Жанр: Детектив
Бриллианты для диктатуры пролетариата
...дения
получены из источника, подлежащего проверке, прошу соблюдать
чрезвычайную осторожность и такт. Б о к и й".
РАССТАНОВКА СИЛ
__________________________________________________________________________
Глава эстонского государства Пятс быстро пошел навстречу Литвинову по
толстому ковру, который скрадывал звук шагов.
Поначалу ковра не было, и идти навстречу послу приходилось через
громадный зал, а паркет здесь был выложен какой-то особый, невозможно
гулкий, и президент смущался того солдатского грохота, который шлепал
гулким эхом по углам зала, даже когда он старался мягко ступать на носки.
- Здравствуйте, господин президент...
- Здравствуйте, простите, что я задержал вас...
Пятс выждал паузу, думая, что Литвинов ответит нечто обязательное в
таком случае, вроде "я понимаю вашу занятость", но посол ничего не
ответил, пауза затягивалась, и президент, протянув левую руку, указал на
два кресла возле камина.
- Прошу вас.
- Благодарю.
Литвинов набычил голову - она сейчас показалась президенту громадной,
больше туловища посла, - чуть подался вперед и заговорил:
- Несмотря на наши неоднократные просьбы, полиция Эстонии не
предприняла никаких шагов против тех бандитских групп, которые, базируясь
в Ревеле, совершают нападения на города и населенные пункты, расположенные
в РСФСР, и занимаются там грабежами, убийствами и насилиями.
- Пожалуйста, факты, господин посол. Бездоказательность в таком
вопросе может быть трактована лишь как попытка вмешиваться в наши
внутренние дела.
- Я думаю, если мы станем приводить факты, то картина получится
обратная. Не мы вмешиваемся, а в наши внутренние дела вмешиваются: с
территории Эстонии в Россию перебрасываются бандгруппы; здесь они находят
покровительство.
- Я вынужден повторить: базой для обсуждения этого вопроса могут быть
лишь строго документированные факты.
Литвинов достал из кармана пиджака несколько листочков бумаги. Он
доставал их медленно, неуклюже, и делал он это продуманно и весело:
президент никак не думал, что посол привезет официальный документ в
кармане, а не в папке. Посол позволял себе шутить - иногда рискованно, но
всегда точно и беспроигрышно.
Раньше - и в ссылке и в эмиграции - у Литвинова было отстраненное
представление о дипломатии. Это представление невозможно изменить до тех
пор, пока человек сам не станет дипломатом. Только тогда он поймет, что
дипломатия есть одна из форм международной торговли, а та в свою очередь
похожа на обычную торговлю, а в моменты наибольшей опасности для мира
напоминает торговлю базарную, где побеждает самый спокойный, сильный и
обязательно честный: плохим товаром морду извозят и опозорят надолго
вперед - не поднимешься...
Литвинов многому научился у Чичерина, Красина и Воровского.
Манера этих людей была великолепная: чуть суховата, без всяких эмоций
- карты на стол, дело есть дело. Никакой суетливости и высокое чувство
самоуважения: представлять следует не какую-нибудь державу, а первую в
мире - социалистическую.
Литвинов как-то сказал замнаркома Карахану:
- Я убежден, что мы рано или поздно придем к решению важнейшей
проблемы - мы еще к ней не подошли, и как к ней подойти - вопрос вопросов,
тут можно таких дров наломать - я имею в виду проблему вытравления из
сознания российской интеллигенции чувства собственной второсортности.
- То есть? - не понял Карахан. - Это отдает великодержавным
шовинизмом.
- Отнюдь нет, - возразил Литвинов, - это если уж и отдает - то
национальной гордостью великороссов. Я обожаю Байрона, но ведь Россия дала
миру Пушкина! Мопассан? Великолепно, но у нас Чехов! Флобер, Золя,
Диккенс? Верно, без них нет мира. А без Толстого, Достоевского, Тургенева,
Щедрина, Лермонтова? Верди?! А Чайковский, Римский-Корсаков, Мусоргский?
Как без них жить?
- Вы заметили, - усмехнулся Карахан, - наша революция пробудила и во
мне, армянине, и в вас, иудее, высокое чувство социалистического
великороссийского патриотизма?
