Жанр: Детектив
Репортер
... ответил:
когда назначено слушание его персонального дела, посвященного
издевательству над беременной женой?!
Зал загудел еще круче.
Я поднял руку:
- Мое персональное дело будет обсуждаться через три дня... Собрание
открытое... Каждый может прийти и принять в нем участие... А теперь,
пожалуйста, доцент Тихомиров, ваша очередь...
Ну, иди, подумал я, спускаясь со сцены, иди и лги о Горенкове, мне
есть чем опровергнуть твою ложь, статья Осинина тебе не в помощь...
XXVII Я, Чурин Арсений Кириллович
_____________________________________________________________________
Поскольку командировку выписало союзное министерство, таможенный
досмотр мы проходили возле той стойки, где укреплена табличка: "Для членов
дипломатического корпуса и официальных делегаций", - меньше народа и
волокиты, хотя таможенная декларация для всех одна. Я не считал
целесообразным поднимать вопрос о зеленом паспорте, владелец которого
вообще не подлежит контролю, на последних метрах дистанции надо избегать
лишних движений.
Кузинцов проводил меня до паспортного контроля, пожелал успеха в
переговорах, пообещал уделять максимум внимания Леле (он был в курсе нашей
семейной трагедии, последнее время Лелечка пила понемногу, но каждый день,
поэтому лицо ее опухло, сделалось водянистым, неживым, только глаза
светились тяжелым, мерцающим светом, словно бы она неотрывно любовалась
какой-то одной, постоянно видевшейся ей картиной), заверил, что будет
держать на постоянном контроле завершение сдачи комплекса в Пензе, и
просил не тревожиться по поводу прохождения моей записки в Госснаб о
дополнительных фондах для Дальнего Востока.
Вместе со мною летел Монахов, из управления внешних сношений, -
переводчик и экономист. Три дня перед выездом он провел у Кузинцова, тот
объяснил ему, какая помощь мне может потребоваться, вместе написали мое
выступление - на случай успешного завершения переговоров, и более
сдержанное, - если не придем к подписанию предварительного соглашения;
сделали заготовки для тостов на официальных приемах; Кузинцов подсказал,
как лучше установить контакт с представителями местной прессы: "Едет
заместитель союзного министра для бесед о создании совместных предприятий
- такого пока еще в этой отрасли экономики не было".
Несколько раз Кузинцов заходил ко мне, обстоятельно докладывал
материалы, затребованные в архивах; порою я ловил в его взгляде тревожный
интерес, он словно бы постоянно хотел меня спросить о чем-то, но не
решался, что-то мешало ему, сдерживало.
Неужели он почувствовал, подумал я. Или просчитал мой замысел? А
может быть, Завэр что-то сказал ему? В конце концов, свел нас он, может, у
него свои отношения с ювелиром, кто знает?
Эта возможность казалась мне страшной; люди, подобные Кузинцову,
сильны до тех пор, пока силен ты, его шеф; он понимал, что его ждет, если
я не вернусь. Он, как и я, ощущал грядущие перемены, еще более крутые, чем
те, которые ломали нас последний год. Как-то вскользь, очень аккуратно он
заметил, что можем не потянуть перестройку, слишком сильна инерция
прежнего мышления. Я ответил, что такая угроза существует, слов нет, пока
не вступят в действие новые законы. Последние недели я выверял каждый свой
шаг, взвешивал любое слово, поэтому заключил заученно, грустно улыбнувшись
Кузинцову: "Лично я - если почувствую, что нет умения работать по-новому,
душат старые представления и сохранившиеся барьеры, - создам с вами
кооперативный строительный трест и подам в отставку. Если бы приняли закон
о сохранении полного оклада при выходе в отставку, много тысяч
руководителей освободили бы свои посты, поверьте, и я, на месте Минфина,
пошел бы на это... При здравом подсчете выяснится, что мы сэкономим
миллиарды, вложив миллионы... Во-первых, большинство руководителей,
вышедших на пенсию, вскорости переселятся в мир иной, ломается ритм жизни,
слишком много времени на пустые раздумья, а потом не было бы столько
осторожных чиновников, нейтрализующих новаторство; ни вашим, ни нашим,
только б все шло, как идет..."
