Жанр: Детектив
Репортер
...арод в Москву пишет, - я виноват не в меньшей мере, чем первый
секретарь... У всех было на слуху, что он в спецбольнице себе особый
подъезд построил, дочь его на служебной "Волге" в школу возят, а мы что?!
Молчали! А скажи вовремя? Неужели бы не прислушался к нам Николай
Васильевич? Теперь для собственной совести удобно говорить - "нет". А для
пользы общего дела лучше спросить самих себя: "Отчего молчали?!"
Потом выступил директор совхоза Борисенко:
- Соглашаясь на девяносто девять процентов с Архипушкиным, я все же
хочу рассказать один эпизод... Когда агропром стал жать меня, чтоб я во
имя плана сдал зерно и мясо государству - "Не подводи республику,
Борисенко", - я ответил, что подведу республику в том случае, если
молодежь разуверится в перестройке, в праве совхоза реализовывать продукты
на месте, когда рассчитались с государством. А мне: "Не надо демагогии". Я
- ни в какую. Тогда меня вызывает Николай Васильевич: "Товарищ Борисенко,
давайте все-таки сначала думать об общем деле, а потом о своем
узковедомственном интересе". Я возразил - есть что на это возразить. Он и
так и эдак, мягко, без нажима вроде бы, но ведь не дядя с тобой говорит, а
первый секретарь... Тогда в конце беседы он советует: "Приведи в порядок
дела, комиссия к тебе едет, они, знаешь, глазастые, не осрамись. Защищать
- если виноват - не будем, теперь демократия..." Ну, и началась пытка... Я
в Совмин, к Каримову. Тот душегубов контролеров - они до проверок алчные,
только б что найти, - урезонил, поддержал меня, но ведь вы знаете, чем это
кончилось для Каримова...
Выступил главный режиссер театра, тот вообще не оставил на первом
камня на камне: "Управлению культуры спектакль сдай, райкому сдай, горкому
- тоже, каждый кидает замечания, будто Станиславский: "Это убрать, это
переделать, а это смягчить..." Как острая проблема, так сразу же
спасительное: "Не надо, к чему будить страсти?" А мы, художники, живем,
чтобы будить страсти, это наше призвание! А над всей этой пирамидой
растерянных, но не потерявших еще власти перестраховщиков высится Николай
Васильевич: "Пока я избран первым секретарем и народ верит мне - фокусов
на сцене не потерплю!"
Один за другим на трибуну поднялись двенадцать человек; потом Игнатов
зачитал предложение группы членов пленума: освободить Николая Васильевича
Карпулина, рекомендовать на место первого меня, Каримова.
По положению я еще продолжал сидеть за столом президиума, хотя в
начале работы пленума ощущал себя в полном одиночестве; сосед, секретарь
по пропаганде, даже локоть со стола убрал, чтобы ненароком не коснуться
моей руки. Я обернулся к соседу справа, ректору университета Шарипову; тот
растерянно улыбнулся и начал сосредоточенно покашливать, закрывая лицо,
как мусульманская девушка.
Еще больше я удивился тому, что в зале, после того как зачитали мою
фамилию, раздались аплодисменты.
...Я всегда анализирующе наблюдал овации из-за столов всякого рода
президиумов. Это полезная школа, потому что учит - если, конечно, хочешь
учиться - пониманию настроения людей, причем не того, которого бы тебе
хотелось, а истинного. По тому, как зал реагирует, где слушатели начинают
сонно, по-птичьи жмурить глаза - вот-вот впадут в дрему, где машинально
пишут что-то в форменных блокнотиках, где переговариваются во время
доклада, в каких местах аплодируют (подсадных хлопальщиков, особенно
"орлят-комсомолят", определить легко), можно понять ситуацию в районе или
городе. Тут бы и ломать приготовленную заранее речь, сделанную на
основании сводок, тут бы и выступать без бумажки, а по правде, да разве
легко переломать привычки?!
