Жанр: Детектив
Бриллианты для диктатуры пролетариата
...акупить продукты для голодающих. Мы понимаем, сколь велика наша
ответственность, и мы добьемся коренного перелома в работе...
- Ну, хорошо, - поморщился Ленин, - вот вы рассказали нам о
непорядках в Гохране и нарисовали радужную картину
счастливо-благополучного будущего. Что дает вам уверенность в этом будущем
благополучии?
- Мы провели две ревизии - очень тщательные, дотошные: сейчас готовим
новый проект организации учета хранимых ценностей; мы усилили
политико-воспитательную работу среди тамошнего аппарата...
- Слова, слова, одни слова! Кого вы наказали - сурово, в назидание
другим? Кто виновен конкретно в халатности, в плохой организации учета?
Кого вы пригвоздили в газете за безалаберность?
- Мне казалось невозможным, - ответил Альский, - выносить наши
вопросы в печать...
За несколько дней перед этим к Ленину пришел Рыков.
- Владимир Ильич, - сказал он, - меня тут мучает червь сомнений, и я,
естественно, к вам - за советом
- Давайте вашего червя, - улыбнулся Ленин, - попробуем разобраться с
червем, хотя мне это, признаться, в новинку...
- Дело вот какого рода... Мы проводим четвертый после победы Октября
съезд, и на этом фактически утверждающем нашу победу над интервенцией и
белыми съезде мы - как я могу предположить из бесед с товарищами - снова
прежде всего будем отводить место критике, самокритике, дискуссии...
- Это закономерно...
- Да, но на этом съезде будет еще большее количество коммунистов
из-за рубежа... Мы печатаем наши отчеты в газетах, их немедленно переводят
в странах Антанты... Не подорвем ли мы веру в самих себя, в практику нашей
борьбы и строительства у наших товарищей за границей?
- А что же вы предлагаете? Выделить специальную редакционную
комиссию? Зачем же тогда нам собирать съезды? Нет, батенька мой,
давайте-ка научимся выслушивать в свой адрес самые горькие слова, если
они, естественно, продиктованы заинтересованностью нашим делом.
Злобствование или сумятица отличима немедленно и сугубо безопасна для нас,
ибо за такими словами не пойдет рабочий и не поверит в них. А что касается
наших товарищей за границей, то это статья особая... Поймут они нас на
этом этапе или не поймут, поверят или разуверятся - сие вторично. Процесс,
который происходит в мире, - объективен. Оглядываться на выражение лиц у
друзей негоже, когда врагов существует предостаточно. Мы вексель на
доверие к себе завоевали четырехлетней борьбой с армиями четырнадцати
стран. Мы за эту посильную моральную помощь, которую нам оказывали рабочие
Европы и Америки, благодарны и этого им никогда не позабудем, но смотреть
следует правде в глаза: материальную помощь им сможем оказать только мы -
опять-таки больше пока некому. Да уже и оказываем - самим фактом своего
существования: капиталист Англии начал больше платить своему рабочему,
потому что опасается, что коли он добровольно давать не станет, так
отнимут - благо русский пример памятен всем. Нет, нам в нашем деле ни на
кого оглядываться нельзя, а глазки строить в политике недопустимо. Надо
смотреть в глаза своему народу, тому, который смог взять власть в свои
руки, отстоять свою власть, а теперь эту власть хочет в сфере самой
сложной, отчаянно трудной - хозяйственной - выверить и затвердить на
многие годы вперед. Всегда надо поначалу думать о том народе, который
свершил революцию и защитил ее, - остальное приложится.
...Альский, заметно волнуясь, говорил:
- Владимир Ильич, мы обещаем в течение ближайших же дней выправить
положение в Гохране и без скандальных заметок в газете. Все развивается,
по нашему убеждению, самым лучшим образом - особенно после ваших, столь
для нас бесценных советов...
- Так, - прервал его Ленин. - Хорошо. Даем вам сроку месяц, товарищ
Альский. Месяц. За это время вы обязаны наладить все гохрановские дела. И
без болтовни и криков "ура", - больше серьезности и поменьше пышных
реляций. Обязательно свяжитесь с Рабкрином и ЧК - без их помощи дело, я
боюсь, с мертвой точки не сдвинется, несмотря на ваш оптимизм.
