Жанр: Детектив
Репортер
...ральный район. На меня
посмотрели с некоторым недоумением, и я был вынужден обернуть свои слова в
шутку, что вызвало всеобщее облегчение. Но ведь будущие историки легко
вычислят, что районы, совхозы и заводы имени XXII съезда раньше назывались
именами Сталина, Молотова, Маленкова или Кагановича... Переименовали б
совхоз в "Дубравы", "Сосновый бор", "Тихое озеро" - вопросы б не
возникали, а так - оставляем после себя огромное поле для переосмысления,
с молодежью работать боимся, учебники истории по своей сути антиисторичны,
растет беспамятное поколение...
Кстати, после того как я открепился от обкомовской больницы, нам за
пять лет кое-как удалось переоборудовать клиники во всех районах, хотя для
этого пришлось прибегнуть к дипломатической игре: попросил нашего первого
секретаря провести решение, обязывающее меня курировать здравоохранение на
местах (без бумажки - таракашка, устного согласия недостаточно), и, с
развязанными руками, я начал атаковать тот же обком и Совмин республики (я
тогда был министром социального обеспечения), выбивая деньги, фонды,
дефицит. Именно тогда я и встретился с Горенковым. Мне сразу же
понравилась (хотя, честно говоря, поначалу я несколько испугался) его
резкая манера:
- Сколько у вас денег на строительство седьмой поликлиники?
Я ответил.
- Пробейте разрешение сэкономленные средства распределить между моими
рабочими и инженерами - тогда возьму объект в план и сдам раньше срока.
Я ответил, что такого рода постановка вопроса не сообразуется с
общепринятыми нормами нашей экономики.
Горенков только посмеялся: "В письме к своему заместителю Льву
Борисовичу Каменеву - это который из троцкистско-зиновьевской банды
диверсантов и шпионов - Ленин рекомендовал перевести на тантьему нашу
бюрократическую сволочь, а тантьема, как известно, процент со сделки.
Заметьте, я у вас этого не прошу, а ставлю вполне пробиваемые условия...
Я, знаете ли, из рабочей семьи, отец был виртуозом-токарем, Левша был, что
называется, так вот мне за русского рабочего обидно, когда мы на
строительство отелей иностранцев приглашаем и не можем умильно
нарадоваться, как они качественно и быстро строят. А вы поинтересовались,
сколько им в день платят? Нет? Я отвечу: сто пятьдесят рублей. Плати мы
своему строителю семьсот рублей - он бы качественней любого француза
построил! Техники нет? Придумал бы, на то голова дадена... Словом, если
пробьете, - звоните и заезжайте утречком, позавтракаем вместе. Без
выполнения моего условия помочь ничем не смогу".
- Обяжем постановлением, - сказал я тогда ему. - Проведем через
Совмин.
- Ну и что? Будет еще один долгострой... Дело решает его величество
человек, а не бумажное постановление.
Меня тогда поразила раскованность этого начальника СМУ: в голосе его
не было и тени робости, хотя говорил он с министром, а у нас приучены
блюсти табель о рангах; имя Каменева произнес нескрываемо уважительно, без
угодного тому времени надрыва; заинтересовало меня и его странное
предложение приехать "позавтракать". Этот мой интерес был изначально
окрашен подозрением: у нас немало мафий, но строительная - одна из самых
сильных, поэтому, договорившись - с громадным трудом, - что Госплан
оставит СМУ Горенкова десять процентов от сэкономленных им денег - в
случае, если сдаст поликлинику в срок, по самому высокому качеству, - я
позвонил ему через две недели и сказал, что предмет разговора обретает
реальные черты; "когда можно приехать на завтрак?"...
- То есть? - искренне удивился Горенков. - Завтра! Чего ж время
базарить?!
Поскольку я предполагал, что разговор может принять неожиданный
(скорее, наоборот, ожидаемый) характер, я пригласил с собою заведующую
отделом здравоохранения горисполкома Бубенцову, и мы отправились в СМУ.
Прежде всего меня поразил кабинет начальника: роскошный, но деловой,
в высшей степени функциональный; я никак не предполагал, что в длинном
бараке, облагороженном, словно шведский дом, вагонкой, можно расположиться
так красиво и достойно.
После первых приветственных слов я поинтересовался, разумно ли
тратить дефицитную вагонку на то, чтобы так обихаживать временный барак.