Я видел сейчас: кто аплодировал, кто едва прикасался ладошкой к
ладошке, и меня это радовало, ибо в моем мозгу безотчетно включился
компьютер, и я просчитал еще раз, кто мои враги, а с кем можно варить
кашу.
Я вышел на трибуну и вдруг почувствовал, как у меня ослабли ноги.
- Товарищи, благодарю за столь высокое доверие, но, боюсь, я не
вправе согласиться на выдвижение моей кандидатуры... Членам пленума
известно, что я попросился в отставку, поскольку я хотел продолжать борьбу
за товарища Горенкова, находящегося в колонии...
Из зала спросили:
- А почему нельзя было бороться, оставаясь на своем посту?
- Потому, - ответил я, - что большинство членов бюро посчитали мою
позицию догматической, компрометирующей престиж автономной республики...
Более того, мне было указано на безответственное поведение...
- И вы с этим согласились?! Почему не опротестовали? Не обратились в
ЦК?
- Потому что постоянно обращаться в ЦК - это форма дезертирства. У ЦК
не останется времени на работу, которую пристало вести штабу партии. Я тем
не менее обратился в центральную прессу, когда местная отказала мне в
праве на публикацию открытого письма...
Поднялся Игнатов:
- Товарищи, я уполномочен сообщить, что Верховный Совет России,
прокуратура и республиканский суд занимались письмом товарища Каримова.
Расследование, проведенное в Москве, было затем отправлено нам, потому
еще, что в ряде писем трудящихся из Загряжска говорилось о Каримове как об
образцовом руководителе. Мы согласились с мнением Верховного Совета и
правительства России отказать товарищу Каримову в его ходатайстве об
отставке. Это, так сказать, в порядке справки, таким образом, формальных
оснований для самоотвода нет.
У меня перехватило горло, потому что мои товарищи по работе хлопали
так, словно я Аркадий Райкин, честное слово...
Чтобы выиграть время, успокоиться и собраться, пришлось отхлебнуть
чая (раньше докладчикам подавали минеральную воду, но первый утвердил чай,
так было в Москве, на заседаниях сессий, ему это очень нравилось); при
этом я более всего опасался, что в зале заметят, как у меня дрожит рука, -
вот ведь неистребимое мусульманство! Старый дурак, разве мои друзья не
понимают, что это вполне понятное и оправданное волнение?!
- Товарищи, в таком случае мне придется поделиться своими
сомнениями... Суть их сводится к тому, смогу ли я выполнять ту работу, на
которую вы меня выдвигаете?
- Сможешь, - закричали в зале. - Сможете! Верим!
- Спасибо... Тем не менее давайте порассуждаем вместе, чтоб
трудящиеся потом не цитировали Крылова: "Как ни садитесь, все в музыканты
не годитесь..." Допустим, вы выбираете меня... А как быть с нашим вторым
секретарем? С товарищем Ниязмухамедовым? Я трижды приводил ему факты
полнейшей невиновности Горенкова, доказывал, что талантливому руководителю
мстят за то именно, что он каждым своим шагом следовал букве и духу
перестройки... Но ведь товарищ Ниязмухамедов отмахивался от совершенно
бесспорных свидетельств. Почему? Более того, он звонил в ОБХСС и
прокуратуру с просьбой еще раз проанализировать мои отношения с
Горенковым, не завязан ли я в коррупции... Прямо так и подсказывал, куда
копать... И мне придется работать с ним в одной упряжке? Следовательно,
мое избрание должно означать одновременный уход товарища Ниязмухамедова с
партийной работы, иначе дело с мертвой точки не сдвинется... Или взять
заместителя республиканского прокурора товарища Рабиновича... И он
отворачивался от правды, и он не разрешал переследствие по дутому
обвинению честного коммуниста... Более того, он уже начал организовывать
дело, подбирая против меня свидетельства... Вы скажете - он не член
пленума. Верно. Но ведь его шеф, прокурор республики, - кандидат в члены
бюро... И вы хотите, чтобы я наладил дружную работу - вместе с ними?
