Жанр: Детектив
Репортер
...мотрит на дело более оптимистично.
- Кто это такой?
- Человек, который вынимал у него из черепа куски костей, - ответил
Костенко с плохо скрываемой яростью.
- Врач по-своему чувствует, художник - по-своему.
Костенко достал из кармана плоский аппаратик "воки-токи", вытянул
антенну и, подойдя к окну, осмотрел улицу цепляющимся за все предметы
взглядом; потом приблизил микрофончик ко рту и негромко сказал:
- Восемь ноль два, как связь?
Кто-то невидимый ответил сразу же, словно бы видел Костенко:
- Восемь ноль два слушает вас.
- Свяжитесь с врачом, осведомитесь о состоянии мальчика.
- Есть.
- На связь выхожу через пять минут.
- Понял.
Костенко глянул на часы, положил аппаратик в карман и обернулся ко
мне:
- Почему вас так интересует Штык?
- Вообще-то речь о другом человеке, строителе, безвинно засаженном в
тюрьму...
Я не мог переступить себя; что-то держало меня, молило внутри: не
открывай всего, погоди, не зря куда-то столь срочно отвалили Лиза и
Квициния; если я задержан, то, по нашим законам, милиция запросит на меня
характеристику в газете. Они без этого не могут (дикость какая, в пяти
абзацах уместить жизнь человека, его судьбу, нрав, любовь, неприязнь,
суть!), сущий подарок Глафире Анатольевне, всем, кто готовит персоналочку;
товарищу Кашляеву, паршивому мафиози, в аккуратном галстуке и
накрахмаленной рубашечке... Хотя для мафиози он слишком малоинтеллигентен,
такие разминают почву для настоящих боссов, а те держат дома видеокассеты
с роками и порнографией, закусывают импортным миндалем в соли, носят
шелковые слипы, носки от "Кардена" и рубашечки японского шелка... Этим они
вроде как мстят за то, что костюмы приходится носить отечественные, на
людях надо быть скромными. Невидимое могущество, дерьмо собачье, наплодили
мерзотину... А если б им дали работать легально, спросил я себя. Обложили
б налогами и позволили делать деньги так, как они умеют? Что тогда?
- Какое отношение к безвинно засаженному строителю имеет художник
Штык? - спросил Костенко.
- Я в процессе поиска, товарищ полковник... Или мне надлежит
обращаться к вам как к "гражданину"?
- Странно вы говорите... Имели неприятности с нашими церберами?
- А кто не имел? Все имели...
- Это верно, - согласился Костенко. - У меня тоже был привод в
"полтинник"... Знаете, что такое "полтинник"?
- Нет.
- Счастливый человек. Самое было страшное отделение на Пушкинской.
Его снесли, к счастью... Мы ж все символами больше норовим изъясниться, а
не словами: чтоб написать, мол, отделение, которое терроризировало людей,
особенно глумилось над студенчеством и интеллигенцией, ныне закрыто, - в
назидание всем другим, позволяющим унижать человеческое достоинство...
Нет, не напишем... А снести - снесем, но без объясняющих слов... Сидели?
Или, как у меня, привод?
- Целых три.
- Ну и, конечно, родная милиция посылала письма в институт?
- А ну?
- Из института исключали?
- Дали строгача...
Костенко усмехнулся.
- На меня страх какую телегу накатали... Написали, что я оскорблял
достоинство славных орлов Лаврентия Павловича, - милиция тогда под ним
ходила.
- Это вы меня так разминаете?
- Зачем? Вы ж не рецидивист. Если в чем виноваты - завтра сами
расколетесь. Все интеллигенты текут после первой ночи в камере. До конца
держится только тот, кому терять нечего... Я не разминаю вас, просто можно
вернуть все, кроме времени; ум хорошо, два - лучше.
Костенко снова достал из кармана свой аппаратик; я спросил:
- Очень нравится эта штука?
Жлоб наверняка бы рассердился: "С чего это вы взяли?" Лицо же
полковника изменилось, сделалось странно застенчивым, вневозрастным, и он
ответил:
- Безумно.