- Заметил, - согласился Литвинов, - а потому во время переговоров
ноги на стол, естественно, класть не следует, но надо всегда помнить, что
мы живем под шатром великой российской культуры, мощнее которой, пожалуй,
нет в мире... А то мы шведу какому-нибудь или голландцу ручку трясем и
улыбку строим лишь потому, что он и у себя дома - иностранец.
...Достав из кармана листочки бумаги, Литвинов расправил их на
коленях и начал неторопливо читать.
- "Пятого, двенадцатого, тринадцатого, шестнадцатого и двадцать
третьего февраля 1921 года совершено двенадцать попыток нарушения
госграницы, причем во время перестрелки, состоявшейся двадцать третьего
февраля, ранено два советских пограничника и один эстонский. Во время
перестрелки второго марта был убит русский белоофицер штабс-капитан Петр
Васильевич фон Бромберг. При убитом была обнаружена крупная сумма денег и
пачка поддельных советских документов. В Ревеле фон Бромберг проживал
вместе с лидером белых монархистских бандгрупп графом Воронцовым, О том,
где проживают и где встречаются представители эмигрантских бандгрупп,
посольство РСФСР уведомило соответствующие органы Эстонии еще
четырнадцатого февраля сего года..."
Литвинов продолжал читать свой документ, опровергнуть который не мог
никто, а президент, слушая его, горестно и тяжело думал: "Наша вина
заключается лишь в том, что мы - маленькая страна. Как же трагична роль
малых стран в этом большом мире. Кого винить в том, что мы поселены богом
на этой каменистой, прекрасной, неплодородной, но такой дорогой нам
земле?"
Когда Литвинов закончил чтение документа, президент закурил и минуту
сидел недвижно, смежив веки...
- Я дам указание разобраться во всем этом.
- Министр иностранных дел давал три указания, однако бандиты
продолжают спокойно жить в Ревеле и встречаться, и мы знаем, где они
встречаются и о чем они, встречаясь, говорят.
- Мы живем по иным законам. Полиции нужны неопровержимые улики...
Иначе мы не сможем предпринять против русской эмиграции те шаги, которые
вы подразумеваете...
- Правительство уполномочило меня довести до вашего сведения, что оно
не намерено более терпеть подобного рода вылазки, проводимые с территории
государства, с которым мы поддерживаем дипломатические отношения.
- Но вы, надеюсь, понимаете те трудности, которые стоят перед нами?
Вы, лично вы, живущий здесь...
- Я не научился отделять мое мнение от мнения моего правительства,
господин президент.
- Что же нам - ЧК вводить, чтобы изолировать русскую эмиграцию?!
- Я не уполномочен давать вам советы. Это можно расценить как
вмешательство в ваши внутренние дела. Но я хотел бы, чтобы те уважаемые
господа, которым вы поручите это дело, с должным вниманием отнеслись к
тому, что - я повторяю - правительство РСФСР не намерено далее терпеть
подобного рода акты со стороны русских бандгрупп при попустительстве
эстонских властей...
- Я понимаю эти ваши слова...
- Это не мои слова, господин президент, - жестко поправил его
Литвинов.
- Ваше правительство угрожает нам интервенцией?
- Мы никому не угрожаем. Убивают наших пограничников, попирают наши
границы, в местной прессе подвергают беспрецедентным нападкам мою страну и
ее лидеров - конец всякому терпению чреват действием!
- Но я же не могу издать приказ об аресте всех этих русских, господин
посол! Войдите в мое положение! Меня не поймет мой народ!
- А мое правительство не поймет мой народ, если и дальше будут
продолжаться подобные эксцессы на границе.
- Я не могу не отметить, господин посол, что ваша позиция неразумно
жестока.
- Вы говорите о жестокости моего правительства? Того, которое дало
вам свободу и независимость? Того, которое выступило против колониализма
царя? Того, которое гарантирует вам свободу и безопасность от немецкого
вторжения? Свободой, которая не завоевана, но получена из других рук, надо
уметь уважительно и целенаправленно пользоваться, господин президент.
- Вы имеете в виду географическую, вынужденную целенаправленность? -
горько улыбнулся президент.
- Географическая, этническая и историческая целенаправленность
никогда не бывала вынужденной; она всегда была разумной в этом мире, четко
разграничившем самого себя, - ответил Литвинов и вручил Пятсу ноту НКИД.