А контролирующие организации? Они выродились в некие "всезапрещающие
дружины"! Они руководствуются не здравым смыслом, а желанием хорошо
поработать - то есть, непременно схарчить кого-нибудь из руководителей! У
них, мне кажется, есть план на инфаркты! План на то, чтобы уничтожить
самых талантливых и смелых! Я счастлив, что работал вместе с нашим
министром юстиции Никифоровым... Он, Иван Фомич, был первым, кто вошел с
запиской о необходимости немедленной корректировки законов, отмены сотен
идиотских запретов тридцатых и сороковых годов, которые мешают творчеству
масс... Никогда не забуду его слова о наших многочисленных постановлениях:
"Не надо лепить сараюшки к красивому дому, испортим впечатление"... И еще:
"Когда Петр Великий разуверился в том, что белокаменная поддержит его
реформы, он начал с чистого листа - построил Санкт-Петербург". К
сожалению, всеми нами уважаемого Ивана Фомича Никифорова переместили в
арбитраж... И еще дали выговор за национализм, выразившийся в том, что он
не был согласен - как интернационалист и русский патриот - с помпезными
празднованиями "добровольных" воссоединении татар и дагестанцев с
Россией... Все же знают, что Иван Грозный штурмом взял Казань, какая тут
добровольность? Каждый читал "Хаджи-Мурата", историю борьбы горцев против
русского имперского владычества... Не надо равнять Россию, бывшую "тюрьмой
народов", с братством нашего социалистического Союза республик, которым
великий русский народ дал свободу и будущее!
А взять наше телевидение! Московские передачи смотришь как какие-то
иностранные, честное слово! Мы со скрежетом зубовным решились
покритиковать на своем голубом экране завал с торговлей, но уравновесили
печально знакомым: "А предприимчивый частник с кооператором не дремлет!"
Товарищи мои дорогие, нельзя же так1 При чем здесь частник?! Вопрос надо
иначе ставить: почему мы дрыхнем?! Почему пустуют все ярмарочные избушки?!
Почему туда выбрасывают огурцы и кабачки только в дни - стыдно сказать -
революционных праздников?! Наша беда - наша, а не кооператора - в том, что
он цену меняет сам, оперативно, на дню два раза, а государственная и
колхозная торговля получают расценки свыше - на сезон! Мы совершенно не
умеем хозяйствовать! Это мы, именно мы, виноваты во всех наших завалах!
Спасибо кооператору и частнику, без него мы бы давно оказались на грани
социального кризиса! Не мы, а именно частник сегодня лучше нас борется за
социализм, поставляя народу продукты! А мы поставляем слова! Обещания!
Посулы! Кооператор и частник свободен в поступке. Пока что свободен... А
наш хозяйственный руководитель живет в кандалах! Вот в чем корень вопроса.
Обязывай мы строительные и торгующие организации, не обязывай, воз не
сдвинется, пока руководитель и рабочий коллектив не получат свободы! Как
можно - в условиях экономического беззакония - готовить боевую смену?!
Фикция это! Самообман! Итак, работать можно только с союзниками! Не
бойтесь врагов, в худшем случае они могут убить вас, не бойтесь друзей, в
худшем случае они могут предать вас, бойтесь равнодушных: с их молчаливого
согласия совершается и убийство и предательство!
И, перекрывая аплодисменты, я прокричал:
- Это не мои слова, а Бруно Ясенского, написанные им в тридцать
седьмом году, незадолго перед расстрелом!