- Я достаточно уважаю мой народ, чтобы не позволять ему жить в грязи,
- ответил Горенков резко. - Хотите, чтобы люди научились ценить
собственное достоинство в хлеву? Если у Станиславского театр начинался с
вешалки, то и у нас работа начинается со штаба. Тем более вагонка эта на
воздухе только высохнет как следует. А кабинет мой сделан из
некачественного дерева, люблю столярить, по субботам настругал панели, сам
проолифил, сам подобрал по тонам - премиальные себе за это не выписывал...
Галина Марковна Бубенцова, следуя моему настрою, словно бы пропустив
мимо ушей слова Горенкова, поджала губы:
- У нашего министра кабинет в два раза меньше вашего...
- Значит, плохой министр, - Горенков рассмеялся. - Не умеет работать,
коли сидит в дрянном помещении...
- Ну, знаете ли. - Бубенцова посмотрела на меня с ищущей
растерянностью, ожидая поддержки, достаточно резкой.
Я поинтересовался:
- Наверняка в молодости увлекались Чернышевским? Особенно "Что
делать?"...
- Почему в молодости? - Горенков перевел смеющийся взгляд с
Бубенцовой на меня. - В молодости нам прививают ненависть к классике, к
ней возвращаешься в зрелости уже.
- Кто ж это вам прививал ненависть к классике? - Бубенцова продолжила
наступление еще жестче.
- Советская школа, - Горенков отвечал, не скрывая уже улыбки. - За
пять часов надо понять всего Чернышевского... Это ж самый настоящий
цитатник из "великого кормчего"! Настругали абзацев и заставляют
зубрить... Вместо того чтобы пару дней почитать вслух "Что делать?" и
объяснить, почему эта книга современна и поныне... Лучше рассказать один
эпизод из жизни Николая Гавриловича, чем бубнить хронологию его биографии.
- Ну уж простите, - Бубенцова снова посмотрела на меня, по-прежнему
ища поддержки, - вы прямо какой-то ниспровергатель...
- Так ведь не Черчилль написал: "Я пришел в мир, чтобы не
соглашаться". Горький... А его пока еще не запрещали... Ну что, перекусим?
Не дожидаясь нашего ответа, он поднялся из-за прямоугольного стола и
толкнул рукой стену позади себя; она легко поддалась, и мы увидели
маленькую комнату отдыха, стол, накрытый крахмальной скатертью, вышитой
красным узором, самовар и калачи, масло в красивой вазочке и варенье.
- Прошу, - сказал он. - Честно говоря, я ждал министра без свидетеля,
поэтому мы быстренько изыщем третий прибор для нашей очаровательной
дамы...
Вот тогда-то, за чаем, он и высказал мне свою доктрину, которую
Бубенцова - в машине уже - расценила как "кулацкую".
- "Деньги"! "Деньги"! "Заработки"! - грустно говорила она. - Словно
бы это самое главное в жизни советского человека! Не надо переносить на
нас западный образ мышления...
- Вам бы не помешала прибавка к жалованью рублей на сто? -
поинтересовался я.
- Я работаю не ради жалованья.
- Так откажитесь от того, которое получаете, в пользу уборщиц вашего
отдела.
Бубенцова грустно посмотрела на меня:
- Они получают в два раза больше, чем я, им разрешено
совместительство.
- Зато у вас бронь в аэропорту, бесплатная путевка в хорошие
санатории, удобная квартира в центре города с окнами в тихий зеленый
двор...
- Так я это отслуживаю ненормированным рабочим днем, Рустем
Исламович...
- Думаете, Горенков уходит с работы в пять? Я навел справки: его
рабочий день начинается в половине восьмого, а заканчивает он его в
девять.
- Значит, имеет корысть...
- Но ведь в этом же могут обвинить и вас. Вы тоже работаете
ненормированно... Стоит ли бросаться обвинениями? Тем более что деньги
Горенков требует не для себя, а для коллектива.
- Надо еще посмотреть, какую он премию получит.
- Согласен. Только зачем заранее считать человека жуликом? Или вас
раздражает его независимость? А вы вспомните, что он говорил: "Я за кресло
е держусь, погонят - пойду столярить на пилораму! Нет ничего приятнее, чем
общение с деревом, стружки - кудри, а запах какой!" Образно говорит, не
находите?
- Он играет, Рустем Исламович, - возразила Бубенцова. - Он не живет
сам по себе, открыто. Он придумал роль...