Настроив "воки-токи" на нужную волну, он спросил невидимого
оперативника, что нового, и я услышал ответ:
- Мальчик впал в беспамятство...
Костенко спрятал аппаратик в карман, посмотрев на меня с некоторым
недоумением:
- Едем в больницу... Я сейчас позвоню Шейбеко, он гениальный врач,
надо что-то сделать...
Поманив своего верзилу, Костенко тихо сказал:
- Кто придет - задерживайте. Я предупрежу тех, кто на улице, чтобы
они провожали всех подозрительных до подъезда.
Обернувшись ко мне, шепнул:
- Ну, с богом. На лестничной клетке не разговаривать, шагайте позади
меня в десяти шагах.
- Погодите, - сказал я. - Давайте посмотрим под нижним ящиком, там
может лежать письмо. Штык не знал, что в нем, бросил как ни попадя...
Пусть ваш профессионал бесшумно вытянет ящик...
Письмо действительно лежало на полу; вместо обратного адреса стояла
подпись, я легко ее узнал: "Русанов".
Костенко каким-то факирским жестом достал из кармана платок, взял им
письмо, его помощник открыл чемоданчик, полный таинственных предметов,
необходимых для сыщицкой работы, положил его туда и защелкнул замочек.
- Зря вы эдак-то, - сказал я. - Вам "Русанов" ничего не говорит, а в
моем расследовании это одна из ключевых фигур.
- Ключевая фигура в любом расследовании - отпечатки пальцев, -
назидательно заметил Костенко. - После больницы заедем в отдел, сделаем
экспертизу, и я ознакомлю вас с письмом.
- Вы не просто ознакомите меня с письмом, - я снова начал злиться, -
а сделаете для меня ксерокопию... Потому что, несмотря на ваше вторжение в
это дело, я буду писать мой репортаж, чего бы то мне это ни стоило.
...Около квартиры Ситникова полковник остановился, заглянул в пролет,
убедился, что там никого нет, и шепнул:
- Валяйте на улицу, поверните направо, у гастронома остановитесь, я
вас там подберу.
Возле гастронома толпилась очередь, выбросили "Сибирскую", все мои
попытки пробиться за "Явой" оказались тщетными, пьянь отталкивала
стремительно-острыми локтями, гноился тошнотворный запах пота и перегара.
Отойдя в сторону, я пересчитал свои сигареты - осталось четыре,
причем одна искрошившаяся; похлопал себя по карманам - спичечный коробок
оставил в ателье Штыка; по-моему, положил на край его койки, застеленной
серым солдатским одеялом; мне даже почудился явственный запах карболки;
странно, отчего-то мне казалось неестественным, что на этом одеяле нет
черной поперечной полосы, у нас были именно такие во время лагерных
сборов.
Обернувшись к одному из ханыг, я спросил:
- Огоньку не найдется?
Тот ответил пропойным голосом:
- Соколик, я здоровье берегу, чего и тебе советую...
И в это как раз время я услыхал шепот Костенко:
- Не оборачивайтесь! За вами следят. Идите к остановке и пропускайте
троллейбусы, пока не увидите такси. Садитесь и называйте любой адрес, я
вас догоню. Только такси берите не сразу, минут пять надо постоять на
остановке, ясно?
Через десять минут такси, в которое я сел, обогнала серая "Волга",
легко прижала к обочине, Костенко сделал мне знак, мол, быстро, я дал
таксисту рубль, хотя на счетчике набило всего тридцать две копейки, и
перескочил в машину полковника.
Костенко молча протянул мне паспорт, который я оставил Ситникову "в
залог", и обратился к тому человеку, что сидел рядом с шофером:
- Ну-ка, покажите.
Тот обернулся, показал мне фото: на троллейбусной остановке из-за
моей спины - прямо в камеру "полароида" - смотрели два крепко сбитых
парня.
- Раньше не встречались? - поинтересовался Костенко.
Сначала я ответил:
- Нет.