Я постарался заложить в мой ответ максимум здравого смысла,
неторопливую раздумчивость и горькую смелость... Человек, который решил
бежать, так себя не ведет, он будет постоянно пялить грудь, сотрясать
воздух реляциями о новых успехах, страшась произнести хоть слово
критики... Кузинцов не позволит мне уйти, если почувствует нечто. Такие,
как он, предпочитают тонуть вместе, не так страшно... Хотя, по-моему,
вместе тонуть страшнее; только плыть вдвоем весело, а гибель в объятиях
друг друга, в страшной, пузырчатой борьбе, когда один тянет другого на
илистое, склизкое дно, ужасна и отвратительна. Такие, как он, не могут
уверовать в ту непреложную истину, что жить надо самому и погибать так же,
- только тогда есть хоть крошечный шанс выжить...
Испытывал ли я страх, проходя таможню? И да и нет. Я понимал, что
если холодноглазый человек подойдет ко мне и сдержанно попросит "пройти"
(какое ужасное слово!), всем моим заранее продуманным и отрепетированным
фразам - "камни, оказавшиеся у меня в жилетном кармане, на самом деле
обычные стекляшки, жена всегда кладет в карман какие-то цацки, живет
приметами, ничего не попишешь, женщины" - веры не будет. Если случится
такое, надо б иметь цианистый калий, игра проиграна. Но и оставаться в
России тоже означает для меня гибель, только постепенную, - стягивающую
горло канатной петлей, таящей в себе детский запах белого парохода...
Ночь накануне отъезда я не спал; угостив Лелю коньяком - она от него
мгновенно впадала в тяжелое беспамятство, - я мучительно размышлял: а
стоит ли мне вообще брать с собой камни? Ну, ладно, хорошо, допустим, они
потянут на полсотни тысяч долларов, но ведь по тамошним ценам на жилье,
медицину и страховку - это гроши, едва-едва хватит на пару лет, а то и
меньше. Но с другой стороны, говорить с Хосе Агирре, будучи нищим, одно
дело - перебежчик, рвань, а вот если ты можешь забросить нога за ногу, а
обут ты в самую дорогую обувь (на Западе очень внимательны к тому, кто во
что одет), если глянуть на "роллекс" - он тысячи стоит, - тогда к тебе
сразу же будет другое отношение. "Нет, нет, я - за перестройку,
поддерживаю новый курс, но у меня сложились особые обстоятельства,
семейные, поэтому я и решил исчезнуть, в средствах не нуждаюсь, в моем
лице вы можете получить советника, о котором и Рокфеллер мечтать не может;
прошу всего один процент со сделки, а они будут многомиллионными;
заключать эти сделки должна другая фирма, о нашей дружбе в Москве
известно, меня там могут вычислить... Одно дело - утонул человек,
несчастный случай, а совсем другое - если вы дали мне приют, этого вам не
простят... Проговоритесь - пеняйте на себя, будут неприятности, скрывать
от вас этого не намерен, дружба и есть дружба".
Сначала я ломал голову, как мне объясниться с Хосе, - по-русски он
говорит еле-еле, в пределах гостинично-ресторанного обихода: "Какая
красивая девушка!", "Пойдем в "Сакуру"!", "Потанцуем?", "Где шведский
стол?", "Сколько это стоит?", "Раздевайтесь, любимая...". Много, конечно,
с ним не наговоришь... Но парень он смышленый, а я взял с собою словарь,
подготовлю фразы, поймет.
...Девушка из таможни равнодушно хлопнула по моей декларации
маленькой печаткой, поинтересовавшись, не везу ли я рубли; "некоторые
забывают в карманах, лучше отдать шоферу, меньше мороки; когда вернетесь,
камера хранения может быть закрыта". Я не сразу поверил, что одной ногою
уже оказался за границей. Мною овладела какая-то апатия, хотя я был
убежден, что все так и произойдет, пока еще ни одно из звеньев той цепи,
составной частью которой был я, не выпало... А ведь вот-вот выпадет,
слишком длинна цепь...
Я очень боялся, что на аэродром приедет Русанов, потому что ненавижу
этого человека. Хотя, наверное, ненавидишь каждого, кого боишься, нет
большего унижения, чем затаенный трепет перед себе подобным... Не знаю,
отчего я стал испытывать к нему страх. Скорее всего оттого, что он один
понял меня, раскрыл скобки, выявил то, за что меня можно ухватить...
