Жанр: Детектив
Репортер
...о повторяет
лозунг о необходимости "тотального решения еврейского вопроса", порою даже
опускает слово "тотальное". То же и по отношению к нашим политработникам:
"Мы намерены судить далеко не всех комиссаров, но только злостных
приверженцев еврейско-масонского большевизма..." По поводу
"большевистско-жидо-масонского заговора" особенно надрывается поручик
Бласенков Виталий Викентьевич; он перешел на сторону немцев в сорок
третьем, как только попал на фронт, до этого служил в Ташкенте, родился в
Мытищах, там и кончил школу. В пропагандистскую роту РОА поступил после
того, как предал старшего политрука Извекова, казненного гестапо, - был
руководителем большевистских пропагандистов в концлагере. Говорят, что он
был учеником бывшего батальонного комиссара Зыкова, главного идеолога
Власова, утверждавшего, что в Москве он служил в "Известиях" до того, как
был расстрелян его зять, народный комиссар просвещения Бубнов. Однако
после того, как Зыков был казнен СД, поскольку его заподозрили в
полукровстве, Бласенков первым начал выступать против этого "жида", требуя
проверки всего состава пропагандистов РОА на предмет обрезания, а также
промера циркулями черепов и ушей, что, по мнению Розенберга, позволяет
распознать степень скрытого еврейства... Однако профессора РОА - Аскольдов
из Ленинграда, Львов, ведущий курс истории, Андреев, читающий основы
теологии, а также Осипов, преподающий курс критики основ
марксизма-ленинизма, - называют такого рода приборы смехотворными: "Речь
должна идти о генеральной деевреизации мира". Профессор Андреев, кстати,
считает основной заслугой власовского движения то, что на захваченных
большевиками у немцев русских территориях евреи не возвращаются на
секретарские должности в райкомы: "Почему бы нам вообще не побрататься на
этой основе с наступающей Красной Армией?" На что Бласенков ответил: "Она
вас пулеметами побратает, не выдавайте желаемое за действительное..."
Любопытно, что поручик Бласенков в последнее время обрушивается не
только на большевиков, но и на немцев: "Они готовы сдаться американцам,
нас бросят на произвол судьбы, спасение в наших руках!"; он словно бы
провоцирует гестапо; кстати, не он один сейчас норовит попасть в
концлагерь, чтобы выйти оттуда страдальцем, - алиби на будущее.
(Я долго разбирал несколько слов, написанных карандашом напротив
абзацев, посвященных Бласенкову. Точно определил подпись: "В. А.". Потом
разобрал и другие слова - все сомкнулось; отец не мог понять, кто писал на
него доносы, я - понял... Спустя тридцать лет после его смерти.)
"Штрик-Штрикфельд намекнул Власову, - продолжал отец, - что после его
"Пражского обращения" о необходимости борьбы русского народа против
большевизма целесообразнее всего уйти в отставку; возможно, это будет
грозить вам концлагерем, но ведь западные политики уже изучают вашу
антибольшевистскую, глубоко национальную программу... Кто знает, что может
произойти в ближайшем будущем, когда фюрер уступит власть реальной силе?"
...Я долго держал ладони на этих листочках бумаги, как бы ощущая руки
отца. Потом аккуратно завязал папку с грифом "хранить вечно", сдал ее
архивариусу с тросточкой и отправился в читальный зал архива Октябрьской
революции. Здесь я заказал материалы по делу "Союза русского народа"
доктора Дубровина и речи депутатов Государственной думы...
Работал я с ними допоздна.
Вернувшись в редакцию, я достал из стола афишку, приглашавшую
желающих посетить диспут "Старины" по проблемам сегодняшнего дня. Ведущим
был указан доцент Тихомиров...
XIX Я, Валерий Васильевич Штык
_____________________________________________________________________
Этот Варравин не понравился мне с первого взгляда; я сам
закомплексованный и поэтому терпеть не могу себе подобных. Хоть он и
говорит объемно, хорошим языком, по-русски, без опостылевшего жаргона и не
подгоняет с ответом, но вопросы его излишне жестки, меня от такого
прагматизма коробит, да и слишком резко он формулирует предмет своего
интереса, ставя себя в какое-то начальственное положение, будто я к нему
нанимаюсь на работу.
Не понравилось мне и то, как Варравин спросил:
- Отчего же до сих пор, несмотря на гласность, ваши работы об
инопланетянах не выставляют в серьезных залах?