Закончил я осипшим от волнения голосом:
- Сейчас процесс перестройки подгоняют ЦК, пресса, телевидение, но мы
до сих пор не имеем надежного юридического и экономического обоснования,
которое бы двигало обновление самостоятельно, без постоянного понукания,
ко всеобщей выгоде! За бесперебойную продажу овощей в Москве ратует
программа "Сельский час", а ну - надоест им?! Устанут?! Изверятся?! Что
тогда? Хозяйственный организм, как и человеческий, силен лишь в том
случае, если он свободен! Французская буржуазная революция состоялась
потому, что сапожникам и ткачам абсолютизм не давал работать так, как они
считали нужным! Мы не изжили в себе - в каждом из нас -
абсолютистско-рабскую психологию! Благими пожеланиями это не исправишь.
Только законом! Что у нас и сегодня может сделать самородок типа Туполева,
Эдисона, Кюри? Да ничего! Ни-че-го! Нужна наша санкция! А дать такую
санкцию мы вправе лишь после бесчисленных согласований с бюрократическим,
малокомпетентным аппаратом! Почему мы должны санкционировать каждое новое
предложение, любую новую мысль?! Когда научимся верить талантам?!
Представьте себе, что бы произошло, если б каждую свою книгу и оперу
Мусоргский, Чайковский, Толстой и Горький согласовывали и утверждали?!
Почему мы ждем изобилия и решения Продовольственной программы, когда
директор совхоза не может ступить ни шага без наших санкций?! Почему мы
ждем рывка в технике, если завод или институт не вправе начать новое дело
без решения бюро?! А у нас в республике их сорок девять! А согласовывать
каждый вопрос надо полгода! И это - путь прогресса?!
- Какой выход? - крикнули из зала.
- Очень простой: заказчик - банк - потребитель - вот вам треугольник,
базирующийся на принципе кооперирования, которое сулит трудящимся выгоду -
реальную, осязаемую, влияющую на бюджет семьи. Я подсчитал: алкоголиками у
нас становятся те, кто зарабатывает не более ста пятидесяти в месяц; нет
смысла беречь такие деньги - что на них купишь?! А трудящиеся, которые
получают более трехсот рублей, - не пьют! А те, кто взял семейный подряд и
зарабатывают по пятьсот рублей, - не пьют! Алкоголизм - болезнь
социальная, проистекающая от безверия и отчаяния! И повинны в этой болезни
мы, руководители! С нас и спрос! Сможем раскрепостить людей - по закону,
поправкой к Конституции, повышением роли юристов, адвокатов, нотариусов,
защищающих таланты от недреманной бюрократии, - победим. Нет - перестройку
провалим, врагов у нее предостаточно... Поэтому я предлагаю созвать
внеочередную сессию Верховного Совета нашей автономной республики и
отменить на ней все насильственно сдерживающие перестройку правовые нормы
прошлых лет... Если вы меня поддержите по этим позициям, сниму самоотвод.
Если нет - мое избрание будет очередной перетасовкой колоды, положение не
изменится!
...Выступление первого было достаточно мужественным: "Что ж,
попробуйте по-вашему, может быть, я устарел, однако не хотелось бы, чтобы
горячая, хоть и заинтересованная азартность крушила все сложившиеся нормы,
рискованно".
Ниязмухамедов довольно жалко оправдывался, ссылаясь на мнение Москвы,
клялся научиться новому мышлению; первый несколько презрительно заметил:
"Смелости не учатся"; завагитпром Мызиков возразил: "А что, космонавты
рождаются героями? Отмечены тавром элитарности?"
Пленум закончился в одиннадцать вечера; мы с Игнатовым зашли в мой
кабинет, и прежде чем сели за стол, я написал записку секретарю Нине
Григорьевне: "Пожалуйста, завтра соедините меня в девять по Москве с тов.
Варравиным".
XXIX Я, Василий Горенков
_____________________________________________________________________
В Загряжск из колонии меня привезли на "Волге".
За всю дорогу шофер не произнес ни единого слова. Когда я спросил,
где он работает, сухо отрезал:
- На базе.