Он ужасный человек - этот тихий, смешливый Никитич... Он ни разу не
разрешил себе чего-то такого, что позволило бы мне воочию увидеть его
жестокость, кликушество, предательство... Нет, такого не было... Но в нем
жил Свидригайлов - постоянно, каждую минуту, любое мгновение... Впервые я
испугался, когда он на совещании у министра - а пригласил его Кузинцов -
сделался зеленовато-белым во время выступления руководителей
художественных мастерских Шнейдермана и Урузбаева: те вышли со своим
проектом оформления комбината под Брянском.
Члены коллегии симпатизировали Шнейдерману и Урузбаеву, смелые
мастера, к тому же настоящие организаторы, никогда не подводили нас,
работали исключительно талантливо.
Но я знал, как Русанов болезненно относился к тому, когда наши города
доверяли оформлять "инородцам", - в настоящее время это слово было
наиболее часто им употребляемо...
Я узнал его историю, она показательна, его жизнь объясняет истоки
такой нетерпимости... В институте - после художественного училища, где он
ходил в лидерах, - Русанов вдруг оказался на последнем месте; его приемы
казались устаревшими, техники не было; штампы, которые нравились школьным
педагогам, здесь вызывали презрительные ухмылки студентов и профессуры...
А его профессорами, как на грех, были Усимян и Рухимович.
Усимян умер от разрыва сердца совсем молодым, в сорок два года;
какое-то время, пока не пришел новый профессор, Русанов учился у
Рухимовича; тот - хотя и ставил ему четверки, чтобы парню платили
стипендию, - бранил нещадно, правил его композиции при всех, не обращая
внимания на то, как переглядывались студенты, сдерживая усмешки; на беду
еще Русанов учился в той группе, которая в большинстве своем состояла из
кавказцев, - народ эмоциональный, искренний, открытый. Это, видимо, тоже
травмировало юношу, и однажды, когда Рухимович не принял его работу,
потребовал кардинальной переделки - "что вы постоянно ссылаетесь на
"азы"?! Уцепились за классику, как дитя за мамкину цыцку! Свое
предлагайте! Новый век, в конце-то концов!" - Русанов бросил институт и
уехал в Орск. Там, в ста километрах от города, в степном селе, жил его
дядька, самый близкий ему человек, у которого была единственная страсть:
коллекционирование старых газет и книг. Ветеринар, он хорошо зарабатывал,
после войны времена были тяжелые, особенно когда Сталин провел денежную
реформу, приказав десять старых рублей менять на один новый; я, кстати,
помню его тогдашнее обращение к народу: "Это будет последним ударом по
интересам трудящихся".
...Полгода назад Русанов приехал ко мне на служебную дачу (свою
покупать нельзя, немедленно создадут комиссию) и, разглядывая репродукции
каких-то молодых живописцев, которые Леля повесила на голых стенах,
оклеенных страшными обоями с кленовыми листьями, заметил:
- А все же Гитлер был совсем неплохим художником...
Я тогда посмеялся:
- Скажите еще, что он был неплохим политиком, не напади на нас...
Русанов затаился и лишь потом, когда мы вышли на фанерную терраску,
тихо ответил:
- А между прочим, так оно и есть... Его спровоцировали... Его юркие
достали, они боялись его, оттого и повернули от эмоционального
антисемитизма к организованному... Он как-то сказал, что евреи вытеснили
немцев из России, заняв их традиционное место, и что конец еврейского
владычества в Москве будет означать конец России... Тут он, ясно,
перегнул... Жечь никого не надо было в печках, выселить всех, и дело с
концом. - И, засмеявшись мелким, дребезжащим смехом, заключил: - Вижу,
неприятно это вам, но - ничего не попишешь, живем в одной упряжке, надо
выслушивать друг друга без злобы... Я, знаете ли, у дядьки своего много
чего прочел и немалому подивился... Сейчас говорят, мол, "протокол
сионских мудрецов" - фальшивка... А кто это доказал? Тот человек, который
вывез этот документик в Германию, - Сергей Александрович Нилус,
петербуржец, - очень все аргументирование объяснял... Занятно, у него в
квартире был "Музей Антихриста" - собрал все разновидности "Звезды
Давида", изучал сущность пересеченностей треугольника, считал любой
треугольник страшным знаком беды для неевреев... Он даже наши православные
святыни, составленные из треугольников, называл "подозрительными", а уж
любые объявления в газетах, обрамленные звездочками, заставочки там всякие
в журналах и вовсе считал знамением антихриста... Вы, кстати, посмотрите
внимательно на некоторые наши газетки да журнальчики! Есть над чем
задуматься... Нилус, кстати, держал коллекцию калош, что выпускали в
Лондоне... Называлась фирма, заметьте, "Треугольник"... Вроде бы мы
изменили название у себя-то, хоть и англичане нам фабрику эту строили,
назвали "Красный треугольник", а вглядитесь в знак британской компании на
подошве - до сих пор треугольничек; ходи, богоизбранный, и топчи себе нашу
грешную землю!