Ленин сделал у себя в календаре быструю пометку и сухо закончил:
- Благодарю вас. До свиданья.
Альский поднялся.
- А вы, товарищ Каменев, пожалуйста, не сочтите за труд задержаться,
- попросил Ленин, когда Альский пошел к двери. Ленин поймал себя на том,
что ему жаль этого человека, но он понимал также, что иначе говорить с ним
не мог, попросту не имел права, ибо человека поставили отвечать за золотое
хозяйство республики.
- Что вы скажете? - спросил Ленин Каменева, когда Альский вышел. - Я
был резок? А что прикажете делать? В стране хаос, деньгами скоро мужик
начнет избы обклеивать, а товарищ Альский полон радужных надежд!
- Я могу понять его, Владимир Ильич...
- Нуте-ка... Помогите и мне...
- Всякий перелом в политике, особенно такой резкий, как нэп, ставит
наших кадровых партийцев, да и не может не ставить, перед ножницами -
слова и дела...
- Слово и дело? Это пароль опричнины. Лев Борисович. Что-то не
увязываю в целое вашу мысль.
- Слово - "мировая революция", дело - "развитие и налаживание
товарного хозяйства", при котором, - Каменев улыбнулся, - цитирую Ленина,
"о социализме смешно и говорить"...
- Между прочим, я экономист, а не пророк. Потом, учтите, писалось это
в начале века о стране, где все ключевые рычаги были сосредоточены в руках
царской администрации и нарождавшейся буржуазии. Да, да, по-прежнему да
здравствует мировая социалистическая революция - и не слово, но дело,
именно дело? Мы должны доказать нашему рабочему и крестьянину, от которого
получили вексель на доверие, что мы хозяйствовать, - то есть обеспечивать
его работой и отменно за работу платить, - можем и будем: чем дальше, тем
слаженнее и четче. Товарное же производство в стране, где все ключевые
рычаги находятся в руках партии, - совершенно иное; это подлежит
рассмотрению и переосмысливанию. Армия, дипломатия, тяжелая индустрия,
железные дороги, внешняя торговля - все в наших руках; этим и пристало
заниматься правительству в крестьянской стране, где городской пролетариат
взял власть в свои руки. Правительство погрязнет в мелочах, если ему
придется решать вопросы - где отгладить костюм или починить башмаки
трудящихся; это все пусть делает нэпман, да, да, нэпман, мелкий хозяин, а
еще лучше - кооператив, который постепенно организуется в индустрию
народного обслуживания... А нам надо научиться не погрязать в
бюрократических, изводящих душу и выхолащивающих идею мелочах, но
подняться над суетой и подумать о вещах отправных, главенствующих - на
долгие годы вперед: и об электрификации страны, и о строительстве
металлургии, и о революционном техническом перевооружении нашего
крестьянства. А многие наши товарищи, растерявшись - ах, ах реставрируем
капитализм, - начали прямую, внешне, правда, маскируемую отчетами и
речами, симуляцию новой экономической политики. А русский рабочий, у
которого нет ни еды, ни башмаков, почешет затылок да и скажет: "Нет,
товарищи, большевики, оказывается, горазды лишь на словах, а на деле они -
полнейшие растеряхи и лапти и управлять им не РСФСР, а - в лучшем случае -
какой-нибудь тьмутараканью!" И вексель заберут! Только - правде в глаза!
Иначе - погибнем и загубим великое дело, а этого уж нам никто не простит!
Сейчас быть революционером-марксистом означает только одно: уметь
хозяйствовать - с выгодой и пользой, хитро, сильно; уметь торговать лучше
капиталиста, производить пальто и башмаки - лучше капиталиста, кормить в
столовой лучше, чем у капиталиста, иметь санатории для рабочего, которых
нет у капиталиста, - вот что значит продолжать быть революционером. Быт
есть быт это самое надоедливое, суетливое и неинтересное в хозяйственной
политике. Вы о нем забудете, да и я, впрочем, тоже. А нэпман, получающий с
быта дивиденды, будет про эти свои дивиденды всегда помнить. Он нам
развяжет руки в главном, приняв на себя мелочные - отнюдь не
государственного размаха - заботы. И бояться этого, бояться того, что
кто-то что-то о нас не так подумает, - это от суетливости, - словно
продолжая спор с Рыковым, закончил Владимир Ильич.