Потом присмотрелся и ахнул: это были именно те парни, что заказывали
себе "наполеоны" в кафе, где мы с Лисафет дожидались Гиви Квициния.
- Знаю обоих, - ответил я. - Точнее, не знаю, но видел их при весьма
занятных обстоятельствах.
- В Чертаново, - коротко бросил Костенко шоферу.
- Зачем?! - удивился я. - Надо же в клинику Склифосовского!
- Шейбеко заберем.
Достав из деревянного ящика телефонную трубку, Костенко набрал номер,
попросил Романа Натановича, поинтересовался, где матушка, Анна Ивановна,
давно ли уехала, потом, когда трубку взял Шейбеко, помягчел лицом:
- Рома, я за тобой... Нет, пока без наручников... Да... Штык... Ах,
знаешь? А за тобой прислали машину? Дольше прождешь. Я под светофоры за
пять минут приеду, спускайся.
...Когда Шейбеко сел в машину, я подумал, что эти седые, франтоватые,
благоухающие незнакомыми мне одеколонами люди должны говорить о том, что
пристало их возрасту, но полковник, усмехаясь чему-то, склонился к
доктору, заметив:
- Позавчера Мишаня Коршун выступил в "Будапеште". Отмечал рождение
внука. Конечно, не обошлось без процесса, был разбор, он же старый мастер
толковищ... Батон запивал каждый рок-н-ролл валокордином, но был
неумолим... Мне, знаешь, было чуток страшно: прошло тридцать пять лет, а я
не чувствую, чтобы они изменились хоть в малости. За Левона, конечно,
пили... Игоря помнишь?
- Блондина?
- Да.
- Получил генерала.
- Что ты говоришь! Но он же был автодорожником.
- Так он и есть автодорожник, доктор наук и генерал.
- Может, хоть что-то с нашими дорогами изменится. Позор, а не дороги,
зря наших туристов в Европу пускают, насмотрятся порядка, начнут бранить
власть.
Костенко вздохнул:
- Задушим... Наденем наручники - и в Соловки...
- Лариса была?
- До сих пор тоскуешь по ней?
- Но коммент, полковник...
- Она разошлась с Кирилловым.
- Знаю.
- Несчастная девка... Смешно. "Девке" сорок девять лет... Нет,
положительно, мы нестареющее поколение.
- Как можно стареть нашему поколению, если мы были лишены детства и
юности? Сразу стали взрослыми.
Костенко покачал головой:
- Мишаня уже на пенсии, за вредность им начинают отстегивать в
пятьдесят пять, так он, знаешь ли, взял за полтысячи патент, калымит на
"жигуленке", обещает через год позвать за город - "куплю дачу", счастлив -
рот до ушей... А Батона до сих пор мучают с патентом на домашний пансион -
у него же трехкомнатный кооператив, одну комнату готов сдавать - с
семейными обедами; так нет же, не дают: "тащить и не пущать", демократия
имени "нет"...
- Не можешь позвонить в исполком?
- Конечно, не могу... Почему полковник угрозыска просит за
"проклятого частника"? Не иначе как получил взятку... В таких вопросах
понятие "дружба" исключается нашими контролирующими бдунами. Никак не
возьму в толк, откуда в наших людях такая трясучая ненависть к тому, что
облегчает им жизнь сервисом? И слово-то какое паскудное изобрели -
"частник"? Все жители Советского Союза - с точки зрения формальной логики
- частники.
Я не выдержал:
- То есть, как это?
- Очень просто, - ответил Костенко, удосужившись наконец представить
меня доктору: - Это репортер Варравин.
- Тот самый?
- Видимо, - ответил Костенко.
- Это вы о чем говорите? - снова озлился я. - О комоде или чайном
сервизе?
- Мы говорим о вас, - ответил Шейбеко. - Я разыскал вас по просьбе
Штыка.
- Так я закончу? - продолжал Костенко, мельком глянув на часы.