- Если даже и так, мне его роль нравится. Она, во всяком случае,
прогрессивна. И то, что он перевел своего шофера на грузовую машину, сам
сел за руль служебки, а деньги за высвободившуюся штатную единицу отдал
машинисткам, - умно, потому что дает СМУ экономию во времени: заставьте
самозабвенно трудиться девушку, получающую девяносто рублей в месяц! Вы
задумывались, как можно жить на девяносто рублей?! Это же издевательство
над достоинством человека... Девяносто рублей...
Бубенцова тогда чуть не взмолилась:
- Но нельзя же все мерить деньгами, Рустем Исламович! Нас засосет
вещизм, мы растеряем идеалы...
- А что, нужда - лучший гарант для сохранения идеалов? Неужели вам не
хочется купить себе красивое платье? Машину? Мебель?
- Конечно, хочется, - Бубенцова ответила впервые за весь разговор
искренне, а не подстраиваясь под принятое мнение. - Но ведь если нельзя,
так лучше об этом не думать!
- А почему, собственно, нельзя? Горенков утверждает, что можно. И я с
ним согласен. Мы уперлись лбом в догму и ничегошеньки вокруг себя не
видим. А время уходит... Что стерпим мы, то наши дети терпеть не будут -
вот вам и девальвация идеи... Мы уже потеряли поколение, Галина Марковна.
Не пора ли организовать "министерство по делам молодежи"?
- Это так, - согласилась Бубенцова. - Молодое поколение чрезмерно
избаловано.
- Не избалованы они. Желание сделать жизнь ребенка более счастливой,
чем та, которую пережили мы, - естественно. Другое дело, они войны не
знали. Так что ж, нам кнопку нажать, что ли?
- Вы не правы, Рустем Исламович, - задумчиво сказала Бубенцова. - В
них появилась моральная черствость. Почему мы, родители, радуемся, если
они счастливы - в учебе ли, работе, любви. А для них наша жизнь... личная
жизнь... пустое. Мы вроде бы не имеем права на счастье...
Я посмотрел на ее лицо: сорок пять, не меньше, но еще сохранились
следы былого шарма. Видимо, увлечена кем-то, а дети - против. Детский
эгоизм (или ревность, это - одно и то же) самый открытый и беспощадный...
Ничего не попишешь, сама виновата, видимо, слишком открыто любила своих
детей, растворяла в них себя... А Мэлорчик, подумал я. Случись у меня
увлеченность другой женщиной. Разрыв с Зиной. Да разве б он простил?! А я?
Я бы простил отцу все, ответил я себе. Но я бы все простил ему только
потому, что боялся его. Очень любил, но пуще того боялся.
...Вернувшись в министерство, я позвонил в районный комитет ДОСААФ и
попросил записать меня на курсы профессиональных шоферов; через пять
месяцев получил права, за это время - с боями - добился передачи ставки
своего шофера в парк грузовых машин Минздрава, у них полный завал, и начал
обслуживать себя сам, а ведь министру положена двухсменная машина, триста
рублей в месяц отдай шоферам и, как говорят, не греши.
Тогда именно у меня и начались трудности с нашим первым секретарем;
мое назначение премьером нашей автономной республики прошло наперекор его
воле, предложила Москва...
...И вот на завтра у нас назначен внеочередной пленум обкома, и среди
вопросов, стоящих на повестке дня, обозначено: "разное". Это значит, что
моя просьба об отставке удовлетворена, будем выбирать нового главу
правительства.
Я собрал свои личные вещи, в кабинете их накопилось довольно много;
после того как мы с Зиной переехали из старой квартиры в маленькую, чтобы
не было так страшно без Мэлорчика - там каждый уголок напоминал о нем, -
часть вещей я перенес сюда, особенно дневники, архивы, "сталинку" отца и
старый халат - единственное, что после него осталось; "денежные пакеты",
тайно выплачивавшиеся при Сталине ответственным работникам, отец, не
вскрывая переводил в дом инвалидов Великой Отечественной.
До чего же сложен наш век, до чего трудно будет историкам разобраться
в той, созданной нами же самими структуре, которая определяла не только
внешние, но и глубинные, затаенные функции общества! Можно во всем
обвинять Сталина, но будет ли это ответом на трагичный вопрос: "Как такое
могло случиться?!" Ведь и Брежнев, которого именно Сталин на девятнадцатом
съезде рекомендовал членом Президиума ЦК КПСС, получал тысячи приветствий,
когда ему вручали очередную Звезду, и рабочие коллективы, университеты и
совхозы повсеместно изучали его книги. Слепое единогласие?