В этом его вопросе была и снисходительность, и жесткость, и затаенное
желание с первой же минуты верховодить в беседе.
Ну, я и ответил:
- А вам, собственно, какое дело до моего творчества? Я вас не
приглашал, пришли без предварительной договоренности, а если вы
действительно репортер, то вам должно быть известно, что художники у нас
пока что своих выставочных залов не имеют, только организации. Вот вы к
ним с этим вопросом и обращайтесь.
- Обращался, - ответил Варравин и достал пачку "Явы".
- Нет уж, пожалуйста, табак спрячьте, я не курю и другим не позволяю,
это - грех.
Варравин кивнул:
- Один из грехов.
Сигарету он сунул в рот, но, понятно, закурить не посмел.
- Что у вас еще? - спросил я. - Я занят, ваш визит неожиданный, а у
меня время расписано по минутам.
- Я буду краток, - пообещал он. - Как вы считаете, сажать человека в
тюрьму - греховно? Более греховно, чем сигарета? Или - так, суета, от
тюрьмы да от сумы не уйдешь...
- В связи с чем вы спросили об этом? - я теперь испытывал к нему уже
нескрываемую неприязнь.
- Вы в Загряжск летали?
- Ездил. А в чем дело?
- Вы там встречались с директором строительного треста Горенковым?
- Не помню я, с кем встречался. Я туда не встречаться приехал, а
посмотреть объем работы и утвердить эскиз.
- Утвердили?
- Нет.
- Почему?
Мне сделалось стыдно за то, что я покорно, по-бычьи, отвечал на
вопросы этого человека. Я ощутил себя так, словно лишился чувства
перспективы, а такое было присуще только античным живописцам, они не
хотели никому диктовать свое видение, только современные пейзажи с их
глубиною навязывают зрителю единый порядок; не хочу никому ничего
навязывать, но не желаю, чтобы и мне навязывали чужую волю, хватит.
- А вообще-то по какому праву вы меня допрашиваете? - поинтересовался
я, внимательно разглядывая посетителя.
Он ответил мне тем же, но изучать меня начал не с лица, а с формы
ушей, а у меня плохие уши, прижатые и маленькие, Люда говорила, что такие
уши не могут быть у талантливого человека, уши - суть человека,
мини-человек, изначалие...
Я поднялся.
- Извините, но время у меня кончилось. До свиданья.
Варравин не двинулся, сосредоточившись на моем левом ухе; какая-то
гоголевская ситуация, смех и ярость.
- До свиданья, - повторил я. - Полагаю, вы достаточно воспитаны,
чтобы понять меня.
- Сядьте, - насупился Варравин. - Вы, видимо, очень добрый человек и
не очень-то понимаете тот мир, в котором живете. Я поясню ситуацию, вы не
станете меня прогонять... В Загряжске арестован и осужден директор треста
Горенков, - кстати, очень на вас похож, такой же незащищенный... Трагично:
незащищенный руководитель, правда?
Я не хотел продолжать разговор, но что-то подтолкнуло меня возразить
ему:
- Вы не понимаете смысла трагедии. Мы наивно считаем ее сгустком
действий, хотя античные авторы видели в ней пассивное начало, любая
активность противоречила самому смыслу трагедии, я уже не говорю о
форме... Ритуальный плач на похоронах...
- Такую трактовку можно оспаривать... Каждый период истории имеет
свою трагедию. Зачем загонять себя в рамки? Но я о другом: ваш соавтор,
вернее тот, кто должен был стать соавтором, сообщил в партконтроль, что
Горенков запросил с него десять тысяч за подписание с вашей бригадой
договора на роспись домов...
- Это кто ж?
- Кризин. Он же с вами работал?
- Если Кризин написал такое, вы к нему и обращайтесь. У меня взяток
никто не просил, - ответил я и вдруг съежился, в который уж раз вспомнив,
как Виктор Никитич оформил нотариально соглашение, по которому я
уполномочивал его вести от моего имени все финансовые переговоры, хотя
загодя знал - от него же, что буду получать лишь часть положенной мне по
договору суммы: чем не взятка?
- Вы что-то хотели добавить? - спросил Варравин, медленно поднимаясь.
- Или мне показалось? Между прочим, к Кризину я ездил. Он отказался со
мной говорить - старческое недомогание, сердечные колики и все такое
прочее... Он инвалид?
- А какое это имеет значение?
