Жанр: Детектив
Бриллианты для диктатуры пролетариата
...очно. Я. А теперь возьмите карандаш и рассчитайте доли для всех
нас. Вам мало миллиона? Ладно. Полтора.
- Ну, знаете вы ходы, переходы и залы, где бриллианты лежат, Дмитрий
Юрьевич! Ну, ключом вы завладеете от ворот! Один-то все не унесете? Охрану
- хоть и малочисленную, но вооруженную - не снимете! Сейфы без Олежки не
откроете! Товар на чем повезете? Извозчика попросите ждать? "Мол, сейчас
Гохран ограблю - и поедем".. Или как? Ваши пятнадцать миллионов поровну.
Вот мое условие.
- Что?! - перейдя на шепот от гнева, медленно выдохнул Воронцов. -
Что ты говоришь?!
Крутов впился глазами в лицо Воронцова, словно наслаждаясь его
яростью. Откинулся на спинку стула, рассмеялся:
- Все. Как говорят на собраниях - отвожу. Я ждал, что, ежели вы
согласитесь половину отдать, - значит, не быть бы мне после дела жильцом
на земле помог - и нож в лопатку; а вы торговались честно, без подлости
- Ну-ка, Крутов, - услыхали они голос за спиной и враз обернулись. На
пороге стояла Анна Викторовна. - Постарайтесь запомнить, что я скажу...
Третий никогда лишним не бывает, особенно когда приходится иметь дело с
вами. Наш с ним третий, - она кивнула головой на Воронцова, - станет
смотреть за каждым вашим шагом. И вы знаете, что с вами будет, если
станете нитки на шею мотать... Знаете или нет?
Лицо ее было белым, как бумага, глаза - снова как в домике на Плющихе
- остановившимися, неживыми.
- Ну? - спросила она. - Закончим на этом?
- Закончим, - сказал Крутов, и Воронцов заметил, как у него в глазах
блеснуло яростью - жестокой, но бессильной.
"Из ответов Л. Б. Красина на вопросы группы руководящих
деятелей лейбористского движения.
В о п р о с. Насколько серьезной помехой для восстановления
экономики России является возможность неожиданных нападений и
мятежей, организованных из-за границы?
О т в е т. Неопределенность международного положения России
является главным препятствием для ее экономического возрождения.
Интервенция в России и блокада ее, начатые державами Антанты в 1918
году, в действительности еще не прекратились... Отношение Франции к
России до настоящего времени остается определенно враждебным...
Согласно достоверной информации, польские военные круги не отказались
еще от своих планов военной интервенции в России. Белогвардейские
монархические группы в Германии осуществляют подобные же мероприятия
по подготовке нападения через бывшие балтийские губернии (Эстония,
Латвия, Литва)..."
...И ЭТИ
__________________________________________________________________________
В рыбацкой деревушке Кясму, неподалеку от Раквере, берег был
пустынный: лишь несколько рыбаков блеснили щуку. Вода в заливе цветом была
похожа на листовое железо - серая с внезапным фиолетовым переливом. Два
рыбака, отвернув голенища кожаных болотных сапог, зашли особенно далеко,
за последние валуны. Кясму отсюда казалась игрушечной: семь домиков,
крытых по-шведски толстыми камышовыми крышами; причал, выдающийся в море
легкой рапирой; деревянная маленькая кирха - и тишина, прорезаемая изредка
криками чаек.
- Слушайте, старина, - негромко говорил Исаев резиденту Роману,
наматывая леску на трещотку. - Я сейчас передам вам несколько фотографий:
там портреты тех, кого официально командировали в Ревель. Один из этих
людей встречался с Воронцовым в "Золотой кроне".
- Хорошо. Это выясним.
- Вы сообщали о новом резиденте французов Круазье. Можете посмотреть
за ним внимательно? За всеми его контактами?
- Трудно.
- Но осуществимо?
- Очень трудно, - повторил Роман.
- Теперь по поводу немцев, по поводу Нолмара...
- Это самая интересная личность в Ревеле. Он сильнее и англичан и
французов.
