Жанр: Детектив
Бриллианты для диктатуры пролетариата
...антирует
наш выход на арену международной торговли. Вам необходимо установить
за Маршаном и его окружением наблюдение, с тем чтобы выявить его
связи. Есть предположение, что Маршан поддерживает контакты с нашим
подпольем через третьих и подставных лиц. Эти сведения пришли к нам
через английские возможности и не содержат каких-либо конкретных
данных. Б о к и й".
ОТЕЦ
__________________________________________________________________________
В Иркутске старик Владимиров остановился в общежитии культпросвета,
неподалеку от краеведческого музея, на берегу Ангары. Помогала ему
работать в завалах библиотеки худенькая, веснушчатая Ниночка Кривошеина.
Она была прикреплена к Владимирову после разговора с зам. начпуарм-5
Осипом Шелехесом. Отнесся Шелехес к Владимирову настороженно: скептически
выслушал яростную речь старика, нападавшего на развал работы в библиотеке,
в музее, в типографиях, и заметил:
- Голое критиканство делу не поможет. Ну, знаю - на полу книги, гниют
книги. Ну, знаю - воруют их, топят ими печки. А как надо поступать, если
дров нету? Вот вы, как большевик, какое внесете предложение?
- Я беспартийный.
- То есть?
- Не видали беспартийных? Извольте лицезреть - это я.
- Каким образом вас бросили на политпросвет?
- Мандатным, - ответил Владимиров. - Можете запросить Москву.
- Погодите, погодите... Вы какой Владимиров? Вы отошли от нас в
одиннадцатом году?
- Если ссылку можно считать отходом, а борьбу за свою точку зрения -
предательством, тогда вы правы. Я тот Владимиров, именно тот. Но я,
беспартийный, не терпел бы такого положения, чтобы рукописи тибетцев и
монголов, бесценные памятники материальной культуры, гнили под открытым
небом! Я бы никогда не потерпел того, что терпите вы!
- Ну, хватит! Я этот разговор прекращаю!
- А я его только начал! Вы не сможете создать государство для
трудящихся, если не припадете к вечному источнику мировой культуры!
- Мне сначала надо детям учебники напечатать! А потом припадать к
источнику! А у нас бумаги - десять рулонов! И в типографии надо печатать
приказы по армии, потому как Унгерн под боком и китайцы с японцами!
- Почему не конфискована елизарьевская типография?
- Конфискована.
- Ложь! Не кон-фис-кована! Убеждены ли вы, что вся бумага обнаружена
в складских помещениях?
- Убежден.
- Ложь! На чем нэпманы печатают свои афиши? Ваши, ваши нэпманы!
Красные торговцы!
- Хватит! Разговор прерываю. О том, как мы с вами решим, сообщу в
общежитие.
В тот же вечер Шелехес пошел к командарму-5 Иерониму Уборевичу,
двадцатипятилетнему, высокому, в профессорском пенсне, чуть холодноватому,
легендарной храбрости и спокойной рассудительности человеку.
Уборевич слушал Шелехеса, кипевшего яростью, изредка кивал головой,
вроде бы соглашался.
- И я бы, Иероним, честное слово, на всякий случай посадил эту
интеллигентную гниду в ЧК.
- А как быть с интеллигентом по фамилии Плеханов? Что, ЦК не знает об
издании его собрания сочинений? Ленин у нас такой добренький, такой
доверчивый, ничегошеньки не знает, что в стране происходит, да?
- Я тебя не совсем понимаю...
- Ты знаешь, кто были родители Чичерина?
- Нет.
- Дворяне! Крупнейшие землевладельцы. А кто родитель Дзержинского?
Помещик. Шляхтич по-польски. А Тухачевский? Офицер. А мой отец? Истинная
революция должна - чем дальше, тем больше - притягивать к себе разных
людей. Словом, чтобы не занимать много времени на дискуссию - я ведь
дискутирую лишь в том случае, если чего-то не понимаю в иных
обстоятельствах, - я, как человек военный, приказываю: зайди в ЧК и
попроси, чтобы они выделили человека в помощники Владимирову. Не дубину,
который за ним с наганом станет в клозет ходить, а человека грамотного...