Каменев собрался уж было уходить, когда Фотиева принесла Ленину
несколько телефонограмм: из Наркомвнешторга, ВЧК, Главтопа. Ленин быстро
просмотрел первые три листочка, а на последнем словно бы споткнулся. Он
перечитал телефонограмму несколько раз, лоб свело двумя резкими
продольными, трагичными морщинами. Он позвонил наркомюсту Курскому.
- Товарищ Курский, я получил данные, что три работника Главтопа,
откомандированные в Швецию для закупки оборудования, истратили почти все
деньги, не выполнив порученной им работы. Я предписываю вам немедленно
отозвать этих людей, а ежели позволяют обстоятельства дела и корыстная их
вина будет доказана документально - арестовать, судить и сгноить в тюрьме!
Россия голодает, а три коммунистических чинуши резвятся в Стокгольме,
изволите ли видеть! Да, пожалуйста...
Ленин опустил трубку и тяжело посмотрел на Каменева:
- Прикажете поступать иначе? Жестоко? Корпоративной доброты ждут -
раз единомышленники, так все чтоб по-семейному?! Не выйдет. Пусть потом
обвиняют в жестокости - важно, чтобы она была справедливой, объективной, а
не личной.
Проводив Каменева, Ленин сел к столу, пометил в календаре: академик
Рамзин*. Котлы. Троцкий**, Фрунзе, Тухачевский***, Уборевич****, - вопросы
теории армии. Крестинский - возможный посол в Берлине, вызвать.
Бухарин***** - о среднем крестьянстве и т. н. "справном мужике".
_______________
* Арестован в 1929 году.
** Убит в 1940 году.
*** Расстрелян как "враг народа" в 1937 году.
**** Расстрелян как "враг народа" в 1937 году.
***** Расстрелян как "враг народа" в 1938 году.
Ленин глянул в окно. Весеннее небо было тугое, тяжелое, в два цвета -
густо-синее и марево-красное. Гомонило воронье. Малиново перезвонили
куранты, ударили время. Ленин проверил свои часы и включил лампу.
"...Я все надеялся, что приток новых работников в коллегию
Рабкри оживит дело, но из расспросов Сталина не мог видеть этого.
Прошу черкнуть мне, а потом устроим, буде надобно, свидание. У вас
8000 штат, вместо 9000. Нельзя ли бы сократить до 2000 с жалованием в
6000 (т. е. увеличить втрое) и поднять квалификацию?
Если Аванесов скоро приедет, покажите ему тоже.
С коммунистическим приветом.
Ленин"
"Попробуйте сопоставить с обычным, ходячим понятием
"революционера" лозунги, вытекающие из особенностей переживаемой
полосы: лавировать, отступать, выжидать, медленно строить, беспощадно
подтягивать, сурово дисциплинировать, громить распущенность...
Удивительно ли, что некоторых "революционеров", когда они слышат это,
охватывает благородное негодование, и они начинают "громить" нас за
забвение традиций Октябрьской революции, за соглашательство с
буржуазными специалистами, за компромиссы с буржуазией, за
мелкобуржуазность, за реформизм и прочее и тому подобное?"
"Мы не умеем гласно судить за поганую волокиту: за это нас всех
и Наркомюст сугубо надо вешать на вонючих веревках. И я еще не
потерял надежды, что нас когда-нибудь за это поделом повесят...
Почему не возможен приговор типа примерно такого: ...объявляем
виновными в волоките, безрукости, в попустительстве бюрократизму и
объявляем строгий выговор и общественное порицание, с
предупреждением, что только на первый раз так мягко караем, а впредь
будем сажать за это профсоюзовскую и коммунистическую сволочь - суд,
пожалуй, помягче выразится - в тюрьму беспощадно..."