- У меня появилось соображение - как помочь делу.
- Как?
- Я пишу крайне звонкие шифровки с дезинформацией и попрошу Шорохова
отнестись к ним халатно, одним словом, разыграем комбинацию. И пустим эти
сообщения по очереди: в связи с Францией - в тот день, когда вы сможете
посмотреть за Круазье, а в следующий день, когда наладите слежку за
Нолмаром, засадим нечто сногсшибательно германское... Значит, если кто-то
в нашем посольстве получит мою "дезу" - а я сработаю ее точно, с учетом
немецких и французских интересов, - их агент из нашего посольства пойдет
на связь с хозяевами, и на этом мы их прихлопнем.
- С Нолмаром легче: в его парадном позавчера освободилась квартира -
мы ее уже сняли.
- Экий вы предусмотрительный.
- Смелость надо подстраховывать чьей-то предусмотрительностью, - в
тон ему ответил Роман.
- Тоже верно.
- Вы слишком открыто бродите по городу, позавчера три часа проторчали
в музее и забыли даже проверяться.
- Да, это вы правы, - сразу же согласился Исаев. - Что делать -
живопись... Просился во Вхутемас - Бокий не пустил...
Роман оглянулся: рыбаки по-прежнему стояли в отдалении.
- Ну что ж... Расходимся. Пару моих щучек возьмите, я еще поблесню
часок, без трофеев возвращаться нельзя.
- Я под той сосной, где встретились, вам этих щучек на всякий случай
оставлю - вдруг у вас клев кончится?
- Спасибо, а спиннинг спрячьте в мох.
- Я звоню, как только подготовлю хорошую "дезу".
- Начнем с Нолмара?
- Хорошо.
Исаев медленно побрел к берегу, но Роман окликнул его:
- Макс! Одну минуту, пожалуйста.
- Слушаю...
- Поскольку вы предложили довольно дерзкую комбинацию, от звонков ко
мне воздержитесь.
- Давайте другую связь.
- Вот что... Запомните адрес: отель "Каяк" - это "чайка" по-эстонски.
Пирита теа, дом двенадцать. Там живет Лида Боссэ, актриса... В отеле
привыкли к паломничеству в ее номер. По утрам она у себя.
- Как она узнает обо мне?
- Она вас видела, - усмехнулся Роман. - Тоже любит музеи...
- Понятно. В поддых. Как я ее узнаю?
- Вы ей скажете: "Лида, я так много слышал про вас от Романа, и я не
ошибся в своих представлениях..."
- Фразочка - скажем прямо. "Я много слышал про вас..."
- Хорошо. "Лида, я так много слышал про вас от Романа, и я не ошибся
в своих представлениях".
- Она вам ответит: "Здравствуйте, милый Репин".
В семь часов утра Шорохов вышел из квартиры черным ходом, которым он
не пользовался с тех пор, как поселился в этом доме. Он знал, что за его
квартирой следят два поста: один шпик сидит возле черного хода во двор, а
второй читает газету в комнате консьержа и играет с ним в шашки. Однако по
прошествии трех месяцев, убедившись, что Шорохов ни разу черным ходом не
пользовался и даже не освободил от хлама чулан, из которого вел второй
ход, шпика во дворе сняли. Именно этим вторым ходом и вышел рано утром
Шорохов. Систему проходных дворов он изучил из своего окна, поэтому легко
вышел к тому месту, где ждал Исаев.
- Доброе утро.
- Здравствуйте, - ответил Шорохов шепотом и затащил его в то
парадное, которое выходило во двор. - Перестаньте вы улыбаться - это же
примета в конце концов.
- Больше не буду, - он быстро передал ему коробок спичек, - это вам
надо сегодня переписать в трех экземплярах с грифом: "Совершенно секретно,
весьма срочно. Лично Дзержинскому". Один экземпляр оставьте в
секретариате, на видном месте, один - у себя, третий... Вы же имеете
возможность свободно заходить в советское посольство, поскольку торгуете с
Москвой, не так ли?