Интеллигентного, - улыбнулся Уборевич.
Зампред СибЧК Унанян* к просьбе Шелехеса отнесся с пониманием и
обещал выделить одного из самых талантливых работников.
- Если хочешь - погоди, я сейчас прямо и поищу.
Шелехес остался в его кабинете, а Унанян вернулся через пять минут с
худенькой девочкой. Шелехес поначалу не обратил на нее внимания,
просматривая читинскую эсеровскую газету, но когда Унанян сказал, что это
Нина Кривошеина**, из оперотдела, и ее он может рекомендовать для работы с
Владимировым, Шелехес несколько опешил:
_______________
* Расстрелян как "враг народа" в 1936 году.
** Расстреляна как "враг народа" в 1936 году.
- Унанян, что ты?! Он же старый зубр, а она дитя!
- Это дитя работало нелегально у Колчака, принимало участие в
ликвидации банды Антипа, а главное - оно гимназию окончило! Понял? Больше
у меня никого нет. Хочешь - бери.
- Вы мною торгуете, как лошадью, - сказала Нина,- или рабыней, Сергей
Мамиконович.
- Ну, прости, товарищ! - ответил Унанян, рассмеявшись. - Но как мне
этому Фоме неверному объяснить, что вы - наша любимица?
- А зачем объяснять? - спокойно удивилась Нина. - Если товарищ
обратился к нам с просьбой, он должен уважительно отнестись к предложенной
ему кандидатуре.
Тем же вечером Нина пришла в общежитие и сказала Владимирову:
- Добрый вечер, Владимир Александрович, меня прислали к вам в помощь.
Зовут меня Нина.
- Здравствуйте, милая Нина. Садитесь пить чай. Я здешнему сторожу,
Никодиму Васильевичу, трактую Библию, а он снабжает меня чаем и воблой. Я
жаден только до одного продукта: вяленая рыба меня погубит.
- Я вам завтра притащу штук десять. Брат рыбу на Ангаре ловит. Я
люблю через вяленых лещей на солнце смотреть - оно желтое...
- Ах, душечка! - обомлел Владимиров. - Как хорошо вы это сказали!
Солнце сквозь вяленого леща! Нас, русских эмигрантов, узнавали в Швейцарии
по тому, как мы с пивом ели вяленую рыбу. Немцы и французы не могли этого
понять и ужасно неэстетично чистили рыбу. Ножичком и вилочкой!
- Но ведь рыбу ножом нельзя!
- Все можно, - ответил Владимиров, отчего-то вздохнув. - Вы уроженка
этих мест?
- Да. Чалдонка.
- Экая вы светлая... Прямо-таки солнечная. И брови вразлет,
сибирские. Моя жена была сибирячка, я женился, когда был ссыльным
поселенцем в Минусинске.
Владимиров достал из кармана потрепанный, изопревший плоский бумажник
и вынул несколько фотографических снимков.
- Вот она, - протянул он Нине старую карточку.
- Красивая...
- А это мой сын, Всеволод.
Нина взяла фотографию сына и обмерла: на нее глянул ротмистр Исаев
Максим Максимович, из колчаковской пресс-группы. Нина тогда была в
комсомольском подполье, и ребята хотели при отступлении Колчака
расстрелять или захватить главных адмиральских щелкоперов: Ванюшина и
Исаева. Но Ванюшин ушел с поездом семеновцев в самом начале двадцатого
года, а Исаев тогда исчез, словно в воду канул.
- И сын очень красивый, - сказала Нина. - Его как звать?
- Всеволод.
Нина еще раз посмотрела фотографию: ошибиться она не могла.
- У него очень волевое лицо, - сказала она.
- Да, он необыкновенно волевой человек.
- А он в Москве?
- Мы вернулись из Швейцарии в семнадцатом. С тех пор он в Москве.
Правда, он уезжает часто и надолго.