Он дает Шейбеко время на расслабление, понял я; очень важно суметь
расслабиться перед работой; нет, положительно, этот Костенко знает свое
дело, крутой мужик... Хотя к нему более приложимо - судя по тому, как он
говорил с доктором, - "парень".
- Мне интересна ваша точка зрения, - сказал я. - Она имеет прямое
отношение к делу Горенкова... Кстати, вспомнил! Тот, квадратный - ну,
которые следили за мной, - все время шаркает ногами, сидя за столом...
Словно бы у него недержание...
- А может, он страстный? - возразил Костенко. - А за деталь -
спасибо, это для меня важно... Что же касается частника... Вот вы,
например, частник? Можете не отвечать, я про себя скажу: частник - у меня
есть "Жигули" и полдачи во Внуково. "Борцы с нетрудовыми доходами" достали
из меня пару литров крови, требуя квитанции на каждый гвоздь и рулон
рубероида. А я дальновидный, заранее ждал доноса - все бумажки хранил
подшитыми... Нет бы этой комиссии заняться грязью в подъездах,
незавершенками, очередями - ан не хотят! Там работать надо, а здесь
схарчил ближнего - и кайф. Кстати, я даже знаю, кто на меня
сигнализировал... Подполковник Сивкин, - пояснил Костенко доктору. -
Помнишь, он со мной приезжал в морг, когда зарезали Маркова?
Шейбеко кивнул; Костенко продолжил, снова мельком глянув на часы:
- И знаете, почему именно он стучал? Потому что пил втемную... Под
одеялом. Он все пропивал, а я откладывал деньги в течение десяти лет. С
каждой зарплаты. И в отпуск не ездил... Я вообще очень хороший человек, -
заключил он. - Благодаря этому высший разум удерживает меня от неразумных
поступков...
- Меня тоже, - ответил я. - Именно поэтому я еще не собрал ни на
машину, ни на половину дачи. Значит, я - не частник.
- А шкаф у вас есть? - Костенко посмотрел на меня в упор. - Койка?
Чья это собственность? Ваша? Давайте же заменим слово "частник" на
"личник"! Ни Маркс, ни община не возражали против личной собственности.
Шофер резко затормозил возле Склифосовского; лицо Костенко мгновенно
изменилось, сделалось жестким, собранным:
- Ромка, спасай художника!
Через три часа белый Штык медленно поднял глаза с фотографии двух
молодцов, показанной ему Костенко, и чуть заметно кивнул.
Через двадцать минут мы приехали с Костенко в научно-технический
отдел, там что-то сделали с конвертом, потом с письмом Русанова, а уже
после Костенко протянул мне ксерокопию.
Письмо было коротким:
"Дорогой Валера! После нашего давешнего разговора о том, какой должна
быть роспись зданий в Загряжске, я пришел к определенному выводу: только
традиционный рисунок, никаких уходов в "новации". Хватит, ей-богу! Ваши
слова про то, что такого рода живопись должна будить мысль, быть броской,
заметной, меня несколько огорчили. Откуда у Вас, крестьянского мужика,
такая страсть к внешним эффектам?! Как Вы, крестьянский сын, миритесь с
ч у ж и м?!
Берегите в себе исконно национальное, только в этом спасение нашего
духа, который не принимал и никогда не примет чужеземных влияний..."
Костенко пожал плечами:
- Или Белинский не славянин, или Гегель белорус - одно из двух...
Почему запад может заимствовать у нас Чайковского и Блока, а нам заказано
брать то, что интересно у Флобера, Хемингуэя или Крамера?
"Я очень прошу вас сделать эскиз для Загряжска в истинно традиционном
духе, не бойтесь куполов и тревожного предзакатного неба, в котором
затаено предостережение чуждым силам, только и думающим, как бы источить
изнутри и разнокровить нас. Поверьте, мною движет долг патриота, хватит, и
так нас достаточно унижают"...
- Кто может унизить великую нацию? - удивился Костенко. - Мазохизм
какой-то! Совершенное отсутствие чувства гордости за свой народ,
плакальщик...