- Я найду, где забыть третий. Когда ждать от вас весточек?
- Все время.
- Слушайте, будьте же серьезным человеком...
- Я говорю совершенно серьезно: все время - от меня или моих
друзей...
Город был укутан туманом. Башни Вышгорода растворились в сером
молоке. Остро пахло морем - в тумане запахи особенно отчетливы, хотя и
несколько размыты сыростью.
...Нелепый случай привел почтальона в квартиру Шорохова как раз в тот
момент, когда хозяин отсутствовал. Спустившись к консьержу, почтальон
оставил пакет для "господина красного торговца", а шпик ринулся на улицу:
время было еще раннее - Шорохова можно заметить издали. Он увидел Шорохова
возле следующего перекрестка - тот выходил из проходного двора следом за
высоким, лощеным, европейского вида мужчиной. Поначалу шпик не стал
связывать воедино Шорохова с этим европейцем, а потом себя за это бранил,
поскольку Шорохов отправился домой, и, ни с кем более не встретившись,
поднялся к себе по черной лестнице.
Однако того европейца шпик заметил и не преминул об этом сообщить
господину Нолмару - шпик тоже был немец, их было еще много в здешней
полиции, а своим эстонским начальникам сообщать не стал - боялся
нахлобучки за ротозейство.
- Я так много слышал про вас от Романа, и я не ошибся в своих
представлениях.
- Заходите. Вы забыли, что зовут меня Лида, милый Репин.
- Называйте меня просто Рублев, - улыбнулся Исаев.
Он отметил, что лицо Лиды Боссэ относится к тому редкостному типу
женских лиц, которые совершенно не меняются после сна: глаза - ясные,
самую малость припухшие, но это придавало им какую-то детскую прелесть, а
ведь каждый мужчина - это Исаев вывел для себя точно - обязательно ищет в
женщине ребенка.
- Хотите кофе? - спросила Лида. - Я собираюсь завтракать, я не могу
говорить о серьезных вещах на голодный желудок. У меня будет бурчать в
животе, а вы станете делать вид, что ничего не слышите, вместо того чтобы
засмеяться, а это меня будет злить, а когда женщина злится - она
омерзительна. Разве нет? Вот, читайте газеты - русские, эстонские и
немецкую, скучную, как газон, а я через десять минут напою вас и накормлю.
Он взял со столика "Последние известия". На первой полосе жирным
шрифтом было набросано: "Второй боевик фабрики "Унион" - "Молниеносная
миллионерша". Грандиозная программа! Драма в семи актах! Небывалая игра
артистов! Удини на аэроплане! Удини борется с водолазом и перерезает ему
шланг! Удини приручает обезьян-людоедов джунглей!"
Чуть ниже: "Сегодня в кафе "Золотой лев" концерт и танцы между
столиками новинок - фокстрот и шимми". И рядом "Завтра в "Вилле Монрепо"
вечер в пользу артистов! Участвуют Замятина, Боссэ, Тхала, Тиман,
цыганский хор Коромальди. За вход плата повышенная. Начало кабарета в 10
часов вечера". На третьей полосе Александр Черниговский разбирал новую
постановку в "Русском театре": "Ревизора" ли видим мы? Где горький
гоголевский смысл, где разящий хлыст сатиры? На смену всему этому пришло
горестное сожаление по ушедшему, по всему тому, что определяло быт и уклад
поместной России. То, что должно вызывать гнев и презрение зрителя, в
постановке г-на Кассера, наоборот, рождает умильное переживание по
утерянному с победой большевиков! И это в то время, когда мы должны
воспитывать нашу молодежь в готовности отдать лучшие порывы юности, а если
потребуется, и жизнь в борьбе за освобождение родины! Если бы г-н Кассер
задумал сделать "Ревизора" как сатиру против большевизма, против уродства
Совдепии, погрязшей в чинопочитании, - тогда он заслужил бы наше
гражданское спасибо, ибо ничем нельзя зажечь людские сердца, кроме как
глаголом".