- Большое. Он не поехал на суд в Загряжск - именно по состоянию
здоровья. Но подтвердил здесь под присягой, что Горенков - грязный
вымогатель... И хотя следователь этот эпизод отчего-то в суд не передал,
невиновного человека упекли на двенадцать лет строгого режима... Хотите, я
расскажу вам, что он делал в своем тресте? Вы ведь пишете инопришельцев
оттого, что в землянах изверились? Разве не это подвело вас к той теме,
которую вы смогли разрабатывать только после того, как стали расписывать
новые комплексы - особенно в Сибири? Раньше-то у вас, говорят, даже не
было на что купить краски и кисти...
Меня снова взорвало:
- Вы что, досье какое собираете?! Может, вы не из газеты вовсе?!
- Вы говорите не то, что думаете, Валерий Васильевич. Стыдно... Вы
ведь от бога художник, в вас талант...
Ну отчего мы все падки на такие слова?! Зачем верим им?! Любое слово
- ложь, его надо пропускать сквозь, оставляя в себе только то, что может
помочь живописи!
- Расскажите о том человеке, которого арестовали, - сказал я, не
очень-то и желая этого.
И он начал рассказывать, перекатывая обсосанную сигарету из одного
угла рта в другой...
Странно, когда он заметил, что этот директор премировал лучших
рабочих и инженеров садовыми домиками, сэкономив деньги на договоре со
мною, я подумал, что, имей я право сам заключить договор, я б больше
десяти тысяч с него не взял, работа того не стоит, не я ж пишу, наемники.
Но одновременно с этой мыслью возникла - вне моего сознания и воли -
другая: "А вообще-то какое он имел право дарить дома?" Поскольку этот
вопрос родился помимо меня, темно и недобро, я, продолжая слушать
Варравина, начал обдумывать возможные варианты ответов самому же себе и
вдруг ужаснулся: откуда во мне этот рабский ужас? Отчего мы лишаем
человека права на то, чтобы сделать добро другим?! Почему я сразу решил,
что такое невозможно? Более того - наказуемо?! Откуда это сладостное
тяготение к запрету?! А оттуда, что воспитывался я не в воздухе, а на
земле и видел все не сверху, как сейчас, а снизу! А память-то у людей
воспреемственная! Разве я забуду, как наш бригадир, тетя Зина, ничего не
могла сделать без команды председателя Громова?! А тот был тоже повязан:
безоглядно выполнял все указания, что ему отзванивали из райцентра, -
сколько чего посеять, в какие сроки и каким количеством техники.
Ослушаешься хоть в малости - сразу комиссия, партбилет на стол, иди в
поле! А как же в былые времена мужики - без всяких указаний - хлеб
родили?! Впрочем, график Федотов говорил, что и раньше указания были,
только не из района, а от помещика или его управителя. Вот и отбили охоту
думать! Делай что велят, и вся недолга. Лишь при Столыпине позволили
выходить из общины, чтоб быть самому себе хозяином, да при Ленине, когда
ввели нэп... Сразу вырос справный мужик, трудяга, землю чтит, сам себе
голова, в доме достаток и надежда, и оттого - достоинство, как с такими
управиться дураку-бюрократу? Пошлют его, чиновника, на хутор бабочек
ловить, и весь разговор. Потому и называли умных и работящих кулаками,
потому и сослали в Сибирь, а остальных впрягли в привычную общину: что
сверху предписано, то и выполнять, не умничая. Все верно, но отчего во мне
до сих пор живет темная страсть не позволить? Почему я, именно я, Валерий
Штык, а не какой там бюрократ, сразу же подумал об этом директоре:
"Нельзя, нарушение"? Горазды мы все валить на власть да на Запад, а
сами-то, сами? А в том, наверное, все дело, подумалось с отчетливой,
надмирной ясностью, что я, Валерий Штык, сам по себе - никто, червь
навозный! Вот если меня Союз поддержит, да Худфонд утвердит, да комиссия
пропустит, тогда я, собрамши двадцать бумажек, чего-то, глядишь, и смогу,
да и то со скрипом; в любой миг каждый бюрократ может отослать за новой
бумажкой, чтоб было по форме удостоверено: блондин, а никак не брюнет.