Только когда мы попали в мой микрорайон (два дома, что я начинал
полтора года назад, так и стоят недостроенные, рабочих на площадке нет),
он сказал:
- Мне дали адрес: Весенняя, три; это правильно?
- Да.
Я вышел из этой ухоженной тридцать первой "Волги" возле магазина; мне
казалось совестным въезжать во двор; какая-то была во всем этом
противоестественность: утром - зэк, а днем раскатывает на обкомовской
машине; сразу по всем подъездам пойдет шорох: зачем? И так ощущение такое,
что по-прежнему вымазан в дерьме, не помылся, зато надел новый костюм.
Галя Прохорова - кажется, из восьмой бригады отделочников, - встретив
меня, взбросила руки к щекам, замерла, потом шагнула назад, оттого что
поначалу хотела броситься ко мне (я ощутил ее порыв), но не бросилась,
прошмыгнула мимо.
А чего ты ждал, спросил я себя. Думал, с флагами выйдут встречать?
Всегда не прав тот, кто упал.
Возле своей квартиры я остановился, чтобы пришло в порядок сердце и
не тряслись руки, - дети все замечают. Надо войти домой так, чтобы загодя
погасить эмоции. Зачем лишний раз рвать им сердца? Маленькие все понимают,
порою значительно острее нас...
Я нажал на кнопку звонка и сразу понял, что он не работает: филенка у
нас соответствующая, все слышно, что происходит в квартире, раздолье для
доносчиков: пиши - не хочу! Я подождал немного; тихо у меня в квартире...
Точнее, в квартире бывшей жены, я ж выписан, мы разведены, а еще верней,
меня развели... Я постучал три раза - как раньше. Никто не ответил.
Постучал громче - злоба во мне поднялась, темная злоба и страх; сразу
услышал старческие шаркающие шаги: в лагере очень обостряются слух и
обоняние, я поэтому сразу понял, что идет старуха. Может, Зина вызвала
мать, подумал я. Сама на работе, а бабушка с детьми помогает... Право
переписки я получил только в колонии, в тюрьме я был отрезан от известий
из дома, именно там следователь дал мне Зинино прошение о разводе. Кстати,
с двумя ошибками; странно, грамотный человек, отчего? Отправил два письма,
ответа от нее не пришло; получил только открытку от обойщика Деревянкина,
писал, что их бригада в суд не верит, они на моей стороне. Не помню его...
За долгие тюремные дни в памяти остаются лица самых близких, остальные
отходят на второй план, а потом и вовсе стираются.
- Кто? - спросил шамкающий женский голос.
Нет, это была не мама Тая.
- Зинаида Евгеньевна где? Шурик и Паша?
- Чего?!
- Да вы отворите дверь, - попросил я. - Пожалуйста... Я только
спрошу...
- А ты через дверь и спрашивай. Чего я, глухая, што ль?!
Я услышал, как открылась дверь за спиной. Там жил прораб Светелкин,
тихий, незаметный человек с уникальным глазомером: объем земляных работ,
который предстояло выработать, определял в минуту; странно, отчего
"глаз-ватерпас" у нас говорят про алкашей?
Обернувшись, я увидел в дверях женщину; жена прораба, подумал я;
жаль, что раньше не познакомился, нехорошо.
- Василий Пантелеевич, - стараясь скрыть изумление, сказала она,
вытирая руки о передник, - а вы...
- Да, отпустили...
- По здоровью?
Я успокоил ее, хотя мне казалось неудобным говорить об этом:
- Нет, приговор отменили... Меня реабилитировали...
- Это как? - не поняла женщина.
- Оправдали. Доказали, что я не был ни в чем виноват... Вы не
подскажете, где мои детишки? И что там, - я кивнул на свою квартиру, - за
бабка шамкает?
- Так это мать новых жильцов! Они Еремеевы, с Орла сюда подались...
- А где же Пашенька и Шурик?
- Вы ничего не знаете?
- Да откуда?!