В это время дверь отворилась и вошел старик с большим чайником и
поленцами под мышкой. Он отворил ногой заслонку буржуйки и сунул туда три
поленца. Дрова были сухие, сразу занялись.
- Весна ныне тяжелая, с задержью, - сказал Никодим Васильевич, -
давно так не цепляло зимой за светило.
- Это все Бог, - улыбнулся Владимиров и чуть подмигнул Нине. - Это он
мстит сынам своим.
- Разве нет? Порушена жизнь, и месть за нее будет воздана по всей
строгости правды...
- Старая ведь жизнь порушена... Старая...
- А что в ней было плохого - в старой?
- Я должен обратить вас к "Откровению Иоанна". Помните, у него,
по-моему в двадцать первой главе, есть великолепные строки: "И сказал
сидящий на престоле: се, творю новое!.. Боязливых же и неверных, и
скверных, и убийц, и любодеев, и чародеев, и идолослужителей, и всех
лжецов - участь в озере, горящем огнем и серою..."
- А очень просто, - ответил Владимиров, положив Нине еще один кусочек
сахару. - Библия - великолепный памятник народной культуры. Народ мудр,
Никодим Васильевич. Надо бы, и я думаю, - мы это в будущем сделаем, -
ходить по деревням, по рабочим кварталам и, не торопясь, не по-газетному,
а серьезно, записывать разговоры людей.
- Запишут - и в подвал ЧК! Там выдадут за энти разговоры!
Владимиров расхохотался; Нина тоже заставила себя посмеяться.
- В ЧК, говорите, - хохотал Владимиров. - Да, вполне возможно, тут
спора нет! Однако если "Правда" печатает рассказ контрреволюционера
Аверченко, то, видно, ЧК перестала бояться разговоров...
- А ваш сын, - спросила Нина, - не филолог?
- Он неплохо пишет, хотя слушал курс физикоматематического
факультета.
- А он что, статьи пишет? Или рассказы?
- Он писал стихи, но мне их никогда не показывал. В Берне,
мальчишкой, он пробовал себя как репортер в газетенках...
- Аляксандрыч, - продолжал гнуть свое сторож, - а вот ты когда из
Библии-то читал, так ведь там не сказано, что Бог звал против законной
власти...
- Ничего подобного... Тот же Иоанн говорил: "Сколько славилась она -
это он о Вавилонском царстве - и роскошествовала, столько воздайте ей
мучений и горестей!.. За то придут в один день на нее казни, смерть, и
плач, и голод, и будет она сожжена огнем, потому что силен Господь Бог,
судящий ее... И восплачут и возрыдают о ней цари земные,
блудодействовавшие и роскошествовавшие с нею, когда увидят дым от
пожаров..."
- Такого батюшка нам не излагал...
- Значит, он Библии не знает и не понимает, что это - свод мечтаний
несчастных, которые издревле жаждали справедливости...
- Владимир Александрович, - спросила Нина, - а вы на антирелигиозных
диспутах выступали? Нам бы устроить, а?
- С удовольствием. Принимаю перчатку от любого теолога.
- Какую перчатку? - не понял Никодим Васильевич.
- Это так вызывали на дуэль, - объяснила Нина, - когда люди решали
стреляться друг с другом. Один из них кидал к ногам другого перчатку.
- Так подыми да и не стреляйся, - сказал сторож. - По-любовному, что
ль, нельзя? Все бы стреляться людишкам, все бы стреляться. Колотим друг
друга, а нешто белый враг Расее? Мой брат белый был; мужик, подчиненный
приказу, - как ему скажут, так он и поступит. Так рази он враг Расее-то?
Нешто всем русским сговориться вместях нельзя было?
- Иногда это очень трудно сделать, - ответил Владимиров, отчего-то
вздохнув.
- А где теперь ваш брат? - спросила Нина.
- Убили его бандиты...
- Кого вы называете бандитами? Белых или красных?
Никодим Васильевич внимательно посмотрел на девушку и медленно
ответил:
- Бандитом, доченька, я считаю бандита, потому как он злодей.