Я никогда не забуду его лица; неяркие лучи солнца позволили мне
рассмотреть глаза Русанова - остановившиеся зрачки-точки, какая-то
гипсовая, безжизненная маска...
- Сергей Александрович не фанатик был, не думайте, - продолжал он, -
когда в двадцатом году в Германию эмигрировал, "Протоколы" издал на
шестнадцати языках! Это уж после него Генри Фордне дурак был, кстати, -
тремя миллионами экземпляров выпустил и распространял бесплатно... А янки
из-за денег удушатся! Значит, Форд видел в документе именно правду, а не
фантазии охранки... Даже "Таймс" - а за эту газету тогда антихристы
дрались, вся Англия читает - в двадцатом году написала, что, мол, если это
правда, тогда евреи оставили далеко позади себя кайзера Вильгельма
Второго; тот был обычным заговорщиком, а эти - дьяволы, Россию в октябре
захватили, пытались и Германию с Венгрией прикарманить, отдать масонам,
но, слава тебе, господи, не вышло...
Русанов затрясся мелким смехом, как-то по-ернически глядя на меня
своими потаенными глазками, и я тогда с безнадежной тоской подумал, что
никогда не смогу выгнать его взашей из дома, - во-первых, псих, а
во-вторых, деньги-то он мне приносит, не кто другой, по почте не пошлешь;
"мол, благодарность за помощь витязям национальной живописи"... И он понял
этот мой постоянный, затаенный страх, ощутил его кожей - я себя
контролировать умею, по глазам меня не прочтешь, только его обостренное
внутреннее чутье могло воспринять мое самоощущение...
Раньше он всегда провожал меня вместе с Кузинцовым, а сегодня впервые
не приехал. Отчего? Я не мог ответить себе и, передав свой синий паспорт
пограничнику, внезапно ощутил, как сердце начало медленно уходить в
желудок: колотилось, словно коза у бабушки Аграфены, когда та загоняла ее
на ночь в сарайчик... Видимо, первое преодоление успокаивает человека,
дает убежденность в том, что страшное - позади, но нет ведь! Самое
страшное всегда впереди, надлежит себя готовить в жизни к страшному, а не
к радостному.
Когда пограничник, тщательно сверив мое лицо с фотографией, отдал
наконец паспорт, я обернулся к Кузинцову, еще раз помахал ему рукой,
повторив:
- Пенза! Вы за нее в ответе, Федор Фомич! Звоните, если что, - телекс
с номерами наших телефонов Монахов отобьет сразу, как прилетим...
Перейдя границу, я сказал Монахову, что пойду в салон первого класса,
встретимся при посадке, и медленно, ощущая, как сердце постепенно
успокаивается, отправился на второй этаж.
Девушки в аккуратных фартучках спросили, что я желаю выпить - кофе,
чай или сок.
Я заказал сок и минеральную воду, отправился в туалет и хотел было
достать из портфеля плоскую бутылку виски, чтобы хлебнуть из горлышка, -
ничто так не снимает стресс, как алкоголь, но подумал, что здесь это
делать рискованно, наверняка повсюду натыканы какие-нибудь скрытые
аппараты; снять не снимут, но бульканье наверняка запишут. Ну и что,
спросил я себя. Пусть себе пишут. Пока-то они расчухаются, я взлечу; пока
эту запись отправят куда надо - приземлюсь... Ну и что? Приземлиться -
приземлюсь, а Москва радиограмму на борт: "Срочно возвращайтесь назад"...
Окстись, успокоил я себя, не сходи с ума, нельзя жить, никому не веря.
Можно, ответил я себе. Только так и нужно... Я до сих пор оттого и жив,
что никому не верю, лишь себе, а вернее, той своей части, которая
сохранила мое естество, не растворилась в том, что для всех сделалось
видимой субстанцией привычного Чурина. Мы ведь пожираем самих себя,
подстраиваемся под каждый новый поворот жизни, корректируем себя в
разговоре с одним ли, с другим, стараясь быть удобным для каждого, - так,
постепенно, меняется человеческая самость, на донышке остается, ее и
хранить...