- У меня не убрано... А то б зашли... - неуверенно предложила
женщина.
- Нет, нет, не хочу тревожить, спасибо... Мне б только узнать, где
дети...
- Так ведь Зинаида Евгеньевна уехала отсюда как месяц...
- Ее переселили?
- Нет. По обмену... В Курск... Она никому адреса не сказала... Уехала
в одночасье... Вещей-то собирать - всего один чемодан, все остальное
описали и вывезли... Может, все же зайдете? Я борщ варю...
- Что? Нет, нет, спасибо... Наверное, адрес я смогу достать в
обменном бюро? Там ведь не может не быть, правда?
- Да не узнавайте вы адрес, - вздохнула женщина. - Она ведь не одна
уехала... С новым мужем...
- А дети? - спросил я, ощущая нелепость моего вопроса.
Женщина, однако, поняла меня:
- Так ведь они маленькие! К любому мужчине тянутся: "папа" да "папа".
Ну что ж мы тут стоим, - она наконец превозмогла себя: - Заходите,
пожалуйста...
- Спасибо, мне еще надо успеть на работу, - ответил я; это была
правда, потому что начальник колонии, стараясь не смотреть мне в глаза,
попросил прежде всего съездить в трест: "Там приготовлена компенсация,
паспорт и путевка куда-то, вроде бы на море".
...В тресте я зашел в бухгалтерию. Из моих работников осталось только
трое - все остальные новые, смотрели на меня настороженно; Любочка,
Арнольд Иванович и Коля бросились ко мне, Любочка, обнимая меня, шептала
сквозь слезы: "Господи, какое счастье, вот счастье-то, господи!"
...Кассир - тоже новая женщина (кассира-то зачем было убирать?!) -
вручила мне пакет с деньгами, предложила пересчитать: тринадцать зарплат,
целый пакет денег, я столько и в руках никогда не держал.
- Вас просили зайти в партком, - сказала она сухо. - В восьмую
комнату.
Молодой мужчина в бежевом костюме поднялся мне навстречу, пожал руку
и начал говорить, как он рад тому, что правда наконец восторжествовала...
- Вы сами-то здесь давно? - спросил я.
- Да уж год, Василий Пантелеевич.
- Много народу, смотрю, поменялось.
- Не сказал бы... Костяк, сдается, сохранен... Но, конечно, новая
метла по-новому метет... Сейчас я позвоню, чтобы принесли ваши путевки...
Очень хороший санаторий, в Крыму...
- Мне путевки не нужны, спасибо... Путевка... Одна путевка...
- Читали газету о пленуме обкома?
- Читал.
Я ждал, что он пригласит меня к новому директору или хотя бы спросит,
чем я намерен заниматься. Он молчал, не зная, как себя вести, потом
вымученно поинтересовался:
- Отсюда поедете к Каримову?
- Он меня не приглашал... Чего ж навязываться...
- Как я слыхал, именно он отправил за вами машину.
- Да? Странно. Шофер мне не представился, спросил, куда завести, - и
все.
Я расписался за полученную путевку, уплатил членские взносы за все то
время, пока числился вне рядов, сказал, что зайду еще раз, когда получу
партбилет, - проставить штампики, чтобы все было погашено честь по чести,
и поехал в городское бюро обмена.
Раньше, до ареста, я бы попросил секретаря помочь навести пустячную
справку; сейчас это надо было делать самому. Я встал в очередь; приема у
инспектора ожидало человек тринадцать; очень много молодых, явно ушли с
производства.
А как же закон об индивидуальном труде, подумал я. Где посредники,
которые подготовят и проведут обмен, не нанося ущерба тем заводам и
трестам, где работают эти люди?
- На что меняетесь? - спросил я мужчину, стоявшего передо мной.
- Хочу податься в Норильск... Там быстрей на пенсию выходят.
- Сколько вам до пенсии?