- Ниночка, - сказал Владимиров, - я провожу вас, уже поздно...
Как Нина ни отговаривалась, Владимиров пошел ее провожать. Жила
девушка далеко, возле вокзала, но ей сейчас надо было обязательно в ЧК,
чтобы рассказать Унаняну об Исаеве, белом офицере, который оказался сыном
этого доброго старика.
Поэтому девушка попрощалась с Владимировым возле двухэтажного дома в
центре, неподалеку от чрезвычайки, и зашла в подъезд. Подождав, пока
старик уйдет, Нина выглянула из парадного, убедилась, что Владимиров
направился к себе, и побежала в ЧК.
Владимиров же оглянулся потому, что ему было приятно вспомнить
девичье нежное личико. Удивленный, он увидел, что Нина забежала в дом,
третий от того, где они только что попрощались. Он решил - не испугал ли
кто девушку в ее подъезде, и, сжимая в левой руке свою сучковатую палку -
правая у него была три года назад парализована, - быстро двинулся обратно.
Он распахнул ногой дверь, достал спичку, осветил все вокруг, поднялся на
второй этаж: здесь никого не было.
Владимиров недоуменно подошел к тому дому, куда забежала Нина.
На фронтоне, возле двери, обитой клеенкой, он увидел надпись:
"Всесибирская Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контрреволюцией,
спекуляцией и преступлениями по должности".
Владимир Александрович открыл дверь. Дорогу ему преградил часовой с
винтовкой. Нины и здесь не было.
- Пропуск, - сказал часовой.
- Тут Ниночка, девушка...
- Кривошеина? Она вас что - вызывала?
- Нет, - вздохнул Владимиров, - не вызывала.
Он вышел на улицу. Морозило. Луна была низкая, белая. Лед на лужицах
искрился синими узорами. Перекрикивались паровозы на вокзале. В городе
было тихо и пусто.
Сначала Владимиров почувствовал гнев. Потом ему стало противно. Он
хотел было уйти, но после решил дождаться эту агентшу и посмотреть ей в
глаза.
Нина долго составляла шифровку в Москву, потом сидела в кабинете у
Сергея Мамиконовича Унаняна и рассуждала вслух - будто с собою:
- Он такой милый, этот Владимиров. Я сейчас себе места не нахожу,
словно я предательница и дрянь.
- Вы бы ему поверили?
- По-человечески - да.
- Как это можно делить себя на человеческое и нечеловеческое? Я
ставлю вопрос конкретно: вы ему верите?
- Я не знаю, что из Москвы ответят... Если скажут, что им известно о
его сыне... Если нам скажут, что он не скрывал этого...
- Тогда, - перебил ее Унанян, - можно верить даже в черта с рогами!
Нет, изволь ответить себе, не уповая на Москву!
Выйдя из ЧК, Нина увидела Владимирова, и ей сразу стало легче, потому
что она решила, что старик следил за ней. Он пересек мостовую.
- Я обязан сказать вам, что вы нечестный, испорченный человек, хотя
еще очень маленький! Я не следил за вами; мне показалось, что вас кто-то
испугал в том подъезде, только поэтому я вернулся... Я отвык от того,
чтобы "проверяться", поскольку мой сын работает у Дзержинского и мне,
видимо, верят...
- Что?! - перебила его Нина. - Что вы сказали?!
И, неожиданно для самой себя, она поднялась на цыпочки и стала
целовать Владимира Александровича быстрыми, детскими поцелуями в лоб, в
холодный нос, в губы и колючие щеки...
...И СЫН
__________________________________________________________________________
Редактор газеты "Народное дело" Григорий Федорович Вахт, предложив
посетителю присесть, раскрыл конверт и быстро пробежал письмо.
"Милый Григорий! Податель этой весточки - Максим Максимович Исаев
(быть может, Вы с ним встречались в Цюрихе, он там был в эмиграции, совсем
еще юным). Я и мои друзья настояли, чтобы Исаев ушел из России.
Пожалуйста, окажите ему содействие и помощь. Искренне Ваш Урусов".