Я достал из портфеля бутылку, откупорил ее и, спустив воду в унитазе,
приник к горлышку, сделав три больших сладостных глотка. Бедная Лелька, я
только сейчас ее понял: уход от ужаса; в вине правда, что с древними
спорить, не мы придумали...
Вернувшись в холл, я выпил виноградного сока, разбавив его
минеральной водой, и откинулся на мягкую спинку диванчика.
Но почему, подумал я, Русанов в ту первую встречу так смело протянул
мне конверт с деньгами? Кто мог сказать ему, что я приму? Кто, кроме меня?
Никто. Значит, в нем таится какая-то дьявольская сила? Может, он медиум?
Обладает даром гипноза? Нет, ответил я себе, просто-напросто в нем живет
торговый человек, никакой он не художник, а барыга, правильно его в
институте мордой об стол таскали... По призванию он бизнесмен, а не
художник, он удобное любит, красивенькое, а разве истинная красота удобна?
Нет ничего страшней непризнанных гениев, они всех винят в своей неудаче,
всех, кроме себя, вот им и надобны те, на которых можно переложить вину,
чтоб не было так безнадежно и пусто жить...
...В маленьком репродукторе, не видном глазу - верно, установлен
где-то на полу, - я услыхал голос диктора: "Пассажира Монахова,
вылетающего двести сорок третьим рейсом, просим срочно пройти к диспетчеру
багажного отделения".
Это что такое, подумал я. Сердце снова ухнуло в живот; страх родился
безотчетно, по-животному; да не психуй, сказал я себе. Наверное, Кузинцов
забыл что-то передать. Ничего он не забыл, ответил я себе, он дотошный,
господи, что ж случилось?!
Я снова пошел в туалет, допил виски, сунул пустую бутылку в портфель
и, остановившись перед умывальником, начал мыть руки горячей водой. Зачем?
Я ощущал, как сладостна эта горячая вода, как прекрасен голубой кафель,
мыльница с розовым, пахучим мылом (отчего перестали выпускать земляничное
мыло, оно было нежней яблочного?) и сухое, хоть и старофасонное, вафельное
полотенце. Я не сразу понял, отчего так долго любуюсь умывальником, а
потом догадался: за всем этим комфортом мне видится тюрьма, ее ужас,
грязные обмылки, вонючие параши и оббитые чугунные раковины в сортирах,
рядом с которыми стоят надзиратели, неотрывно наблюдавшие за тем, как
оправляется заключенный...
Когда я вернулся в холл, девушка сказала, что объявлена посадка на
мой рейс, ворота номер девять, счастливого полета...
Пусть себе Монахов разбирается с диспетчером по багажу, подумал я.
Ждать его нет смысла, надо идти в самолет. Почему я обязан интересоваться,
где он? Я ему не нянька; сам разберется; главное - естественность,
уверенная естественность...
В дверях, однако, я столкнулся с Монаховым.
- Арсений Кириллович, наш багаж загрузили на другой рейс...
Спрашивают: можем ли мы обойтись без наших чемоданов пару суток? Подошлют
через два дня...
- Вы сможете?
- С трудом... Я сдуру надел белую рубашку, после полета надо менять,
неудобно появляться там в мятом...
- Ничего, постираете, - сказал я. - На порошок скинемся, маленькая
пачка всего и нужна... Если сейчас возвращаться домой, придется снова
запрашивать выездную визу... Впрочем, как считаете, так и поступайте.
- А вы?
- Я полечу. У меня времени в обрез, через пять дней я должен быть в
Пензе, вы же знаете...
И я пошел к воротам номер девять...
...Там-то и зазвенело, когда я шел через хитрые милицейские арки.
Именно тогда я и понял: все, конец, со мною игрались, словно коты с
мышкой.
XXVIII Я, Каримов Рустем Исламович
_____________________________________________________________________
Заведующий сектором ЦК Игнатов выглядел ухоженным и совершенно
свежим, хотя мы кончили разговор около трех ночи, а пленум обкома начался
в девять.