- Если здесь, то девятнадцать, а там всего одиннадцать... А уж потом,
- мужчина улыбнулся осторожной, затаенной улыбкой, - жизнь начнется... На
юг уеду, огород заведу...
- А что, здесь жизни нет?
Мужчина оглядел меня с головы до ног, отметил, видно, что костюм на
мне болтается, пуговицы перешиты, вместо шнурков - веревочки в туфлях, и,
покачав головой, усмехнулся:
- Потолки больно низкие.
Я не сразу понял его. Мы вообще-то тяготеем к двусмысленным ответам,
оттого уточнил:
- Вы имеете в виду жилищное строительство? Или уровень заработной
платы?
- Я имею в виду жизнь, - ответил он.
- Это как?
- А так... Сами, что ль, не знаете? На все лимит и потолок. Хочешь
прыгнуть - а нельзя... Или - смысла нет... Спортсмен планку перемахнул -
ему золотая медаль. А в нашей жизни? Мы же не придурки - ставить мировые
рекорды в пустом помещении без зрителей... Медалей хотим... Золотых... А
не сатиновых вымпелов...
- Вы кто по профессии?
- Конструктор.
- Где работаете?
- Где надо, там и работаю, - на этот раз мужчина оборвал разговор,
демонстративно отвернувшись.
Откуда в нас эта невоспитанность, подумал я. Вспомнил, как военврач,
возвращавшийся со мною в поезде из Берлина - в отпуск, на Брянщину,
задумчиво говорил: "Знаете, у немецких друзей и порядок, и бананы с
миндалем в захудалых деревенских магазинчиках свободно продают, не говоря
уж о том, что там же семь сортов колбас и сарделек на кафельной стенке
висят и все люди друг к дружке предельно вежливы, я все же испытываю
умиление - даже слез сдержать не могу, - когда меня начинают отчитывать в
Бресте... Каждый, кому не лень, ругает: и носильщик, и таможенник, и
гардеробщик в ресторане, и официант... Они собачатся, а у меня в сердце
покой и счастье - свои.
Слова этого молодого военврача с лучистыми глазами, молодого еще,
сорока нет, запали мне и сердце. Когда мы прошли досмотр и встретились в
ресторане брестского вокзала, я присел к нему за столик: "Чем вы объясните
эту вашу умильность к тому, что наши так отчаянно собачатся?" Он посмотрел
на меня с некоторым удивлением, повторив: "Так ведь свои! От иностранного
языка устаешь! Да и потом, знаете, горько испытывать ощущение собственной
малости... У нас сестры в госпитале гроши получают, а купить есть что,
товары хорошие - и ковры, и отрезы, и обувь, особенно "Саламандра"... Ну и
наладились наши по воскресеньям обихаживать немецкие огороды за пятьдесят
марок в день. Субботу и воскресенье работают - вот и босоножки... У меня
сердце сжало, когда сестра милосердия поведала, что, мол, старик хозяин с
ней по-русски говорит, добрый дед, с нами воевал, в плену язык выучил...
Победители на побежденных вкалывают, разве не обидно?! С тех пор у меня
прямо как навязчивая идея - домой, скорее домой, там хоть такого быть не
может!"
...Кто ж это писал, что планета наша для веселья мало оборудована,
подумал я, наблюдая за тем, как безжизненно-медленно движется очередь на
прием к инспектору по обмену с иногородними. Кажется, Маяковский. Неужели
он весь мир имел в виду? Или писал про нас, горемык? Во время первой
зарубежной поездки в Чехословакию я даже сжимался, когда в магазинах,
автобусах, в отеле постоянно слышал вокруг себя неизменно ликующее:
"Просим вас", "Пожалуйста". Люди произносят это напористо, словно бы
агрессивно навязывают тебе вежливость и взаимную уважительность. Отчего же
мы - а ведь народ наш добр и отзывчив - так грубы и неотесанны?
...Инспектором оказалас
...Закладка в соц.сетях