Вахт перечитал письмо дважды; князь Урусов, бывший товарищ министра
Временного правительства, арестованный, судимый и оправданный трибуналом,
был человек широко известный в эмиграции и, несмотря на фразочку в
чекистском отчете о процессе - "в связи с раскаянием Урусова и желанием
его сотрудничать с Советской властью из-под стражи освободить", -
по-прежнему уважаемый. Никто не верил, что Урусов добровольно согласился
на сотрудничество с большевиками. Поэтому фраза в отчете о процессе
вызвала еще большее сочувствие к несчастному князю, против которого, по
мнению эмиграции, чекисты применили особо садистский прием - компрометацию
в глазах свободно думающей России.
- Как добирались, Максим Максимович? - спросил Вахт.
- На животе, - улыбнулся Исаев, - мимо пограничников.
- Документы у вас как?
- С документами плохо.
- Понимаю. Рассчитываете на помощь?
- Да.
- Вы ведь не член нашей партии?
- Я беспартийный, думаю, эсеры и октябристы кончат свои дискуссии в
Москве, когда соберется Учредительное собрание... Нет?
- Мы придерживаемся иной концепции...
- Поскольку планы у меня конкретные, хотелось бы подумать о
приобретении хороших документов.
- Это почти невозможно.
- Тогда, вероятно, вы посоветуете, как разумнее поступить: сжечь мои
бумаги и обратиться в полицию за новыми? Или месяца два можно прожить на
нелегалке?
- А потом?
- Я не рассчитываю здесь надолго задерживаться.
Вахт поднялся из-за стола и прикрыл маленькую скрипучую дверь,
которая вела в соседнюю комнатенку, где сидели три человека - весь
редакционный коллектив органа эсеров "Северо-Западной провинции России".
- Там, по-моему, посетители, а при них о возвращении на родину
говорить не следует.
- Вы правы.
- Урусов не написал, отчего вам пришлось уйти...
- За мной начали топать...
- По поводу заявления в здешнюю полицию... Мы, признаться, такого
метода не пробовали... Вы сможете рассказать им о ваших последних годах:
где жили, чем занимались?
- Жил в Москве и в Сибири, работал при штабе Колчака, в его
пресс-группе, потом скрывался.
- С кем вы работали в пресс-группе Колчака?
- С Николаем Ивановичем Ванюшиным.
- Ванюшин - личность колоритнейшая, - ответил Вахт, - и хотя мы с ним
идеологические противники, но по-человечески давно дружны.
- Да... Жаль его, - сыграл Исаев, знавший, что Ванюшин сейчас в
Харбине, - погиб он нелепо.
- Он жив, господь с вами, - сразу же ответил Вахт. - Мы недавно имели
от него весточку из Китая...
- Не может быть?! А мне Поплавский клялся, что он умер от тифа...
Адрес у вас есть?
- Я дам вам адрес, - ответил Вахт, и впервые за весь разговор его
глаза смягчились, утратив настороженную подозрительность. - Поплавский,
кстати, как поживает?
- У меня нет связей с ЧК, - ответил Максим Максимович. - Будь я
связан с ними, я бы ответил вам, как себя чувствует человек в лубянском
подвале....
- Когда это случилось? - спросил Вахт, и Максим Максимович понял, что
редактору известно об аресте Поплавского. И он еще раз убедился в том, что
линию свою раскручивает правильно, уважительно подставляясь под проверку
эсера.
- Когда это случилось? - переспросил Максим Максимович. - Сейчас я
отвечу точно, - весною...
- Вы, вероятно, голодны, Максим Максимович?
- Не скрою - весьма. Не смею вас обременять финансовыми делами: у
меня есть два бриллианта. Как здесь - легко реализовать драгоценности?
- Никогда не имел драгоценностей... А вот обедом, пожалуйста, не
отказывайтесь, угощу.
Максим Максимович отметил, что Вахт повел его не в тот ресторан,
который был расположен рядом с редакцией, а в маленькое полуподвальное
кафе.