"До нашего сведения дошло, что противники Российского Советского
правительства, не отступающие в своей борьбе против него перед самыми
гнусными провокационными приемами и преступлениями, подготовляют в
Латвии покушения на членов латвийского правительства, на иностранных
представителей и на членов иностранных миссий. Одновременно с
покушениями предполагается выпустить подложные прокламации от имени
Коммунистической партии с заявлением о том, что эти покушения служат
ответом на репрессии против коммунистов. В связи с этим
предполагается также начать кампанию в печати, обвиняя Российское
Советское правительство в том, что оно якобы является инициатором
этих покушений. Таким путем имеется в виду создать подходящую
атмосферу для агрессивных действий со стороны иностранных держав
против Советской России. Подобные же методы будут, вероятно,
применены и в других государствах... Из числа русских эмигрантов
непосредственными участниками этих планов являются монархические
круги. В связи с этими известиями российским полномочным
представителям в Латвии и других соседних государствах поручено
предупредить их правительства об этих преступных планах".
...После ухода Литвинова глава государства попросил секретаря срочно
вызвать для беседы британского посла.
Всякая закономерность случайна в такой же мере, как любой случай
закономерен. Сцепленность заинтересованностей держав, концернов, партий,
будучи рассмотрена на расстоянии, явит собой картину логически безупречную
и четкую. Однако если персонифицировать историю, то обнаружатся такие
подспудные обстоятельства, которые, казалось бы, противны здравому смыслу.
На первый план в этом случае могут выйти личные симпатии и антипатии,
возрастные явления; те или иные повороты истории будут определены не
столько ходом объективного развития общества, сколько разностью
темпераментов противостоящих друг другу лидеров; пустая мелочь может
оказаться решающим фактором - даже насморк, когда человек испытывает
раздражение от того, что льет из носу и платок мокрый, да и сморкаться
беспрерывно в присутствии контрагенов - особо если речь идет о
межгосударственных переговорах - не с руки, а еще, упаси бог, кто
посмеется - ущемленность и зажатость в лидере куда подчас опаснее той
доктрины, которую он проводит в жизнь, как бы на первый взгляд эта
доктрина ни была жестка и бескомпромиссна...
...Жена шофера британского посла, маленькая, все еще хорошенькая, но
уже начавшая увядать, устроила сцену ревности мужу своему Курту, который с
громадным трудом получил место в посольстве и теперь всячески пытался
зарекомендовать себя старательным и преданным работником. Беспочвенная
ревность, крики жены, заинтересованность соседей по дому - все это вывело
Курта из себя: он больше всего боялся, что о его домашних скандалах узнают
в посольстве.
- Я же во имя семьи работаю день и ночь, - закричал он, - я хочу,
чтобы и ты и мальчики были всем обеспечены! Мне с тобой некогда поспать -
не то чтобы с другой! Устаю я, понимаешь?! Устаю!
- Ты не смеешь меня попрекать! - отвечала ему жена. - Я не попрекаю
тебя тем, что стираю твое белье и готовлю обед!
Словом, когда Курт вез жену посла от антиквара, у которого был куплен
уникальный сервиз семнадцатого века, из переулка выскочила повозка, и Курт
- обычно хладнокровный и расчетливый, сейчас, будучи взбудоражен домашней
сценой, резко взял на тормоза, сверток с сервизом упал, и три чашки
разбились. Супруга посла, естественно, ограничилась сдержанным замечанием
- нельзя ронять достоинство перед шофером, но с мужем она вела себя
совершенно иначе - если ломать себя даже с близкими, то как тогда жить?
- Вы могли бы выписать шофера из Лондона, - говорила она нервно, -
эти животные не в состоянии управлять автомобилем, им надо ездить на
коровах!
- Вы же знаете, дорогая, - ответил посол, - что смета, отпущенная
министерством, до крайности ужата - мой дворецкий тоже эстонец, а я очень
хотел бы видеть на его месте нашего ливерпульского Говарда...
- Вы можете нанять британского шофера и платить ему из наших личных
денег...
- Но тогда, дорогая, вы не сможете покупать саксонские сервизы и
ежегодно ездить в Канны.
- Это не по-джентльменски, дорогой, упрекатъ меня поездками в
Канны...
- Вы путаете, дорогая, понятие упрека с констатацией факта.
- То, что вы сейчас сказали, безнравственно и свидетельствует о вашем
дурном воспитании... Я не смею упрекать - ваши ирландские предки больше
интересовались своей ячменной водкой, чем вашим будущим...