...Как и почему в двадцать втором году оформился первый
организованный блок в Политбюро: Сталин - Каменев - Зиновьев? Почему они
так крепко объединились после смерти Ленина? Для одной лишь цели: свалить
Троцкого, который постоянно попрекал Зиновьева и Каменева (свояка, говоря
кстати) в октябрьском отступничестве. А ведь он, Троцкий, был
председателем Петроградского Совета рабочих депутатов, штаб которого был в
Смольном; тревожно было и то, что Владимир Ильич в своем завещании назвал
его "самым выдающимся вождем современного ЦК", а Сталина и вовсе требовал
сместить с ключевой позиции Генерального секретаря.
Зиновьев и Каменев не смогли вкусить плодов своей - совместной со
Сталиным - победы: как только Троцкого переместили с поста народного
комиссара обороны и председателя легендарного РВС - Революционного
военного совета, который он возглавлял с весны восемнадцатого, - Сталин
немедленно ударил по своим прежним союзникам. А последовавший затем
разгром Каменева и Зиновьева, вошедших в блок со своим прежним противником
- Троцким?.. Сталин вроде бы стоял в стороне, всю работу по борьбе с
"новой оппозицией" провел истинный любимец партии Николай Иванович Бухарин
вместе с Рыковым, Кировым, Серго и Томским... Как объяснить этот феномен?
Идеолог Бухарин оказался марионеткой в руках достаточно слабого в теории
Сталина. Возможно ли такое? Видимо, копать надо глубже, доискиваясь до
причин, позволивших затем Сталину пролить кровь миллионов ленинцев.
Троцкий, Зиновьев и Каменев выступали за немедленную
индустриализацию, сдерживание нэпа, предлагали ужесточение эксплуатации
"кулачества", чтобы вырученные средства вложить в строительство
электростанций и новых заводов - в первую очередь металлургических.
Бухарин и Рыков твердо выступали за ленинский кооперативный план, за
нэп, требовали считаться с интересами крестьянства, снабжая мужика
техникой и, таким образом, переводя его на рельсы социалистического
хозяйствования; именно это даст те средства, которые и надо будет вложить
в индустриализацию; приказно, методами принуждения, социализм не
построить...
Когда Троцкий был выслан из СССР, а Каменев и Зиновьев потеряли все
позиции, именно Сталин, Молотов, Ворошилов и Каганович объявили о начале
коллективизации - то есть, взяли на вооружение идейную программу Троцкого
и Зиновьева, объявив этим войну Бухарину и Рыкову.
Я проанализировал текст процесса над Бухариным, что публиковался в
газетах; в стенографическом отчете, который вышел после казни, многое было
выпущено и переписано. Я спрашивал себя: отчего же Бухарин не обратился к
залу и не сказал всю правду о том кошмарном фарсе, в котором он сам писал
свою роль? Рассказывают (поди проверь!), что один из процессов начался за
день до того, настоящего, который состоялся при публике. И на этом
"предпроцессе" прокурор Вышинский начал допрашивать подсудимых, спрашивая
их, признают ли они себя виновными, и большевики, все как один, отвергали
свою вину и говорили, что показания выбиты, - продолжается расправа над
партией. Вышинский слушал ответы обвиняемых спокойно, и это удивило
подсудимых - "неужели на воле что-то произошло? Неужели партия поднялась
на защиту собственной чести?!" Однако после допроса Вышинский неторопливо
собрал со стола бумаги, махнул рукой "иностранным" кинооператорам и
дипломатам, сидевшим в зале, те послушно поднялись, потянулись к выходу, и
обратился к Ежову, находившемуся в правительственной ложе, за портьерой,
так, что он никому не был виден:
- Николай Иванович, процесс не готов, я так не смогу работать.
Эти слова были смертным приговором для Ежова, и хотя пять дней спустя
арестованные большевики, народные комиссары, редакторы, ветераны партии
"признались" в том, что они готовили покушение на жизнь "великого сталинца
товарища Ежова", дни "железного наркома" были сочтены...
Я изучал показания Бухарина въедливо, читая текст если и не вслух
(боялся; порою самого себя боялся), то, во всяком случае, шепотом, чтобы
лучше вслушаться в смысл каждого его слова.