"Национальный мотив для Загряжска мне важен еще и потому, что там,
среди строителей, объявился наш противник, а к разговору с ним надо быть
подготовленным. Око за око, зуб за зуб".
- Вот оно, - сказал я. - Вот почему они охотились за Штыком, вот
почему им так нужно это письмо...
- Поезжайте домой, я заеду к нашему парню, который остался караулить
мастерскую, - задумчиво сказал Костенко, снял трубку телефона, попросил
укрепить "ноль - двадцать второго", но сделать этого не успели, ибо через
минуту пришло сообщение, что в мастерской Штыка задержаны два неизвестных.
Ими оказались те, что пасли меня, Лизу и Гиви.
После того как я формально опознал их, Костенко сказал:
- Все, теперь начинается работа. Перезвонимся завтра к вечеру. Меня
интересуют их пальцы; во дворе дома Штыка мы нашли обломок водопроводной
трубы со следами крови, есть отпечатки...
Однако перезвониться нам пришлось этой же ночью: открыв свой
письменный стол, чтобы классифицировать все собранные материалы для
Костенко - этому парню можно доверять, - я увидел незнакомую мне записную
книжку; сначала я не обратил на нее внимания; открыв первую страничку,
обмер. Я позвонил Костенко, кляня себя за то, что не спросил его домашний
номер.
Он тем не менее трубку снял сразу же.
- Слушайте, полковник, - сказал я, - приезжайте ко мне, а? Дело в
том, что в моем столе лежит записная книжка Штыка с несколькими вырванными
страницами...
- Вы ее как следует осмотрели? - рассеянно поинтересовался Костенко.
Я отодвинул от себя книжку, поняв, что пальцев моих на ней
предостаточно.
- Было, - признался я. - Идиот.
- Самокритика угодна нынешнему этапу развития общества, - хмыкнул
Костенко. - Сейчас буду.
- А чего ж адрес не спрашиваете?
- Знаете что, не играйте, бога ради, в частного детектива, ладно?
Прекрасно же понимаете, что ваш адрес мне стал известен в ту же минуту,
как только я узнал, что ваше имя произнес Штык.
XXIV Иван Варравин и Всеволод Костенко
_____________________________________________________________________
- Когда это вы успели побриться? - спросил я, пропуская Костенко в
квартиру. - Судя по всему, домой не ездили.
- Бритву держу на службе, жужукает, профилактика нервной системы.
Следом за ним - я чуть было не толкнул человека дверью - вошел
давешний громадина, что взял в засаде у Штыка взломщиков.
- Товарища зовут Миша, - пояснил Костенко. - Он посмотрит вашу дверь,
поищет чужие окурочки, не святой же дух занес сюда эту записную книжку...
Должны быть пальцы...
Окурков не было; дверь не вскрывали, и я вдруг с ужасом понял, что
лишь один человек мог войти сюда, кроме меня, отпереть ящик стола и
положить туда книжку Штыка. Этим человеком была моя жена, Оля.
...Когда верзила уехал в управление, чтобы продолжить работу с двумя
задержанными, а Костенко вызвал бригаду "науки", чтобы искать отпечатки
пальцев, я отправился делать чай и яичницу: полковник признался, что
смертельно голоден.
- Не помешаю? - спросил Костенко, протиснувшись следом за мной в
пятиметровую кухоньку, - я терпеть не могу, когда мне смотрят в спину.
- Глядите себе, я на это не реагирую.
- Устали?
- Видимо... Но - не чувствую, напряжение держит... Сейчас сделаю
глазунью и расскажу вам всю историю... Покажу мои записи, копии
документов, беседы, наброски репортажа, - дело еще только
разворачивается...
Я снял сковородку с конфорки, переложил глазунью на большую тарелку и
повернулся к полковнику, приглашая его в комнату.
- Давайте здесь, - сказал он. - Обожаю кухни.
- Уместитесь на табуретке?
- Думаете, у меня дома на кухне кресла стоят? Ну, договаривайте.
- Я бы только просил вас выполнить то, о чем попрошу...