Неважно, что и так видно, а может, ты крашеный! А издай держава закон, что
личность есть основа любого коллектива, что личность правомочна на
поступки, - как бы вмиг все изменилось! Ан - не вмиг, - возразил я себе;
только к рабству быстро привыкают, потому как в подоплеке его страх, а к
свободе привыкнуть трудно, у ней врагов предостаточно, все те, кто бумажки
переписывает, - главный ей враг, ибо понимает: лишись он права свою
закорючку поставить - и конец ему, пшик, ноль без палочки! А сколько
миллионов таких в державе?! У нас ведь только при Петре коллегии были, а
так - или приказные дьяки, или думные, только никогда не было деловых.
Завсегда верховная власть определяла не одну лишь главную идею, но и
мелочи - что можно людишкам делать, а что заказано.
Когда Варравин стал рассказывать, как этот самый Горенков объявлял
конкурс между строительными управлениями - кто хочет взять подряд, кто
обещает скорей управиться с делом, больше сэкономить - не только для
казны, но и для своих же работяг, - я снова подумал, что такое невозможно.
Кто позволит? Идет против всего, к чему привыкли! Так только на Западе
можно: объявляет муниципалитет конкурс на такую-то сумму, чтоб сделать,
скажем, аэродром в такой-то срок и при отменном качестве, - вот фирмы и
бьются, и никто их не планирует, у самих голова на плечах! И никто не
отдает приказов: "Столько-то людей будут строить здание, а столько техники
отправить на бетонное поле". И никто не спускает указаний, сколько цементу
расходовать и какими гвоздями доски прибивать, - люди сами думают, на то
они и личности... Если б я мог спокойно участвовать в таких конкурсах, как
горенковские, я б, глядишь, на землю вернулся! Меня в небо-то потянуло,
когда на нашей планете, на одной шестой ее части, настало такое безветрие,
что тиной запахло, болотом... Вот мне и захотелось увидеть ветер в горах,
и чтоб был он напоен запахами свежего сена...
По-прежнему не предлагая Варравину присесть, я спросил:
- Этот директор без разрешения такие дерзкие новшества стал вводить?
Или имел санкцию на дерзость?
- А - потребна?
- Только на спокойствие и привычность санкций не требуется... Живи,
как жил, пропади все пропадом, мы ж расписаны, по ящичкам рассованы - чтоб
для учета было удобней! Да за одно то, что этот ваш Горенков...
- Наш Горенков, - тихо, но достаточно резко перебил меня Варравин. -
Не мой, а наш. Если б победила его линия, вам бы жилось лучше... Мне...
Всем нам.
- Повторяю, - раздражаясь еще больше, повторил я, - за одно то, что
он подписал договор с молодыми художниками, сам с ними рядился, сам
утверждал эскизы...
- Неправда. Сам он ничего не утверждал. Он с эскизами этих молодых
художников вышел на общее собрание строителей, потом устроил выставку для
общественности района и только после этого утвердил...
Я посмотрел на него с сожалением:
- А художественный совет где? Закупочная комиссия? Это только Суриков
и Врубель без художественных советов жили, да и то потому, что филантропы
существовали! А у нас филантропом может стать только начальник овощной
базы... Но за эту филантропию ему еще пять лет добавят к приговору... Я
никак в толк не возьму: зачем телевидение показывает то усадьбу Некрасова,
то Ясную Поляну, то пушкинский домик? Это ж разлагающе действует на наших
деятелей искусств! Нам ведь можно иметь только одиннадцать метров
жилплощади на рыло, да двадцать как члену творческого союза, - ни метром
больше, хоть тресни! Большое искусство в тесноте не создается! Только
отрыжка и ужас! Вон, Кафку почитайте! Для животворного искусства потребен
простор и право на уединенность.
- Согласен, - ответил Варравин. - Правильно говорите, ценим массу, а
не единицу, - оттого все беды...
Гипнотизер, что ль? Повторил мои мысли, я ж об этом только что думал.
Или, может, сам с собою вслух начал говорить?
- Собственно, я кончил излагать историю нашего Горенкова, - заключил
между тем Варравин. - История государства есть суммарность человеческих
биографий, дневников, уголовных дел, исповедей, Валерий Васильевич...
Никто не вправе рассуждать об истории своей страны, мира, пуще того, иных
цивилизаций, если человек не пережил в себе самом его собственное время и
собственную в нем роль. Если этого не случилось - художник уподобится
паучку, скользящему по болотной воде...