Я понял, что с точки зрения стратегии термидора Сталин проявил себя
непревзойденным мастером, отдав обвинение большевиков старому меньшевику
Вышинскому, брат которого жил в Испании генералиссимуса Франко, тому
Вышинскому, с которым жизнь однажды свела Кобу в камере бакинской тюрьмы,
- с тех пор он его запомнил и поверил в него: этот умеет служить.
Однако после десятого, по меньшей мере, прочтения последнего слова
Бухарина меня вдруг озарило: я тогда понял, как Николай Иванович смог
прокричать о своей невиновности, более того, как он иносказательно обвинил
своих палачей обвинителей...
Поначалу признавшись во всем, он далее сказал: "Я признаю себя
ответственным за пораженческую ориентацию, хотя я на этой позиции не
стоял. Я категорически отвергаю свою причастность к убийству Кирова,
Менжинского, Куйбышева, Горького к Максима Пешкова". Далее он произносит
фразу: "Я уже указывал при даче на судебном следствии основных
показаний..." Значит, были "не основные"? Данные в камере? Где они? И
далее - закамуфлированно - он прямо обвинил Сталина: "...голая логика
борьбы (чьей? за что? за власть?) сопровождалась перерождением идей,
перерождением психологии, перерождением нас самих (эти слова носят явно
компромиссный характер; чтобы сохранить основную мысль, он, видимо,
согласился вписать и это), перерождением людей. (Каких?) Исторические
примеры таких перерождений известны. Стоит назвать имена Бриана, Муссолини
и так далее... (Муссолини начинал как социалист, стоявший на левых
позициях.) И у нас было перерождение, которое привело нас ("нас"! Понятно,
он не мог назвать Сталина) в лагерь, очень близкий по своим установкам, по
своеобразию к кулацкому преторианскому фашизму".
Я поразился, вдумавшись в эту фразу... Интеллигент, каким был
Бухарин, не мог поставить рядом два понятия: "кулак" и "преторианская
гвардия". Употребление слова "кулацкий" - в чем его начиная с двадцать
девятого года обвиняли - позволило ему сохранить термин "преторианский
фашизм", то есть "личная охрана диктатора", "всепозволенность"... И - в
конце: "Чудовищность моих преступлений безмерна, особенно на новом этапе
борьбы СССР". Какой борьбы? За что? Или он уже тогда ощущал поворот
Сталина к возможности союза с Гитлером? Или же был убежден, что после
смерти Сталина неминуемо всплывет все то, что Коба хотел уничтожить? Или,
понимая, что народ ждет борьбы, он винился, что помог Сталину в его
триумфальном восшествии на вершину власти?
Даже в тех огрызках допросов, которые прошли в печать (как? не возьму
до сих пор в толк), он бился с Вышинским за каждое слово. Нельзя не
дивиться тому, как много Бухарин смог прокричать потомкам: "Здесь прошли
два показания относительно шпионажа - Шаранговича и Иванова, то есть двух
провокаторов..." Или: "По мысли Томского, составной частью
государственного переворота было чудовищное преступление: арестовать
Семнадцатый партийный съезд, Пятаков против этой мысли возражал: это
вызвало бы исключительное возмущение среди масс..."
Находясь в тюрьме тринадцать месяцев, Бухарин знал, что к тому
времени почти семьдесят процентов участников семнадцатого съезда были не
только арестованы Сталиным, но и расстреляны, - грех было не понять его
молящего намека! А ведь мы не захотели возмутиться, даже понять не
захотели, испугались.
В другом месте он говорит: "Летом тридцать четвертого года Радек
сказал, что от Троцкого получены директивы, он ведет с немцами переговоры.
Троцкий обещал немцам целый ряд территориальных уступок - после
восстановления права советских республик на выход из СССР, - в том числе и
Украину". Но ведь кто, как не Бухарин, знал, что право республик на выход
из СССР формально не отменялось, - это же краеугольный камень ленинской
национальной политики! Зачем он говорил эту чушь? Кому? Нам! Чтобы мы
поняли, с кем ему приходилось иметь дело в застенках, с какими
малограмотными монстрами, не знающими истории... Кто, как не Бухарин,
понимал и то, что доктрина Гитлера запрещала немцам вести какие-либо
переговоры с евреем Троцким, да еще возглавлявшим Четвертый Интернационал!
Контакт с любым евреем карался в гитлеровском рейхе заключением в
концлагерь, доктрина национального социализма строилась на базе лютого
антисемитизма...