- Для этого надо знать, что намерены просить.
- Ваши научные эксперты, полагаю, найдут здесь отпечатки пальцев моей
жены.
- И у меня б дома тоже нашли, не мудрено.
- Погодите...
- Я слушаю, слушаю...
- Дело в том, что жена ждет ребенка, живет у матери. У меня ее не
было последние четыре месяца... Но сегодня, возможно...
Костенко прервал меня:
- Ну, и что я должен сделать, если мы обнаружим здесь ее пальцы?
- Ничего. Забыть об этом. Не включать в протокол.
- То есть? - Костенко удивился. - Я что-то не очень понимаю
конструкцию вашего размышления...
- Правильно, - согласился я. - Не поймете до тех пор, пока я не
расскажу вам всю историю...
И я рассказал о том, как получил письмо Каримова, - не я, конечно, а
редакция; рассказал о Горенкове, Кузинцове, Чурине, Русанове, Штыке - обо
всем, словом, что произошло в последние дни...
Реакция Костенко оказалась странной; напрягшись, он подался ко мне:
- Опишите-ка мне Чурина, а? Как мы говорим, дайте словесный портрет.
- Я его не видел. Только фотографии...
- Неважно. Он блондин?
- Скорее русый. Очень крупный...
- Очень крупный, говорите? - Костенко перешел к чаю. - Занятно... На
подбородке вмятинка есть?
- Да. А в чем дело?
- К сожалению, не могу вам ответить, Иван Игоревич... Речь идет о
служебной тайне... На данном этапе, во всяком случае. Но я не совсем понял
про вашу благоверную. Договаривайте... Когда нет одного звена, вся цепь
рушится.
...Полчаса назад, как только я вошел в квартиру, позвонила Лиза;
говорила быстро из автомата:
- Я с Гиви! Куда ты запропастился? На собрании все будет в порядке!
Не волнуйся! Все выступят за тебя. Я - первая, чтобы снять гниль... Сейчас
мы около Тамары... Сначала к ней приехал Русанов, а потом Оля с ее мамой.
Видимо, с мамой, я так подумала... Высокая дама, седая, красивая, с очень
большими глазами...
Это была Глафира Анатольевна, сомнений быть не могло.
- Лиза, - как можно спокойнее сказал я, - сейчас же иди к Гиви... Не
будь одна ни секунды, возможно, за вами смотрят.
Она рассмеялась:
- Дорогой товарищ Шерлок Холмс, о чем ты?!
- Пожалуйста, сделай то, что я тебе говорю. И скажи Гиви, что те два
парня, что сидели в кафе - помнишь, они вошли следом за ним, такие
квадратные, - арестованы...
- Какие парни?!
- Они сели возле двери, один еще постоянно шаркал ногами...
Лиза вздохнула:
- Не смотрела я ни на каких парней! Я всегда на тебя смотрю... Ой,
погоди, тут три человека ждут очереди, позже перезвоню...
- Лиза! - закричал я, но она положила трубку.
Выслушав меня, Костенко сокрушенно покачал головой, позвонил в
управление; сказал, чтобы срочно получили фото замминистра Чурина, потом,
назвав адрес Тамары, попросил немедля отправить туда группу...
- Вообще-то вы зря обо всем этом не рассказали с самого начала...
- Тогда я не имел бы права выступить с моей публикацией. В действие
вступит бюрократическая машина...
- Имеет место быть, - согласился Костенко. - С одной стороны... А с
другой - я волнуюсь за ваших друзей. Мужество - хорошо, безрассудство -
преступно... Кстати, вы - цепко-наблюдательный человек: один из
арестованных, Антипкин, действительно постоянно шаркает ногами, словно
боится описаться... Выдержкой вы тоже не обделены, - я бы сразу сказал о
звонке вашей приятельницы, возможно, и она ходит по лезвию бритвы...
Значит, полагаете, благоверная принесла сюда записную книжку Штыка и
сунула ее в ваш письменный стол?
- Никто другой этого сделать не мог. Или я, или она.