К президенту посол прибыл - как его и просили - незамедлительно, не
успев успокоиться, внутренне продолжая вести язвительный диалог с женой,
которая оказалась столь холодной и жестокой, что посмела упрекнуть его
ирландским происхождением.
Президент проинформировал посла Его Величества о беседе с русским и
спросил:
- Можем ли мы рассчитывать на быстрый и эффективный демарш со стороны
Лондона?
- Я не могу ответить вам, господин президент, не закосив об этом
правительство Его Величества.
- Меня в данном случае интересует ваша точка зрения.
- Но и в Лондоне я живу не на Даунинг-стрит, - ответил посол и сразу
же понял, что говорит он с президентом - пусть даже здешним, зависящим от
Лондона и Парижа больше, чем от волеизъявления своих соплеменников, -
совсем не так, как следовало бы, и он понял, что говорит так из-за обиды
на жену, и это ущемило его еще больше, ибо он понял, что страдает изъяном,
недопустимым для дипломата, - эмоциональностью, - и поэтому, стараясь
как-то сгладить свою непростительную резкость, сказал: - Я немедленно
отправлю телеграмму в Лондон со своими рекомендациями.
объяснении, которое только что было дома у посла Его Величества. Но он
знал о том, что в Лондон прибыло несколько русских высокопоставленных
большевистских чиновников, которые ведут беседы с представителями
серьезных деловых кругов Великобритании. И президент предположил, что в
Лондоне намечается определенный поворот в сторону смягчения отношений с
красными. Поэтому, простившись с послом, он пригласил к себе министра
внутренних дел Карла Эйнбунда и предложил ему сегодня же арестовать
нескольких русских эмигрантов: эта акция давала возможность - хотя бы на
ближайшее время - отводить все возможные нападки Наркоминдела, ссылаясь на
то, что группа эмигрантов арестована и ведется следствие, о результатах
которого будут проинформированы все заинтересованные стороны. Президенту
очень понравилось - "все заинтересованные стороны". Это многозначительно,
но дает повод к двоетолкованию, а в политике есть только один выигрыш:
когда тот или иной абзац, порой слово дают возможность разных толкований,
ибо всякие толкования предполагают беседу за столом, а не перестрелку в
окопах.
В РЕВЕЛЕ НОЧЬЮ
__________________________________________________________________________
- Господин Никандров, позвольте поблагодарить вас за интересный,
трагичный реферат о положении у нас на родине, - сказал Евгений Андреевич
Красницкий, давнишний друг Воронцова по армии, - желаю вам поскорее
включиться в наше общее дело, мы от души вас приветствуем.
Вместе с ним пришли еще три человека - те были молчуны; они лишь пили
вместе со всеми, когда Воронцов или Красницкий предлагали тост. Ян
Растенбург привел двух молодых ребят: один аккуратен, гладок, сливочен -
переводчик и поэт Иван Хэйнасмаа, а второй, нечесаный, Хьюри Лыпсе -
популярный поэт и актер. Поначалу поэты помалкивали, яростно налегали на
водку и бутербродики, посматривали в зал - видимо, ждали прихода Юрла,
чтобы начать свою партию уже в присутствии газетчика.
В баре было дымно, шумно, весело. Люди собирались здесь
разноплеменные, странные: и моряки, и спекулянты, и богема, а порой
близкие к правительственным и дипломатическим кругам субъекты, понять
которых почти невозможно: то ли он завтра сядет командовать департаментом,
то ли за ним и здесь ходят тайные агенты полиции, подбирая в досье
последние крупицы доказательств, чтобы наутро, негромко постучав в дверь,
увезти в тюрьму, а там - на острова или еще куда подальше.
Воронцов смотрел на Никандрова влюбленно. Он преклонялся перед его
чуть холодноватым, аналитическим талантом, да и потом с этим человеком
были связаны самые дорогие ему воспоминания: и охота, и споры за вечерним
чаем в Сосновке о судьбах мира, об истории России, и бега - словом, все
то, что нынче ушло, по всему, безвозвратно.
Никандров, чувствовавший себя поначалу скованно - сказались годы
революции, самоконтроль, страх, что донесет кто-нибудь из соседей, услыхав
неосторожно сорвавшиеся с языка слова, - теперь разошелся и даже вел себя
несколько развязно: сидел, бросив ногу на ногу, чересчур небрежно и сыпал
остротами, подчас чрезмерно грубоватыми. Воронцов понимал это; он считал,
что это у Никандрова вызвано внутренним раскрепощением, которое чаще всего
бесконтрольно.