- Тут перекусим, - сказал Вахт, - здесь дают блины с творогом и
сливки с вареньем.
Исаев кивнул на газету, торчавшую из кармана Вахта.
- Вы не позволите проглядеть свежий номер? Мы там без вольного слова
несколько заволосатели и омамонтились.
Исаев заметил, как лицо редактора мгновенно озарилось гордостью - он
с готовностью протянул Исаеву газету, вздохнув:
- Хочется жить, когда знаешь, что труд твой нужен.
Исаев быстро просмотрел газету: "По нашим данным, в этом месяце цены
на псковском рынке были следующими: фунт хлеба - 450-500 рублей, пуд
картофеля - 4500 рублей, фунт свинины - 5000 рублей, бутылка молока - 700
рублей, десяток яиц - 3500 рублей"; "Вчера в Ревель прибыл новый транспорт
с золотом из России - всего 600 пудов. Вагон подан в Гавань, где золото
было перегружено на пароход "Калевипоэг". Пароход следует в Стокгольм, а
оттуда, по имеющимся сведениям, в Берлин, где золото будет перековано в
соврубли"; "Представитель одной из великих держав прибыл в Москву, чтобы
вести переговоры о реорганизации Советского правительства. Смысл
предстоящей организации - смещение Ленина и Троцкого; вся полнота власти
будет сосредоточена в руках нового премьера Красина. Вероятно, потребуют
удаления из правительства наиболее экстремистских элементов. В случае,
если эти условия будут приняты большевиками, великие державы начнут
переговоры с Кремлем".
- Неужели у вас нет серьезных информаторов? - поморщился Исаев. -
Григорий Федорович, милый, зачем выдавать желаемое за действительное? И не
говорите мне, что данные из Пскова вы получили от верного информатора... Я
сюда шел через Псков. И на базаре покупал фунт хлеба. Цены даны
полугодовой давности, сейчас совсем иные... И никто не приезжал в Москву
из представителей великих держав с предложением насчет Красина.
Принесли блинчики; Исаев набросился на них с жадностью.
Дренькнул звоночек у двери, и Вахт воскликнул - с деланным
удивлением:
- Лев Кириллыч, здрасьте, какими судьбами?!
Подняв голову, Исаев увидел Головкина: он узнал его по фотографиям,
которые хранились в ЧК. Головкин был связан с эсеровской контрразведкой.
- Знакомьтесь, гражданин Исаев - из России. А это наш журналист Лев
Головкин.
Головкин подозвал толстушку в туго накрахмаленном фартучке:
- Кофе, два сухарика и воды.
- Хотите блинчиков, Головкин? - спросил Вахт.
- Нет, благодарю.
- Максим Максимович работал с Ванюшиным в пресс-группе Колчака в
девятнадцатом, - сказал Вахт, - может быть, попросим его как нашего
коллегу выступить с заметками в газете?
- Это было бы прекрасно... - сказал Головкин, поблагодарив кивком
головы толстушку, принесшую ему кофе.
- Я вынужден отклонить это лестное предложение.
- Почему?
- Потому что я намереваюсь возвратиться на родину в самом недалеком
будущем.
- У гражданина Исаева есть рекомендательное письмо от Урусова, -
заметил Вахт.
- Как себя чувствует князь? - поинтересовался Головкин.
- Плохо.
- Но он сотрудничает с большевиками?
- Что бы делали вы на его месте?
- Каким образом вы с ним встретились?
- В коридоре Нарбанка. Он там и написал мне эту записочку.
- Допустим, вы получите временный вид на жительство. А что дальше?
- Дальше я рассчитываю на помощь друзей.
- Наших или иностранных?
- Всяких.
- Не стоит вам улититься, Максим Максимович, - сказал Головкин, -
кроме как к нам, идти здесь не к кому. "Последние известия" -
черносотенные монархисты; они вам помогать не станут.
- Есть комитет помощи беженцам... Вырубов, Оболенский - я думаю, они
не столь перепуганы, - откровенно усмехнувшись, сказал Исаев, - или их
судьба также горестна?