- Чем увлечены? - спросила Боссэ, выходя из ванной. Была она одета в
серое платье, легко и просто причесана, и пахло от нее хорошим мылом.
- Черниговским.
- Милый Сашечка... Голодает... Мы его подкармливаем. Он славный,
только озлоблен, на ежика похож.
- Бедный ежик.
- Я покупаю к утреннему кофе печенье - его пекут здесь напротив по
моему рецепту. Вы подождете пять минут?
- Подожду, - ответил Исаев и показал глазами на телефонный аппарат.
Боссэ отрицательно покачала головой и чуть кивнула на окно: Исаев
понял, что она будет звонить не отсюда, вероятно, для этого и было
придумано печенье. Он еще раз внимательно посмотрел на нее, и она ему чуть
улыбнулась и пошла к вешалке. Он ее опередил, помог надеть плащ и протянул
маленькую, плетенную из соломки сумочку.
- Нет, спасибо, там мне готовят пакет, чтобы удобнее и наряднее
нести. Читайте газеты, я сейчас.
Он сел к столу, пролистал еще раз газеты и отложил их с досадой;
поднялся, отошел к окну, выглянул на улицу. Через булыжную дорогу, чуть
раскачиваясь на каблучках, бежала Боссэ с огромным, но, видимо, очень
легким свертком в руках.
- Вот и я, - сказала она, ставя сверток на стол. - Я взяла много
необычайно вкусных вещей.
Она включила граммофон - новую американскую модель - и поставила
Моцарта.
- Он утренний композитор, - сказала Лида, - после него так прелестно
жить на свете. Я позвонила к Роману. Он сказал, что все будет хорошо и что
"товарищи уже начали наблюдение за всеми объектами".
- Спасибо.
- Пожалуйста, называйте меня хотя бы Лидой. Или мадемуазель Боссэ, а
то вы говорите со мной как со столом.
- Это в традициях русского театра - стол ли, шкаф.
Лида рассмеялась.
- Что вы? - спросил Исаев, зараженный ее весельем.
- Первый раз вижу интеллигентного человека - оттуда...
- Откуда? - не понял Исаев.
- Из ЧК, - тихонько прошептала она.
- Ну, спасибо, - сказал он, - тронут...
- Угощайтесь дарами Ревеля. Особенно вкусны белые пирожные со
сливочным кремом. А вот "наполеон" сегодня неудачен, слишком сухой...
- Я не ем сладкого, Лида.
- А я-то старалась, дуреха. Все ваши - необыкновенно застенчивые
люди, только за компанию едят, а ведь я - на жесточайшей диете...
- Ну, давайте, я - "наполеон", а вы - одно сливочное.
- Ох какой хитренький - я женщина волевая. Не буду.
- С вами сразу легко: это - редкое качество у наших женщин.
- А я не совсем ваша женщина, - ответила Лида, - папа - француз, а
мама - эстонка.
- Вы давно с нами?
- Два года...
- Отчего вы сказали, что я - первый интеллигентный "оттуда"?
- Потому что остальные добрые, но все какие-то стальные, а не
плотские. И сразу смотрят, нет ли отдушины в соседний номер с фонографом,
будто я сама этого до смерти не боюсь... А потом вы Рублева назвали...
"Буржуй проклятый, иконы писал" - так мне один ваш сказал.
- Это пройдет.
- Я за это Богу молюсь... Я верующая, вы это, пожалуйста, запомните и
при мне никогда не ругайте Христа.
- Вы православная?
- Я никакая. Я просто в Бога верю. У меня вообще-то богов много -
Христос, Бах, Толстой... Иногда собеседник делается Богом - но это
ненадолго. Мой муж был Богом... Я не сумасшедшая, просто я всегда говорю
то, что думаю, - иначе как-то совестно людям в глаза смотреть. Хотите еще
кофе?
- С удовольствием.
- Господи, не отказывается! Ура! Власть переменилась! Вы на прощанье
скажете: "Товарищ, береги себя" - или нет?
- Скажу.