Юрла пришел не один: с ним был секретарь редакции "Постимеес" Лахме с
беспутно-красивой, видимо уже чуточку пьяной, актрисой варьете "Виллы
Монрепо" Лидой Боссэ. Была она популярна в Ревеле: голос у нее был
хрипловатый, низкий, и песни она пела какие-то странные - некая занятная
смесь французских с цыганскими; поначалу смешно и непривычно, а после
мороз дерет по коже. Про нее говорили, что она берет громадные деньги за
ночь с капитанов или стариков-промышленников; это давало ей возможность
быть независимой и не принадлежать какому-то одному покровителю.
Увидев Лиду, Никандров подобрался, лицо его сделалось еще более
выразительным, резче обозначились скорбные морщины вокруг рта. Лида села
близко к нему; пахнуло горьковатыми духами, и стало ему тревожно и
счастливо - давно ему так не было.
Волосатый, нечесаный Хьюри Лыпсе, переждав, пока все, обменявшись
рукопожатиями и шумными приветствиями, выпьют, спросил:
- Господин Никандров, в чем вы видите долг литератора?
- Дело литератора - литература.
- Афоризмы я могу прочитать у Ларошфуко, - сказал Лыпсе, - меня
интересует ваш ответ.
- Как-то совестно мне отвечать на такие выспренные вопросы, - ответил
Никандров, закуривая. - Я, впрочем, попробую ответить... Щедрин писал
своему сыну...
- Кто такой Щедрин? - перебил его Лыпсе.
- Это гениальный русский писатель, великий национальный писатель. Он
для нас, как Кон Фу-ци - для Китая, Рабле - для Франции... Так вот, он
писал своему сыну, что нет на свете более почетного призвания, чем
призвание литератора российского... Преклоняясь перед Щедриным, я тем не
менее вынужден опровергнуть его. Кто и почему отметил литератора среди
людей знамением заступника и доброго судии? Почему некий избранник должен
быть заступником? А если народ не хочет, чтобы за него заступались? Да и
что такое народ? Необъятность понятия всегда давала возможность появлению
тиранов, логика которых конкретна и ограничена. Почему мы должны делить
мир на пассив - народ, который безмолвствует, и актив - литератора,
который призван бить в колокола? А вдруг честолюбец, начав звонить в
колокола, порушит устоявшееся? Но что он предложит взамен? Разрушение
упоительно - вспомните игры детей, а вот как быть с созиданием?
- Значит, по-вашему, - удивился Лыпсе, - не следует звать людей к
борьбе против нищеты и неравенства?
- В России вы можете набрать миллион образчиков того, что случилось
после начала всеобщего зова к равенству...
- Пусть вначале будут издержки - все равно эта идея манит людей.
- А вы не большевик, Лыпсе? - спросил Красницкий.
- Вы его не пугайте, - попросила Лида Боссэ, - не надо. Каждый должен
говорить то, что думает.
- Если бы этот ваш совет был принят за основу большевиками, -
обернулся к Лиде Никандров, - я бы записался в их партию...
- А они в партии говорят все, что хотят, - не унимался Лыпсе, - они
все время ведут друг с другом дискуссию.
- Друг с другом - может быть, - ответил Никандров, - а со мной они не
дискутируют. Да и с вами не будут: поставят к стенке - и точка.
- Может быть, они правы: они хоть что-то делают, они хоть во что-то
верят, а вы предпочитаете стоять в стороне...
- Вы забываетесь, Лыпсе, снова поднялся Красницкий, - господин
Никандров совершил акт высокого гражданского мужества - он бежал от
рабства Совдепии, он покинул самое дорогое, что у человека есть, - родину.
- А зачем же ее покидать? Не нравится, что происходит на родине, -
сражайся с этим! Бежать всегда легче.