- Комитет беженцев занят иными задачами: они не преследуют целей
политической борьбы, они смирились с поражением.
- Значит, в Эстонии есть только одна сила, серьезно думающая о
борьбе?
Вахт и Головкин ответили одновременно.
- Нет, отчего же, - сказал Головкин.
- Конечно, мы, - сказал Вахт.
И вдруг Головкин захохотал; он сгибался в три погибели, вытирая
слезы, мотал головой, а потом, успокоившись, сказал:
- Конспираторы дерьмовые! Тени своей боимся!
Исаев закурил:
- Сейчас у меня внутри словно что-то обвалилось, Лев Кириллыч. Словно
накипи в чайнике смыло... "Журналист, коллега..." Думаете, что мы дома так
ничего про вас и не знаем?
Застегнув пуговицу на пиджаке, словно собираясь подняться, он
добавил:
- Меня уполномочили вам сказать, чтобы вы были особо осторожны со
всеми, кто приезжает из Совдепии, и с людьми, которые с ними здесь
связаны.
- Вы думаете, много людей из Совдепии пойдут на связь с нами? -
спросил Вахт.
- Я высказал пожелание друзей, которые знают и о вашей работе, и о
том, каким журналистом на самом деле является Лев Кириллыч.
- Средним, - улыбнулся Головкин. - Максим Максимович, я был рад
видеть вас, и, если вы сможете надежно легализоваться здесь, я бы просил
вас зайти к нам еще раз - перед отъездом в Совдепию... Если, конечно, не
передумаете возвращаться - после здешних-то блинчиков...
- Если и вы надумаете поехать туда - готовьтесь, я загляну к вам...
Маленькая разница в приставках, а смысл-то эк меняет: "пере" или
"на-думаете", а?
- Если этот разговор серьезен, тогда я буду готовиться... Я запрошу
моих друзей в России о крове и документах заранее, а не столь
скоропалительно, как вы...
- Скоропалительно приехал писатель Никандров и оказался в тюрьме, -
заметил Вахт, - а Воронцов по его документам отправился в Совдепию!
Максим Максимович вспомнил радиограмму Севзапчека о переходе
эстонской границы неизвестным, который, отстреливаясь, убил двух
пограничников, эстонца и русского, - это было за неделю перед его отъездом
из Москвы.
- О том, что Воронцов перешел границу, - жестко сказал Головкин, - я
бы с радостью сказал "товарищам", не будь они мне так ненавистны. Жаль
только, что судить Воронцова станут как врага трудового народа, - он
хмыкнул, - то есть как нас. Его надо просто стрелять. Он им, правда, в
Совдепии кровь пустит - пожжет и побьет всласть...
Попрощавшись с эсерами, зная, что те наверняка пустят за ним "хвост",
Исаев начал крутить по городу. Хвост он определил довольно быстро: его
"вели" два мальчика, видимо студенты. Вели они его неумело, упиваясь своей
работой, и поэтому он их довольно скоро замотал.
Через два часа в офисе "Смешанного русско-эстонского общества"
раздался телефонный звонок. Незнакомый мужской голос попросил русского
"содиректора".
- Господин Шорохов, я бы просил вас рассказать мне условия
возвращения на родину, если, конечно, у вас есть на это время и желание.
- Хотя время у меня есть, - ответил Шорохов, - но я не правомочен
отвечать на подобные вопросы. Извольте обратиться в консульский отдел
посольства в часы, обозначенные для приема...
Этот обмен фразами, ничего не говорящими полицейским, подслушивающим
телефонные разговоры смешанной комиссии, был паролем и отзывом для
Шорохова и Всеволода Владимирова.
В тот же вечер Шорохов, после встречи с Исаевым, передал известному
ему человеку коротенькое сообщение для шифровки: "Есть предположение, что
человек, перешедший границу во время перестрелки, был Воронцов Виктор
Витальевич. На этой версии настаивает 974-й".
О, ЭТИ РУ
...Закладка в соц.сетях