"В 1921 году на III конгрессе (Коминтерна. - Ю. С.) мы приняли
одну резолюцию об организационном построении коммунистических партий
и о методах и содержании их работы. Резолюция прекрасна, но она
насквозь русская, то есть все взято из русских условий. В этом ее
хорошая сторона, но также и плохая. Плохая потому, что ни один
иностранец прочесть ее не сможет... она слишком длинная. Таких вещей
иностранцы обычно не могут прочитать... Если в виде исключения
какой-нибудь иностранец ее поймет, то он не сможет ее выполнить... У
меня создалось впечатление, что мы совершили этой резолюцией большую
ошибку... Резолюция отражает наш российский опыт, поэтому она
иностранцам совершенно непонятна, и они не могут удовлетвориться тем,
что повесят ее, как икону, в угол и будут на нее молиться. Этим
ничего достигнуть нельзя. Они должны воспринять часть русского опыта.
Как это произойдет, этого я не знаю..."
"Вся работа правительства... направлена к тому, чтобы то, что
называется новой экономической политикой, закрепить законодательно в
наибольшей степени для устранения всякой возможности отклонения от
нее"
"Об образовании СССР. Одну уступку Сталин уже согласился
сделать.
1. Сказать вместо "вступления" в РСФСР "формальное объединение
вместе с РСФСР в союз советских республик Европы и Азии".
Дух этой уступки, надеюсь, понятен: мы признаем себя
равноправными с Украинской ССР и др. и вместе и наравне с ними входим
в новый союз, новую федерацию..."
"Объявить строгий выговор Московскому комитету за послабления
коммунистам... Подтвердить всем губкомам, что за малейшую попытку
"влиять" на суды в смысле "смягчения" ответственности коммунистов ЦК
будет и с к л ю ч а т ь и з п а р т и и... Циркулярно оповестить
НКюст (копия губкомпартам), что коммунистов суды обязаны карать
с т р о ж е, чем некоммунистов...
Р. S. Верх позора и безобразия: партия у власти защищает "своих"
мерзавцев!!".
"...Мы можем... сделать из городского рабочего проводника
коммунистических идей в среде сельского пролетариата.
Я сказал "коммунистических" и спешу оговориться, боясь вызвать
недоразумение или быть слишком прямолинейно понятым... До тех пор,
пока у нас в деревне нет материальной основы для коммунизма, до тех
пор это будет, можно сказать, вредно, это будет, можно сказать,
гибельно для коммунизма..."
...К ИСТОРИИ ВОПРОСА
__________________________________________________________________________
За полгода до того, как Альского вызвал Ленин, сведения о
неблагополучном положении в Гохране дошли до Рабоче-крестьянской
инспекции. Нарком Сталин пригласил своего заместителя Аванесова, и, по
обыкновению прохаживаясь по большому кабинету, он попросил соединить
вместе три комнаты, чтобы окна выходили не только на улицу, но и во двор,
- негромким, глуховатым голосом сказал:
- Если то, что болтают о Гохране, хоть в незначительной толике
соответствует правде и эта правда откроется, - этим не преминет
воспользоваться товарищ Троцкий для того, чтобы на ближайшем Политбюро
повторить свои нападки на систему Рабоче-крестьянской инспекции. Если же
никакого хищения народных ценностей нет, то именно РКИ должна взять под
защиту честь и достоинство старых спецов. Достаточно товарищ Троцкий
жонглирует примерами честной работы военспецов в своем ведомстве - не он
один думает о привлечении к работе старых специалистов. Подберите цепких,
опытных людей и бросьте их в Гохран контролерами. Это не обидит, не может
обидеть работников Гохрана, и это гарантирует республику от каких-либо -
не только в настоящем, но и в будущем - хищений.
Через три дня инспекционный отдел предложил Аванесову кандидатуры
трех работников: Козловская, Газарян и Потапов. Аванесов предполагал
побеседовать с каждым из предложенных товарищей, но свалился в тяжелейшей,
с осложнением на легкие, инфлюэнцей. Сталин был занят в Наркомнаце и ЦК, и
эти три человека автоматически перешли из системы РКИ в Гохран. Однажды на
оргбюро наркомфин Крестинский перекинулся со Сталиным несколькими словами,
- и тот и другой знали Козловскую по временам подполья, да и жила она
сейчас в Кремле, только в Кавалергардском корпусе, в квартире рядом со
Стучкой. Крестинский, правда, еще не переехал в Кремль из Второго дома
Советов, бывшего "Метрополя", но это не помешало ему сразу же вспомнить
Козловскую и поблагодарить Сталина за то, что он прислал в Гохран такого
надежного и проверенного, сугубо интеллигентного работника.