- Жаль. А то б вы мне совсем голову вскружили. Я очень влюбчивая,
Максим Максимович, - вас так надо называть? Максим Максимович. Почему вы -
с ними?
- А вы?
- Ну, это дурно - вопросом на вопрос.
- В общем-то верно. Как отвечать - я вас толком не понимаю: где
кокетничаете, где вправду интересуетесь?
- Ну, я не знаю, где и как... Разве я могу сама себя разделять? Ваши
себя так контролируют, так уж контролируют - оттого за ними и следят. Надо
все время быть самим собой - как Бог на душу положит. У меня есть леденцы.
Хотите?
- Спасибо. Не хочу.
- Да ну вас к черту... Ничем не угодишь...
- Экая вы, - заметил Исаев, - "даешь эмансипацию"!
- Что вы! - ужаснулась Лида. - Мне во сне дети снятся с оборочками и
в панталончиках. Ну что же вы молчите: я видела, вы собрались мне
ответить. У вас брови сросшиеся, - значит, вы злой ревнивец.
- Ну и хитрющая же вы.
- Я? Ужасно хитрая. А что? Хитрость - это второй ум... Вы тоже в
тюрьме сидели? Мучили вас, да?
- Нет. Все у меня благополучно. Даже успел лицей кончить, курс
математики начал слушать...
- Какой вы молодец! А то я иногда рассуждаю: ну зачем, зачем я с
ними? Все мои против них, а я с ними, и расстреляют еще как шпионку!
Знаете, как расстреливают: чик - и нету. На остров бросят, а скажут, что
пытался убежать и ранил конвоира. О, я знаю, чего вы хотите! У меня есть
американские сигареты. С медом. Угадала?
- Угадали.
- Я умею читать мысли по глазам. Мне предлагали контракт по Южной
Америке - "сеансы чудес мадемуазель Боссэ".
- Отказались?
- Антрепренер сразу стал лезть ко мне за корсет. И потом я могу
отгадывать по вдохновению. Профессионально - я только на сцене
выдрющиваюсь. И деньги на бочку. Ну? Что вы молчите?
- Я жду.
- Чего?
- Сигарет.
- Это я вас обманула. У меня их нет. Просто я для себя угадывала,
чего вы хотите.
- Лида, спасибо за кофе - я у вас хорошо отдохнул, а теперь мне пора.
Боссэ покачала головой:
- Роман просил меня быть с вами. Знаете, если вы со мной пойдете, все
на меня будут смотреть - я же смазливая и у меня глаза с блудом. А потом
он просил вас заболеть. Он сказал, что мы вас навестим, когда врачи
поставят первый диагноз... Не верите мне - шифром разговариваете, думаете,
что я дурочка, как все женщины. А мне Антон Иванович говорил, что мудрее
меня нет женщины.
- Деникин?
- Да. Необыкновенно милый человек. Я не понимаю, отчего вы его
ненавидите? Надо было послать к нему хорошего агитатора, и он бы перешел
на вашу сторону. Я пыталась ему все объяснить, но я же не специалист в
этой области...
- Интересно, что вам Антон Иванович ответил?
- О, я запомнила, он очень смешно мне ответил. Он сказал, что, если
английскому лакею сказать "спасибо" за работу, он тогда вас на всю жизнь
запомнит и отблагодарит, а нашему скажи - Антон Иванович тут замолчал
надолго, глаза все тер пальцами,- так неминуемо решит, что вы блажной, и
не преминет тебя облапошить, а если замечание сделаешь - так начнет кол из
плетня дергать...
- Добрый человек Антон Иванович, - усмехнулся Исаев.
- Ну, началось! Я этого больше всего боялась... Почему вы так
жестоки? Почему вы не ищете путей к миру, а норовите заменить заповедь "не
убий" на новую: "ответь ударом на удар"?!
- Помните, у Екклезиаста? "Ибо тот из темницы выйдет на царство, хотя
родился в царстве своем бедном". Ну, вышли? Вышли. Снисходительность -
свидетельство доброты? А снисходительность к нации - это как?
