лихорадочным блеском, который проявляется на
рассвете, в серых сумерках, после часов любви или творческой удачи.
Симович медленно обвел взглядом лица своих сподвижников: Слободана
Йовановича, профессора белградского университета, идеолога великосербской
философии, яростного, несмотря на свой возраст, спорщика, известного всей
стране председателя Сербского клуба, Бранко Чубриловича и Милоша
Тупанянина, Милана Грола и Божидара Владича, Мишу Трифуновича и Мирко
Костича. Он переводил взгляд с одного лица на другое медленно, словно
наново оценивая своих друзей, представляющих разные партии, разные
общественные интересы, разные возрасты, но одну народность - сербскую.
Разглядывая лица своих товарищей по перевороту, Симович думал о том,
что самое трудное, видимо, должно начаться сейчас, когда предстоит
сформировать кабинет, распределить портфели и определить политику на
ближайшие недели - не месяцы даже и уж тем более не годы. Сейчас, когда
власть в Белграде перешла в его руки, когда офицеры ВВС заняли все
ключевые посты в Сараеве и Скопле, ситуация в Загребе продолжала быть
неясной: лидер Хорватской крестьянской партии Влатко Мачек, являвшийся
первым заместителем премьера Цветковича, активный сторонник Берлина,
хранил молчание, к телефону не подходил, предоставив право вести
переговоры своему заместителю Ивану Шубашичу, хорватскому губернатору.
От позиции Мачека зависело многое: он был неким буфером между
королевским двором и хорватскими националистами - усташами, требовавшими
безоговорочного отделения Загреба от Сербии. Впрочем, являясь убежденным
монархистом, Мачек, как думал Симович, не решится выступить против нового
короля, обратившегося к народу с речью по радио: Петр II много говорил о
единстве сербов и хорватов... Без согласия Мачека генерал Симович пошел на
решительный шаг - он принял это решение сразу же, как только регент Павел
уехал из королевского дворца: новый премьер решил объявить Мачека своим
первым заместителем, не получив даже его формального на то согласия.
Сейчас это его решение должно быть утверждено, а уж будучи утвержденным -
проведено в жизнь любыми способами. Мачек был нужен в прежнем кабинете,
как символ верности хорватов югославскому королю; еще более нужен он
сейчас, из-за давних своих связей с Берлином.
- Господа... Друзья мои, - глухо сказал Симович. Он хотел
откашляться, потому что голос сел во время ночных бесконечных разговоров
по телефону с командирами воинских частей, которые занимали узловые
коммуникации, но ему показалось, что кашель этот будет дисгармонировать с
той торжественной тишиной, которая стояла в прокуренном зале. - Господа, -
повторил он и напряг горло, чтобы голос звучал ниже и значительней, -
князь-регент отстранен от власти... Здесь, в этом здании... Два часа
назад... Правительство Цветковича низложено... Со всех концов страны
приходят вести о том, что армия берет власть в руки, не встречая
сопротивления. Его величество король Петр Второй поручил мне сформировать
кабинет. Однако, поскольку здесь собрались представители разных партий, я
хочу, чтобы не монарх, а вы назвали имя кандидата на пост премьера...
- Симович!
- Душан Симович!
- Генерал Симович!
- Симович!
Почувствовав холодок в груди, высокий холодок счастья, Симович закрыл
на мгновение глаза, прикоснулся пальцами левой руки к переносью, словно
надевал пенсне или вытирал слезы - точно и не поймешь. Все события
сегодняшней ночи ушли в прошлое. Они, эти события, имели две стороны -
одну, которая будет принадлежать истории, и вторую, которая обязана быть
забытой, когда Симович, услышав от своего друга Бори Мирковича это
короткое и страшное "пора!", побелел, сел в кресло и тихо сказал: "А может
быть, рано?"
Никто не имеет права знать, как Боря Миркович кричал на него всего
шесть часов назад: "Тюфяк! Трус! Баба! Ложись в постель и жди, когда я
позвоню тебе и поздравлю с победой! Иди, спрячься у жены под юбкой!" Никто
не имеет права знать, что он ощутил паралич воли, страшное состояние
отсутствия самого себя.