- Товарищ Крестинский, - усмехнулся Сталин, - я запомню эти ваши
слова: вы первый нарком, который благодарит нас за контролера. Об этом я
непременно расскажу товарищу Демьяну - пусть он напишет басню, но
опубликуем мы ее попозже, лет через десяток - в назидание потомству. Если
же говорить серьезно, я рад, что вы верно поняли эту нашу акцию, спасибо
вам за разумную доброту по отношению к бедному Рабкрину...
Пожамчи остро приглядывался к трем контролерам. Он попросил оценщика
Шелехеса зайти к Левицкому, начальнику Гохрана, в прошлом председателю
Ссудной кассы, и договориться с ним, чтобы именно они, Пожамчи и Шелехес,
и никто иной, провели контролеров по Гохрану, показали им драгоценности,
хранившиеся здесь, и ввели их в курс дела.
- Согласитесь, товарищ Левицкий, - Шелехес подчеркнуто называл
Евгения Евгеньевича Левицкого, бывшего тайного советника, "товарищем" - и
в беседах один на один, и на совещаниях, и на профсоюзных отчетах, -
согласитесь, что новым коллегам будет трудно самим входить в русло наших
ювелирных тонкостей... Им надо помочь так, чтобы они с первого же дня
верно сориентировались.
"У, сволочь, до чего хитер, - думал Левицкий, глядя на красное
квадратное лицо Шелехеса, - ведь облапошит бедных комиссаров, не иначе..."
Зарплату, как теперь по-новому называли "оклад содержания", Евгений
Евгеньевич получал, как и все в Гохране, мизерную, но сильно выручал паек:
давали воблу, сахар и муку. В первые месяцы, получив этот пост, Левицкий
был несказанно удивлен и обрадован. Он понимал, что только избыточная
честность может сохранить ему это, в общем-то свалившееся на голову,
совершенно неожиданное счастье - сытость. Пусть смехотворная в сравнении с
той, которая была ему привычна до переворота, - но ведь благополучие
забывается куда как быстрее, чем горе и голод.
Но после того как ввели нэп, жизнь в столице начала стремительно
меняться: не поймешь, то ли несется в неизвестное "завтра", то ли,
наоборот, так же стремительно откатывается в прекрасное и благодушное
"вчера". Открылись маленькие кафишки на Арбате, невесть откуда в лавчонках
появилась ветчина; бургундское - этикетки с потеками, грязные, истинная
французская беспечность; извозчики приосанились, в голосе появились
прежние почтительные нотки при виде хорошо одетого человека. Заметив это
острым глазом человека, всю жизнь дававшего ссуды, Левицкий вдруг понял,
как же, в сущности, он жалок и несчастен - со своей воблой и толстыми
мокрыми блинами, которые так старательно и неумело пекла жена.
Примерно через неделю после разрешения частной торговли к нему зашел
Шелехес, долго унижал его своим нагло произносимым "товарищем", а потом,
положив на стол сафьяновую подушечку с бриллиантами, сказал:
- Евгений Евгеньевич, мы с Пожамчи просим вас быть третейским судьей:
тут десять камней - вот накладная, - Шелехес подвинул Левицкому вощеную
бумагу, удостоверявшую количество камней и их каратность, - но мы с
Николаем Макаровичем расходимся в оценке бриллиантов. Назовите,
пожалуйста, вашу сумму.
- Оставьте, - несколько удивленно ответил Левицкий, ибо такая просьба
была по меньшей мере странной: и Шелехес и Пожамчи славились своим
фантастическим знанием камней не только в России, но и в Британии, и
Голландии, и Франции.
Когда Шелехес ушел, Левицкий посмотрел камни через лупу: бриллианты
были прекрасные, чистые, с голубым высверком, видно, южноафриканские, от
буров. Он рассеянно пересчитал мизинцем камушки и удивился: бриллиантов
было двенадцать. Он не поверил себе, пересчитал камни еще раз. Сомнения
быть не могло - вместо десяти, указанных в накладной, на красном сафьяне
лежало двенадцать бриллиантов. Эти два лишних камня, сразу же - несколько
даже автоматически, независимо от своей бескорыстно-честной щепетильности
- прикинул Левицкий, стоили не менее семи тысяч золотом.