- Вы философ? Тогда отчего сердитесь? Даже стали Екклезиаста
приводить, а я его в жизни не читала.
- Плохо.
- А вы почему этого Екклезиаста защищаете?
- Я защищаю свою точку зрения; а вы - прелесть. Все-таки давайте-ка
мы ослушаемся Романа и я потихоньку пойду один.
- Роман будет волноваться. Хотите, погадаю по Лермонтову?
- Хочу.
- Говорите страницу.
- Сто шестая.
- Ага! Один плюс шесть - семь. Вы в семерку верите!
- Угадали.
- Вот видите. А строчка какая?
- Первая.
- Снизу или сверху?
- Сверху.
- "Когда надежде недоступный..." Это что-то мало. Давайте дальше
посмотрим... "Не смея плакать и любить". Ага, так! "Когда надежде
недоступный, не смея плакать и любить, пороки юности преступной я мнил
страданьем искупить..."
Исаева поразило, как преобразилось лицо Боссэ.
Когда былое ежечасно
Очам являлося моим
И все, что свято и прекрасно,
Отозвалося мне чужим, -
Тогда молитвой безрассудной
Я долго Богу докучал
И вдруг услышал голос чудный,
"Чего ты просишь? - он вещал, -
Ты жить устал? Но я ль виновен,
Смири страстей своих порыв,
Будь, как другие, хладнокровен,
Будь, как другие, терпелив.
Твое блаженство было ложно;
Ужель мечты тебе так жаль?
Глупец! Где посох твой дорожный?
Возьми его, пускайся вдаль..."
Лида опустила книжку на колени, долго сидела молча, зажгла Исаеву
спичку, когда он кончил разминать папиросу, и сказала очень серьезно и
просто:
- А смотрите-ка - ни одного восклицательного знака.
Исаев поднялся:
- Прелесть вы, Лида... До свиданья... Пора...
Лида отрицательно покачала головой.
- Нет уж, - сказала она, - один вы никуда не пойдете...
ОПЕРАЦИЯ
__________________________________________________________________________
Сначала Оленецкая не очень-то обратила внимание на эту телеграмму: ее
принесли из секретариата и попросили зашифровать вне очереди, как особо
секретную. Она думала о Викторе, ждала каких-то сведений о нем, а Нолмар
назначил встречу только на следующий четверг, потому что, сказал он,
"следует проявлять максимум осторожности во всем, если мы хотим помочь
Воронцову".
Но, вчитавшись в телеграмму, подписанную, как и первая о Викторе,
кодовым номером "974", Оленецкая поняла, что эта телеграмма дает ей повод
пойти к Нолмару. В телеграмме говорилось: "По сведениям, поступившим из
информированных источников, следует предполагать приезд в Ревель трех
высших представителей из Лондона для встреч с нашими европейскими
торговыми агентами. О месте встречи сообщается, что, вероятно, это
произойдет в Нымме, в доме барона Грауерса. 974".
"А зачем ждать вечера? - подумала Мария Николаевна. - Телеграмма
такова, что следует рисковать. А может быть, что-нибудь есть от Виктора. Я
схожу к нему во время обеда".
- Убежден? - переспросил Роман собеседника. - Не путаешь?
- Я не путаю. С Воронцовым сидел вот этот, - и человек указал на
фотографический портрет Пожамчи.
- Вот так фокус... Дядя Коля?..
- Что?
- Ничего... Я встречался с этим человеком. Более того, я его знаю.
Ладно. Спасибо тебе, Ян.
В квартире Нолмара раздался телефонный звонок:
- Отто Васильевич, наш знакомый идет по городу.
- Где вы?
- Возле Домской церкви.
- А он?
- Пошел вниз.
- Куда - вниз?
- К городу.
- Стойте там, сейчас за вами приедут.
Нолмар позвонил своим людям в полицию и бросился к машине.
Оленецкая подошла к его дому с текстом исаевской "дезы" через две
минуты после того, как он уехал.
- Роман, - услышал резидент в телефоне голос того, кто отвечал за
пост наблюдения за Нолмаром, - Карл побежал куда-то, наверное, за
доктором, очень торопился.