- Это вы про меня? - неприязнь к этому человеку сменилась интересом:
хорошо посаженная голова, хотя очень короткая шея, наверняка кто-то из
предков был мясником; смотрит без зла, с суровым доброжелательством,
слушая - слушает, а не думает свое, такие глаза интересно писать, хотя и
не иконные они, а маленькие; тем не менее есть что рассмотреть, добрые
глаза, честно говоря; окружить бы их на холсте пишущими машинками, такой
холод, такая безнадега, забавный контрапункт - тепло супротив холода.
Варравин на мой вопрос ответил не сразу, снова прилип к моим ушам,
нельзя так разглядывать натуру, я ж его не обижал своей пристальностью,
вскользь изучал, а он лупится, зря эдак-то.
- Да. Про вас. Я к вам пришел после того, как навел справки о вашем
творчестве, отчего ушли в затворничество, что подтолкнуло к отказу от
прежней манеры живописи... Иначе б я не решился на беседу, потому что
формально вы относитесь к числу врагов Горенкова, то есть наших врагов...
А чего ж тогда не спрашиваешь про Русанова, подумал я. Если так
глубоко копаешь, то наверняка должен знать; Кризина мне Виктор Никитич
подставил, чтоб не пугать фининспекторов заработками... Если коллектив
много берет - куда еще ни шло, а когда один человек - нет, такого наша
душа пережить не может, первобытные коммунисты, чтоб всеобщее равенство и
никто, кроме вождя, не высовывался, вмиг голову снесем...
Я не стал торопить его с вопросом о Русанове; хочет - пусть сам
спрашивает, а я помаракую, что ответить.
- Вы ничего не хотите мне сказать? - спросил Варравин, засовывая
блокнот в карман. - Точнее: вы намерены войти в борьбу с греховным?
- Телефон оставьте...
- А вы Русанова спросите, - ответил Варравин. - Я думаю, он знает все
мои координаты...
"Наблюдатели", которых тренировал культурист Антипов, сообщили
мастеру, что "репортер" пробыл у "маляра" сорок минут; после ухода гостя
"маляр" отправился к соседу, станковисту Вениамину Раздольскому; тренер
Антипов, массировавший Тихомирова три раза в неделю, сообщил об этом
благодетелю (вытащил его из грязного дела с малолетками именно он,
Тихомиров); тот прервал массаж, потому что Раздольский был из стана
врагов.
...Тихомиров не знал и не мог знать, что Штык просил у Раздольского
подсолнечное масло, свое кончилось, а очень захотелось жареной картошечки,
- разволновался во время беседы, задело, а нет лучшего закусона к
стакашке, чем жареная картошка.
...Через полчаса Тихомиров зашел к Русанову:
- А дело-то пахнет керосином, Витя.
Трое неизвестных напали на Штыка в подъезде; били его по голове,
зверски; оглушив, сняли часы, вывернули карманы, взяли ключи от
мастерской, похитили там эскизы, сделанные для Загряжска, фотографии,
переписку с Русановым, а также все деловые бумаги, отперли гараж, выгнали
"москвичек" и были таковы!
...По странной, но счастливой случайности хирургом в клинике, куда
привезли обескровленного Штыка, был Роман Шейбеко; посещал вернисажи,
живопись художника ценил: он-то и должен был сделать все, чтобы спасти ему
жизнь, - о большем не мечтал, слишком изуродован череп, били изуверы,
знавшие толк в анатомии...
XX Я, Арсений Кириллович Чурин
_____________________________________________________________________
Да, то, что должно было случиться, не могло не случиться; то, чем
брюхатела Россия многие уже годы, свершилось.
Лет еще десять назад и я мечтал о перестройке, ах как мечтал о том,
что сейчас происходит, как бешено ярился тупости бюрократии, легионам
контролеров, тьме запретов - бессмысленных, традиционно бессмысленных, а
потому столь страшных, разрушающих экономику на корню...
Помню, как я был потрясен "Сказаниями иностранцев о России"; делал
эту книгу не кто-нибудь, а самый что ни на есть русский патриот,
высочайшего уровня интеллектуал, знал иностранные языки, много жил в
Европе, а потому считал, что правда, пусть самая горькая, может помочь
родине куда больше, чем умильные слезы по поводу дремучей старины, когда
все было тихо, и спокойно, и прекрасно... Да никогда у нас не было тихо и
спокойно!