- А какой ей навар? Или - чары злодейки Тамары?
- Вы верите в гипноз, магию и прочее?
- Верю. Но с определенного рода допусками. Можно, я задам вам вопрос?
Только без обид, по-мужски?
- Если этот вопрос тактичен...
- Любой вопрос тактичен, если предполагает возможность ответа. Вопрос
и право на ответ - визитная карточка демократии.
Все-таки у нас дурацкое воспитание: всех и каждого мы норовим
встретить по одежке... С юности - и не потому что жили мы туго - я не верю
надушенным седоголовым красавцам в шелково-переливных костюмах... В
сороковых, говорят, такого рода людей обзывали "плесенью", "стилягами"
(дико, ведь "человек - это стиль"?!), потом в пятидесятых Никита
Сергеевич, добрый человек, проповедовал "косоворотку", а уж после началась
пора галстуков, жилеток, крахмальных сорочек, переливных костюмов, пора
болтовни и безвременья... Этот полковник забивает гвоздь по шляпку, точен
в формулировках, атакующ и честен...
- Спрашивайте, - сказал я.
- Меня интересует вот что... Вы с Олей подходили друг другу? Она
по-настоящему чувствовала вас? Вы - ее?
- Я ее... Я любил... Даже не знаю, как сказать - в прошлом или
настоящем... Мне было с ней очень хорошо...
- А ей? Я не зря спрашиваю... И дело не в том, сильный вы мужчина или
слабый; просто существует такой термин, как "сексуальная совпадаемость"...
И она обязана быть двухсторонней. Я спрашиваю не из пустого любопытства -
оно, вы правы, было бы верхом бестактности... По нашим данным, к
чародейкам идут женщины, обделенные... нежностью... Я не говорю ни о беде
с пьяницами мужьями, ни о скандалах из-за того, что молодые живут в одной
комнате со стариками, - это не ваш случай... Я размышляю именно о
чувственности... О том, что принадлежит только вам двоим... Знали б
проблему - могли дать научную рекомендацию: "Вы друг другу не подходите,
лучше расходитесь, пока нет детей, потом будет сложнее, да еще искалечите
жизнь ребенка..." Перетерпится - слюбится!.. Мура собачья, хватит терпеть
попусту! Тем более в любви... А вопрос совпадаемости биополей? Раньше мы
это понятие гоняли: "Этого не может быть, потому что не может быть
никогда"... А теперь уперлись лбом в проблему и снова поняли: опоздали в
теории, отстали лет на тридцать и айда погонять... Наука - не конь, из-под
плетки работать не может.
- Я допускаю другую возможность... Хотя не отвожу те две, о которых
вы сказали... Оля... Моя жена... Она очень скрытный человек... Может быть,
я чего-то не понимал, а спросить в лоб мы не умеем, россияне не американцы
- те все называют открыто, без околичностей... Но мне кажется, что Тамара
подбиралась через Олю к ее матушке...
- Почему?
- Это тоже - вне дела, только для размышления, ладно? Тогда -
расскажу.
- Я боюсь ответить утвердительно...
- Почему?
- Потому что в деле, которое начинает вырисовываться, нельзя ничего
отводить в сторону... Я буду обязан встретиться с вашей тещей... И с женой
тоже - если здесь обнаружат ее пальцы... Я понимаю, женщина ждет ребенка,
жизнь на сломе, понимаю - жестоко; а если с этим связана трагедия Штыка?
Поэтому, думаю, и о теще надо подробнее сказать...
- Я всегда брезговал стукачами, полковник... Я не намерен изменять
своей позиции...
- Вы мне симпатичны, Иван Игоревич, но не надо ездить по травке на
коньках... Вы же прекрасно понимаете, что я, увидав вас в мастерской
Штыка, обязан понять до конца, отчего вы там объявились... За вас говорит
показание Шейбеко: художник, мол, вас истребовал, как только открыл глаза.
Это в вашу пользу. Вы вели свое расс
...Закладка в соц.сетях