- Бедный Карл, - ответил Роман задумчиво, - ладно, я попробую помочь
ему сам.
- А мне что? Идти к тете Линде?
- Нет. Побудь дома, вдруг ты понадобишься... Может быть, кто-нибудь
приедет к нашему Карлу.
Второй сигнал был еще более неожиданный. К Роману прибежал Ханс
("Сколько раз я его просил не пыхтеть по улице - нет более запоминающегося
человека, чем тот, кто бежит", - подумал Роман), организовавший наблюдение
за нолмаровской квартирой. Он сообщил, что только что довел до русского
посольства женщину, которая довольно долго звонила в пустую квартиру
немца.
- Немолодая, лет сорока... Ничего приметного...
- Глаза?
- Серые. Или голубые. Одним словом, светлые.
- Родинки на лице, особые приметы?
- Родинок нет. Губы такие, обыкновенные...
- Сережки? Очки? Сумка?
- О! Сумка была. Коричневая, тоненькая.
- Из чего сделана?
- Сделана из этого... ну... как его... в Африке живет...
- Крокодил?
- Точно!
- Во что одета?
- Коричневая курточка и туфли коричневые. А пряжки золотые.
Коричневую курточку из материала в пупырышках сразу узнали в
раздевалке: она принадлежала шифровальщице Оленецкой. На ней были
коричневые туфли с "золотыми" пряжками, а раскрытая плоская сумочка
крокодиловой кожи лежала на столе в ее комнате.
Простившись с Боссэ возле Вяйке-Карья - Исаев сказал ей, что дальше
пойдет к себе на явку проходными дворами, - он юркнул в парадное, вышел на
другую, пустынную улицу и неторопливо двинулся к центру.
Эта прогулка с Лидой была разыграна не зря - женщина была маяком для
тех людей Романа, которые организовали наблюдение за возможными чужими
наблюдателями. Они-то и дали ей условный сигнал, что опасности нет, за
Исаевым никто не "топает", только поэтому она его и оставила...
Исаев так строил свои беседы, встречаясь в Ревеле с кадетами и
эсерами, что давал им повод присматриваться к себе самым тщательным
образом. Легенда его была точной, не подкопаешься: действительно, в
девятнадцатом году он семь месяцев служил в пресс-группе Колчака, и алиби
его, понадобись, было абсолютно надежным. Он справедливо полагал, что
эмигранты после того, как он в первый раз легко ушел от их "наружки",
станут в будущем обращаться за помощью. К кому? Это интересовало и Романа
и Максима как в связи с возможной изменой в посольстве, так и на будущее.
Эксперимент был рискованным. Роман поначалу отверг было его, не считая
возможным разрешить Исаеву стать "подсадной уткой", но тот выдвинул свои
доводы. Алиби с Колчаком и Ванюшиным - на крайний случай; умение уходить
от наружки; надежда на своих людей, которые в критический момент, если он
настанет, придут на помощь.
Операция, которую так незаметно, спокойно, исподволь проводили Исаев
и Роман, развивалась в трех направлениях. Во-первых, "деза", которая
затрагивает интересы немцев (а потом французов и англичан), была
"пропущена" через посольство так, что о ней стало известно довольно
широкому кругу людей. Если там действительно сидит враг, он обязательно
пойдет на срочный контакт со своим руководителем. Во-вторых, поскольку
Стопанский утверждал, что дипломата готовили к вербовке монархисты, Исаев
повел с ними игру довольно тонкую: он "темнил", позволял думать о себе
всякое и по-разному толковать свое поведение здесь, в Ревеле. Он считал,
что эмиграция пойдет на контакт с одной из разведок, работавших в Эстонии:
у тех возможностей побольше, им легче установить, кто же такой на самом
деле Максим Максимович Исаев - представитель кадетского подполья,
действующего в России, или же агент чека. "Приманка" была рассчитана точно
- эмиграция в Ревеле жила без связей с
...Закладка в соц.сетях