...Последние дни я отчего-то часто думал: как мне надо было говорить
с этим молодым парнем Варравиным? Я не имею права толкать его в одну
сторону, мы достаточно шарахаемся то влево, то вправо, но ведь надо учить
мыслить это прекрасное поколение, а не крошить тех, кто высказывает
противную точку зрения; только в этом наше спасение и гарантия на будущее
от рецидивов ужаса. А это так трудно - приучить человека выслушивать обе
стороны! Рубить-то проще...
А как же быть, если сейчас противопоставляют Чернышевскому работы
правых славянофилов? Готовность к демократии должна быть подтверждена
когортой пророков демократии, а достаточно ли у нас таких когорт? Вон
Горенков-то в тюрьме...
Звонок телефона заставил меня вздрогнуть - последнее время мне
практически перестали звонить; в коридорах словно бы обтекали, стараясь
ограничиться сдержанным кивком и мычащим междометием, спасительным
"социальным" звуком, поддающимся двоетолкованию.
Я снял трубку; вертушка; кто бы это, странно...
Звонил заведующий сектором ЦК Игнатов, приехавший на пленум обкома:
"Надо б повидаться - перед завтрашним мероприятием".
Я ответил, что к первому секретарю не пойду, готов встретиться в
любом другом месте, если мой кабинет кажется не пригодным для такого рода
встречи.
И снова почувствовал, какой безвольно-электрической стала левая рука
и как круто заломило в солнечном сплетении...
XXIII Я, Иван Варравин
_____________________________________________________________________
Если негодование создает поэзию, подумал я, то отчаянье -
журналистику.
Когда тот верзила, что похлопал меня по шее, знаком попросил
подняться, приложив при этом палец к губам: "Тихо, пожалуйста", а второй,
в роскошном костюме - плечики вверх, две шлицы, сплошная переливчатость и
благоухание, - так же тихо представился: "Полковник Костенко, уголовный
розыск Союза", я сразу понял, что мое личное расследование завершено, -
задержан в квартире раненого художника, сюжет вполне уголовный, это тебе
не донос Глафиры Анатольевны...
- Пройдем в другую комнату, - шепнул Костенко и легонько тронул меня
за руку. - У нас засада. Ступайте на цыпочках, не вздумайте кричать, это
только ухудшит ваше положение.
Я с трудом сдержал смех - "нервический", как пишут в иных книгах, - и
прошел во вторую комнату. После того как расфранченный полковник мягко,
по-кошачьи прикрыл дверь, я достал из кармана свое удостоверение.
Костенко с некоторым удивлением глянул на мою мощную краснокожую
книжицу:
- Это вас вызывал Штык?
- Именно.
- Что вы тут искали?
- То, что он просил меня найти... Уликовые, как у вас говорится,
материалы.
- Ключи он вам дал?
- Вам же известно, что ключей при нем не было, их похитили. Он
сказал, к кому обратиться здесь, в доме...
- И к кому же?
- К Ситникову, из седьмой квартиры, в этом доме живет много
художников.
- Странно, отчего он поручил достать, - Костенко усмехнулся, -
уликовые материалы вам, а не мне?
- Вы не похожи на милиционера.
- Это почему?
- Слишком шикарны...
- Что ж мне, в лаптях ходить? Впрочем, ходил бы, это сейчас модно, да
только купить можно лишь на Западе... Давно знали Штыка?
- Я о нем теперь знаю столько, что кажется, был знаком вечность.
- Кто мог на него напасть?
- Есть много вариантов ответа. Один бесспорен: наши противники, те,
кто очень не хочет нового... Впрочем, что это я вам навязываю свое мнение?
Простите.
- Верно подметили, - кивнул Костенко. - Я дремучий консерватор,
перестройку терпеть не могу, вся эта гласность только мешает сыску, а при
слове "демократия" я сразу же хватаюсь за револьвер... Как может иначе
ответить жандармский чин прогрессивному журналисту?
- Напрасно радеете о мундире. Право каждого определять свою позицию,
вне зависимости от профессии.
- Да? Значит, избрать "позицию" бандита - право каждого? Тут мы с
вами не сговоримся. Сажать-то приходится мне, а это не очень сладкая штука
- увозить человека в тюрьму... Ладно, лирика, давайте к делу: что вам
сказал Штык?
- Сказал, что скоро умрет.
- Шейбеко с
...Закладка в соц.сетях