История обязана помнить, что он, именно он, а не Боря Миркович сказал
по телефону - срывающимся шепотом - дежурному по гарнизону: "Выполняйте
приказы, которые вам передают от моего имени".
Больше он не мог произнести ни слова - начался приступ стенокардии, и
он просидел всю ночь в кресле, пока Миркович "валил" премьера Цветковича.
Но все знают, что приказ отдал он, Симович, все знают, что из его
кабинета прозвучал приказ и было сказано первое слово. А первое слово
остается в истории.
Поэтому-то Боря Миркович сейчас наводит порядок на улицах, а он,
Симович, формирует кабинет. Генерал еще раз оглядел собравшихся и тихо
сказал:
- Прошу голосовать, господа... Единогласно. Благодарю вас. Позвольте
мне предложить кандидатуры военного министра и министра внутренних дел:
господа Илич и Будиславлевич... Нет возражений? Единогласно. Благодарю
вас. Теперь вопрос о моем первом заместителе... Я думаю, не будет
возражений, если этот пост будет предложен Влатко Мачеку?
- С ним уже был разговор об этом? - спросил Чубрилевич.
- С ним поддерживается постоянная связь, - солгал Симович и вдруг
ощутил, каждой своей клеточкой почувствовал гордость за то, что он, именно
он, вправе давать такие тонкие ответы, которые могут вызвать лишь
молчаливое несогласие, но которые, в силу того, что произошло здесь только
что, не подлежат обсуждению, а уж тем более не могут быть подвергнуты
открытой обструкции.
И, будто поняв это свершившееся, министры быстро переглянулись, но
слова более об этом не произнес никто: премьер ответил исчерпывающе ясно.
Протокольная авторитарность, заложенная в сознании высших
правительственных чиновников, являясь фактом типическим, хотя и загадочным
(объяснить это можно лишь тем, пожалуй, что каждый из них готовит себя к
замещению лидера и "проигрывает" в сознании возможность того или иного
допуска в поведении, проецируя этот допуск на себя), помогла Симовичу в
первый же момент, и он посчитал это победой, тогда как на самом деле это
было поражение. Когда у лидера появляется уверенность "это мое мнение, а
любое иное - неверно", тогда на смену дискуссии приходит директива, а еще
хуже - приказ, который хорош лишь в армии, да и то в определенные
моменты...
- Господин премьер, - сказал Милан Грол, - к нам звонили из семи
посольств. Осаждают журналисты, аккредитованные в Белграде. Главный
вопрос, который всех волнует, это вопрос о будущем министре иностранных
дел. Я хочу предложить кандидатуру нынешнего посла в Москве Милана
Гавриловича. Думаю, что назначение министром человека, успешно работающего
в Москве, старого друга Великобритании, внесет определенное равновесие в
баланс политических сил - как в стране, так и за ее рубежами...
- Гаврилович отсутствует. А новый министр должен сейчас, немедля
объявить миру, куда он поведет внешнюю политику страны: по дороге войны
или по дороге мира, - сказал Тупанянин.
- Конечно, по дороге мира, - сказал Симович, - если только эта дорога
не перегорожена сегодняшней ночью...
- Какой мир! - Тупанянин ударил костяшками пальцев по столу. - О
каком мире идет речь?! Это глупость - надо смотреть правде в глаза! Мы
были участниками национальной революции, а за ней обязана последовать
национальная война!
- Я предлагаю голосовать, - сказал Симович. - Кто за то, чтобы наш
кабинет сейчас же, из этого зала, не медля ни минуты, провозгласил
политику мира? Против двое. Большинство - за.
- Немцы верят лишь одному Цинцар-Марковичу, - сказал Костич. - Ради
сохранения мира, ради того, чтобы договориться с Берлином, я бы считал
целесообразным предложить Цинцар-Марковичу портфель министра иностранных
дел.
- Тогда давайте вернем и Цветковича! - воскликнул Тупанянин. - И
скажем немцам, что мы сегодняшней ночью просто пошутили... Это их вполне
устроит...