Когда первый секретарь предоставил ему слово, Игнатов взял папку
(зря, подумал я; сейчас именно москвичи учат провинцию умению говорить без
шпаргалок), вышел на трибуну и, достав толстую пачку писем, положил на нее
тонкую, несколько даже юношескую ладонь:
- Мы попросили бюро созвать внеочередной пленум, товарищи, в связи с
письмами, отправленными в ЦК, - начал он негромко, как это у нас обычно
принято. - Все они написаны гражданами вашей автономной республики... Я
взял с собою наиболее типичные... Обращает на себя внимание, что примерно
двадцать процентов писем посвящено делу бывшего начальника
"Дальстройтреста" Горенкова, осужденного за хищения социалистической
собственности в особо крупных размерах... Пишут рабочие, даже целые
коллективы, инженеры, участники комсомольских стройотрядов, журналисты,
научные сотрудники... Авторы других писем - тоже около двадцати процентов
- утверждают, что перестройка вообще никак не коснулась автономной
республики. "О том, как живительно сказывается гласность на ускорении и
инициативе, мы узнаем - пишут люди - из сообщений программы "Время". У нас
в республике продолжает царствовать величавая неподвижность, страх перед
новым, ужас многомесячных согласовании. Районное и областное начальство
против семейных подрядов, не дают земли под огороды, увольняют тех, кто
решается критиковать..." Поэтому и собран такого рода пленум: необходимо
обсудить происходящее... Замечу при этом: нас всех не может не
настораживать тот факт, что в отдел писем обкома практически не поступает
сколько-нибудь серьезной корреспонденции... Пишут сразу в Москву...
Давайте послушаем мнение членов пленума...
Такая повестка дня показалась многим разорвавшейся бомбой: критика в
адрес обкома уже появлялась в центральной прессе, но мало кто из
собравшихся был готов к тому, что вопрос будет поставлен столь резко и без
всяких околичностей; хотя придраться не к чему, все в духе
демократического централизма и гласности; есть проблема, вот и будем о ней
говорить...
Первым попросил слова Архипушкин, бригадир сварщиков; выступал он
крайне редко, а тут атакующе потянул руку и устремленно, чуть даже
набычившись, двинулся на трибуну.
- Я, товарищи, вот что скажу, - начал он. - У меня дочка, Светочка...
На медицинском учится... Так она мою супругу и меня учит, что самое
главное в жизни - это профилактика - не запускать болезнь, вовремя ее
пресекать... Мы все виноваты в том, что болезнь в нашей республике
запущена, стала крайне тяжелой. Проще всего критиковать нашего первого
секретаря, уважаемого Николая Васильевича... Особенно теперь, когда рана
кровоточит... Нет, товарищи, давайте начнем каждый с себя... Я в самом что
ни на есть рабочем коллективе живу, продукты, если их, конечно,
выбрасывают, покупаю в нашем магазине, и мне известно настроение людей:
"Это в Москве еще чего-то можно, там власть близко, а у нас как все было,
так и останется! А без указания секретаря райкома вообще никто и пальцем
не пошевелит..." Каждый день я слышу разговоры, да и своими глазами вижу
безобразия, перестраховку, саботаж перестройки. И я спрашиваю себя: отчего
же я раньше не пришел к Николаю Васильевичу для открытого разговора? Что,
боялся, он меня сразу не примет? Записался бы, дождался очереди,
чего-чего, а к очередям мы привычны... Нет, просто, наверное, я трусил
говорить первому всю правду. Казалось бы, чего мне-то бояться? Ну, не
рекомендуют меня на следующей конференции в члены пленума... И что? С
работы меня снять нельзя, должность рабочего у нас не очень-то дефицитна,
это ж не начальник турсовета, который путевки распределяет! Особо желающих
висеть на канате по восемь часов и конструкции варить что-то я не вижу...
Дело, думаю, в том, что мы все еще очень плохо выполняем завет доктора
Чехова и не вытравляем из себя рабство: "Да как же это я главного
начальника буду уму-разуму учить?! Его поставили наверх, значит, заслужил!
Больше всех, что ль, тебе надо?" Я постоянно слышал в себе такие слова! А
потому хочу просить у вас отвода из членов пленума, а вместо себя
рекомендую моего сменщика Епланова Геннадия Георгиевича, потому что он
говорит правду всем нашим заводским и районным руководителям, он не для
тихого удобства создан, а для общественной работы... Прошу в моей просьбе
не отказать, потому что в тех безобразиях, что творятся в нашей республике
- верно н
...Закладка в соц.сетях