- Видите ли, - увидев побледневшее лицо Воронцова, медленно заговорил
Никандров, - в том, что вы говорите, есть нечто здравое Вы, правда, судите
со стороны, ибо для вас Россия - понятие абстрактное... А для нас это
родина. У меня там остались друзья - в земле... Кого расстреляли, кто умер
с голода, кто пустил себе пулю в лоб. Бороться с народом, который, веруя,
творит ужас и хаос? Допустимо ли это для литератора? Может быть, в данном
случае позиция пассивного отстранения будет порядочнее? Я мог бы писать
прокламации - льщу себя надеждой, что молодежь прислушалась бы ко мне. Но
пристало ли писателю усугублять кровь и вражду? Может быть, сейчас важнее
другое: отстранившись, наблюдать процесс и чувствовать себя готовым в
любую минуту прийти обратно, когда - не народ, нет - когда те, кто народом
пытается править, поймут, что без российской интеллигенции ничегошеньки
сделать невозможно, что она, интеллигенция, вынесла на своих плечах все
бремя борьбы с тупостью администрации, что она, интеллигенция наша, и в
народ ходила, и знание несла в самые отдаленные уголки, и на каторгу шла с
гордо поднятой головой, а ведь эти самые каторжники - дети генералов,
банкиров, сановников - могли прожигать время в своих усадьбах да по Ниццам
разъезжать, - вот когда все это народоправители поймут, тогда надо будет
вернуться домой. А сейчас - что же... Я за то, когда - "молодо-зелено", но
я против того, когда "молодо-кроваво"...
- Это угодно истории: молодое всегда побеждало старое. И возражать
против того, что дети рабочих и крестьян становятся хозяевами
университетских залов и императорских библиотек, - недостойно литератора.
- Возражать вам трудно. Вы оперируете высокими понятиями, а мне
известна черная, варварская правда...
- А вы пытались помочь своему народу приблизиться к высоким понятиям,
выступая против варварства?
- Не я должен навязывать себя режиму, но режим обязан прийти ко мне и
мне подобным за помощью, когда почувствует, что не может далее удерживать
стихию вандализма... И Совдепы к нам придут. Скоро. Очень скоро...
Юрла, поначалу скептически слушавший Никандрова, спросил:
- Я боюсь пророков, но, как все слабые люди, верю им. Когда вы
говорите, что нынешние народоправители России поймут вашу роль в жизни
страны, - вы опираетесь на факты?
- Я опираюсь на факты...
- Вот это мне, как газетчику, интереснее. Какие именно?
- Господи, таких фактов тьма! Да что далеко ходить: сегодня со мной в
поезде ехал комиссар, так и он хотел деру дать и уж наверное тут остался,
в Ревеле.
Воронцов рывком встал, поднял бокал:
- Зачем мы уходим от нашей темы: литератор и власть, муза и наган,
свобода и подвал ЧК? Право слово, не стоит мельчить великое... Я предлагаю
выпить за тех, кто остался там, дома...
После того как выпили, Юрла, достав из кармана блокнотик, спросил
Никандрова:
- Фамилию комиссара не помните? А то, может, сами о нем напишете: мы
неплохо платим за хлесткую информацию.
- Я, видите ли, информации писать еще не научился.
- Тогда честь имею кланяться, - сказал Юрла.
Воронцов догнал Юрла в гардеробе:
- Карл Эннович, вы про комиссара не пишите.
- Мне тогда вообще не о чем писать. Вы нашу читающую публику знаете -
она не выдержит философского диалога этих гигантов.
- Лучше уж не пишите вовсе, чем эту тему трогать...
- Значит - правда? Есть такой комиссар? Узнаю ведь через полицию, кто
сегодня приехал из Москвы, узнаю...
- Карл Эннович, я просил бы вас не трогать этой темы...
- Что, свой комиссар? - подмигнул Юрла, надевая пальто.
- Господин Юрла, я прошу вас не трогать эту тему.
- Все заговоры, заговоры... Надоели нам ваши заговоры, граф, хуже
горькой редьки... Пора бы серьезным делом заниматься.
- Вы можете дать мне слово, господин Юрла?
Юрла для себя решил не писать об этом комиссаре, как и о Никандрове,
- ему это было не очень-то интересно, но сейчас ему, в прошлом наборщику,
выбившемуся с трудом в люди, приятно было наблюдать за графом Воронцовым,
который, покрывшись красными пятнами, униженно и тихо молил его, сына
петербургского плотника.
- Не знаю, господин Воронцов, не знаю... У нас свобода слова
гарантирована конституцией, - куражился он, - не знаю...
Это и решило его судьбу.
РАЗНОСТЬ ОБЩИХ ИНТЕРЕСОВ
___________________________
...Закладка в соц.сетях