- Профессор Нинчич - великолепный специалист в области международного
права, - сказал Слободан Иованович. - Он вне блоков, и немцы ни в коем
случае не заподозрят его в коалиции с левыми силами. Я считаю, что его
кандидатура будет самой приемлемой на пост министра. В такие сложные
моменты, какой сейчас переживает наша родина, чем спокойнее имя
внешнеполитического лидера, чем, если хотите, безличностней он - тем лучше
для дела, ибо наши контрагенты будут относиться к его позиции как к общей
позиции кабинета...
Посол фон Хеерен принял Нинчича, который прибыл к нему в десять часов
утра, через три часа после того, как был сформирован кабинет, и через два
часа после того, как он узнал (его разбудил адъютант премьера) о своем
назначении на пост министра иностранных дел.
Нарушив все нормы, выработанные дипломатической практикой, министр не
стал вызывать к себе посла, а отправился к нему сам; последний раз они
встречались, когда германское посольство устраивало прием в честь
делегации берлинских академиков, прибывших в Белград с официально
именуемым в прессе "визитом дружбы и доброй воли". Тогда посол рассыпался
перед Нинчичем в любезностях, много говорил о его великолепных лекциях в
университете и, почтительно держа под локоток, обходил берлинских гостей,
представляя им "выдающегося югославского ученого, большого и давнего друга
рейха". Однако сейчас, не протянув даже руки, презрительно и тяжело
разглядывая лицо нежданного визитера, фон Хеерен принял Нинчича в большом
зале, где не было стульев.
- Переворот, совершившийся по воле народа и во имя народа, - говорил
Нинчич, - явился следствием той порочной внутренней политики, которую
проводило руководство Цветковича. Однако что касается внешнеполитических
дел, наше правительство намерено неукоснительно соблюдать все принятые
прошлым режимом обязательства. Я хочу, чтобы вы, господин посол, сообщили
вашему правительству, что Цветкович довел Югославию до такого предела,
когда в любую минуту мог произойти неуправляемый взрыв, инспирируемый
экстремистскими элементами. Новый кабинет, возглавляемый генералом
Симовичем, представляет интересы тех сил в стране, которые понимают всю
меру ответственности, возложенную на себя нашей страной не только на
Балканах, но и в Европе.
- Меня и мое правительство интересует конкретный вопрос, - сказал фон
Хеерен, лениво растягивая слова. - Каково отношение нового режима к
Тройственному пакту?
Нинчич ждал этого вопроса. Он, впрочем, думал, что этот вопрос
последует не сразу, не в лоб, а после долгого, осторожного разговора.
Правда, он не представлял себе, что его примут в зале, откуда вынесены все
стулья. Положение спасло то, что Нинчич не успел еще ощутить всю меру
своей значимости: он пока еще думал о престиже родины отдельно от своего
собственного престижа - в этом были одновременно заложены и выгода и
проигрыш.
- Мое правительство не собирается расторгать пакт, господин посол,
однако мы настаиваем на том, чтобы нас ознакомили с теми тайными статьями,
которые были подписаны в Вене Цветковичем.
Фон Хеерен улыбнулся, глядя в окно. Нинчич проследил за взглядом
посла - тот разглядывал воробьев, занимавшихся яростной и быстрой любовью.
- Хорошо, - сказал Хеерен, - я сообщу моему правительству о нашей
беседе. - И, поклонившись, вытянул левую руку, показывая министру на
дверь, дав понять этим, что время его истекло.
Какое-то мгновение Нинчич раздумывал, как ему следует себя вести в
этой ситуации, но все нормы международного протокола вылетели у него из
головы, потому что только сейчас он ощутил всю ту громадную меру
ответственности, которая на него обрушилась столь неожиданно.
Молча поклонившись послу, он медленно пошел к большой белой двери,
чувствуя на спине тяжелый взгляд немецкого дипломата.
Выслушав Нинчича, премьер Симович сразу же поехал к американскому
послу Лэйну. Тот встретил его широкой улыбкой, долго тряс руку, повторяя:
- Мы восхищены вашим мужеством, генерал, мы восхищены... Это первая
пощечина в Европе, которую так звонко на весь мир отвесили мистеру
Гитлеру! Мы восхищены! Думаю, что сегодня вечером я смогу проинформировать
ваш МИД о той реакции, которая разразится в Берлине. Я представляю себе,
как озвереет Гитлер!
- И повернет против нас свои
...Закладка в соц.сетях