Помню, как доктор истории, покойный Пересыпкин, выступая перед
активом, произнес фразу, заставившую меня съежиться: "Все мы по праву
восторгаемся подвигом русских людей, пришедших на Куликово поле, но отчего
не хотим озадачить себя вопросом: как случилось, что малочисленная Орда
смогла одолеть Московию? Только потому, что нас разъедали амбициозные
междоусобицы. Это - корень трагедии, и мы обязаны говорить об этом честно,
хоть русскому сердцу и больно слышать такое, - значительно легче и
успокоительнее свалить вину на кого-то другого, пусть все кругом виноваты,
только мы правы... А ведь междоусобицы на Руси есть прямое следствие
византийского влияния, вот бы о чем нам подумать. Мы восприняли религию
той империи, которая стояла на грани крушения, не в силах предложить новые
идеи конгломерату наций и религий, определявших суть и смысл
Константинополя..."
Я потом проанализировал ситуацию в нашей области - я тогда был
начальником строительного главка - и вдруг с явственным холодным ужасом
увидел, что наши коалиции, группы, фракции - даже в районе, не говоря уж о
городе, - разъедают, как ржа, общественное здоровье народа. Вспомнил
"искровца" Курочкина, того самого, из прутковской команды: "Ах, какая
благодать кости ближнего глодать!" Ну, не прозрение ли?!
Потом, уже перебравшись в Москву, я увидел у приятеля книгу "Поэты
"Искры" и сразу бросился на Курочкина. И снова сжался, прочитав у него -
одного из идейных авторов первой "перестройки", которая вот-вот, казалось,
начнется в России после отмены рабства, - стихи: "Повсюду торжествует
гласность, вступила мысль в свои права, и нам от ближнего опасность не
угрожает за слова. Мрак с тишиной нам ненавистен, свободы требует наш дух,
и смело ряд великих истин я первым возвещаю вслух! Порядки старые не новы,
и не младенцы старики, больные люди не здоровы и очень глупы дураки. Мы
смертны все без исключенья, нет в мире действий без причин, не нужно
мертвому леченья, одиножды один - один. Для варки щей нужна капуста,
статьи потребны для газет, тот кошелек, в котором пусто, в том ни копейки
денег нет. День с ночью составляют сутки, рубль состоит из двух полтин,
желают пищи все желудки, одиножды один - один... Эпоха гласности настала,
везде прогресс, но между тем блажен, кто рассуждает мало и кто не думает
совсем..." А потом мне открылся Дмитрий Минаев, выпускник Дворянского
полка: "Великий Петр уже давно в Европу прорубил окно, чтоб Русь вперед
стремилась ходко, но затрудненье есть одно - в окне железная решетка..." И
еще одно меня захолодило, его же, о "Последних славянофилах": "...пронесся
клик: "О смелый вождь, пробей к народности ты тропу, лишь прикажи:
каменьев дождь задавит дряхлую Европу! Иди, оставь свой дом и одр, кричат
славянские витии, и все, что внес в Россию Петр, гони обратно из России!
Верь прозорливости друзей: назад, назад идти нам надо! Для этих западных
идей безумны милость и пощада".
Я, помню, даже оглянулся тогда, - так стало страшно! И ведь было
отчего: спустя сто двадцать лет та же самая групповщина, интеллигенты
разделены на тех, у кого "аэробика" вызывает истерические судороги ("от
нее все беды России, и Продовольственная программа не решена"), и на тех,
кто понимает, что врожденный консерватизм - в конце двадцатого века -
грозит державе не понарошку, а трагически. Ведь люди разбиты надвое: одни
видят в Петре гения, другие - антихриста, пустившего в империю западных
ворогов, всяких там Растрелли да Лефортов... А про то, что Ломоносов вышел
из Петровых ладоней, помнить не хотят, а он ведь не в Туле учился, а в
Саксонии...
Наверное, тогда именно я и решил: выхода нет; если сто двадцать лет
назад не смогли удержать страну на пути реформы, после того, как отменили
рабство, урезонили цензуру, объявили право на слово, то почему сейчас
успеем? Блюстители "святой старины", которых вполне устраивал застой, ныне
развернули свои когорты против всего нового; крепкие люди, хоть и грамотой
не блещут, зато объединены общей программой отрицания, отнюдь не
утверждением нового...
...Видимо, к тому трагическому, что случилось со мною, я был
достаточно подготовлен всем своим опытом; я не знал, что такое мздоимство,
- в том смысле, как об этом говорится сейчас.
...Закладка в соц.сетях