Левицкий знал, что родственники у Шелехеса какие-то важные
большевики, поэтому он снял трубку телефона и позвонил в отдел оценки
бриллиантов:
- Гражданин Шелехес, вы, вероятно, ошиблись: здесь больше...
Шелехес перебил его, закрутился - суетливо, быстро:
- Да что вы, что вы, товарищ Левицкий! Вы, видимо, плохо считали,
сейчас я к вам забегу, что вы, товарищ Левицкий!
Левицкий похолодел: он не мог понять - проверяет его большевистский
родственничек или то, о чем он поначалу даже испугался подумать, - правда.
Шелехес пришел к нему через минуту, рассыпал бриллианты по столу,
пересчитал, отложил в сторону два, самых крупных.
- Я же говорил - десять, товарищ Левицкий. Ровно десять. - Он
посмотрел ему в глаза и добавил: - А извозчик вас уже дожидается, вы ж
просили вызвать пролетку... Я вас заодно и провожу.
Он зажал два камня в большой руке, остальные десять спрятал в
коробочку и, опустив в карман, довел Левицкого до выхода, подсадил в
пролетку и тогда, словно бы пожимая руку при прощании, насильно всунул в
потную, холодную ладонь Левицкого два ледяных камушка...
Часа два Левицкий кружил по городу. Сначала он чувствовал страх -
противный, мелкий, леденящий душу. Потом, убедившись, что за ним никто не
следит, он успокоился, и тоска овладела им. "Проклятые большевики, - думал
он, - я всегда был честен, и все знали, что я честен, а они довели меня до
того, что я стал преступником". Возле Серпуховки он отпустил извозчика и
долго бродил по замоскворецким, милым его сердцу переулкам, ныне
запустелым, тихим, затаившимся. Он не заметил, как вышел к грязному берегу
пересохшей Яузы возле Каменного моста.
"Бросить эти проклятые камушки в воду - и дело с концом, - подумал
он, - никто ничего не узнает, а если Шелехес попробует шантажировать -
заявлю в милицию. Хотя нет... Это уже будет слишком - не только взяточник,
но и доносчик. Я никогда не посмею донести - он и это учел".
После Левицкий никак не мог объяснить себе, отчего он оказался возле
особняка на Дмитровке - там жил старик Кропотов, патриарх московских
ювелиров, трижды дававший в долг Левицкому: первый раз, когда Евгений
Евгеньевич уезжал со своей содержанкой Ингой Азариной в Биарриц, второй
раз, когда выдавал дочь замуж, и третий раз, за неделю перед переворотом,
когда совершал купчую на дачу в Кунцеве.
Кропотов, словно бы дожидался Левицкого, заохал, запричитал,провел в
свое, как он говорил, зало, усадил в кресло, долго расспрашивал про
здоровье, вспоминал пропажу юсуповского изумрудного ожерелья, утер слезу,
рассказывая о добрых причудах графини Воронцовой, а потом, без всякого
видимого перехода, только чуть понизив голос, сказал:
- Евгений Евгеньевич, я все знаю, ко мне Шелехес забегал. Пять тысяч
золотишком вот тут, - и он протянул Левицкому бумажник, - товар с вами?
Или надо куда подъехать?
Левицкий молча протянул ему два бриллианта и, не попрощавшись, ушел.
Напился он в тот вечер до остекленения, взял девочку - маленький
огрызочек, под гимназисточку работала, промучился с ней до утра в каком-то
холодном пустом подвале на Палихе и домой вернулся уже под утро,
протрезвев от дурного предчувствия: ему казалось, что там ждет засада. Но
засады не было. Заплаканная жена сидела с топором в руках: она с детства
боялась грабителей...
- Так что? - настойчиво переспросил Шелехес. - Вы позволите нам
ввести контролеров в суть дела?
Левицкий брезгливо поинтересовался:
- А я что - не смогу этого сделать?
- Конечно, товарищ Левицкий, вы это сможете сделать значительно
лучше...
Левицкий достал металлическую коробку "Лаки Страйк" ("Огромных денег
стоит", - немедленно отметил про себя Шелехес), закурил, не предложив
сигареты собеседнику, и сказал:
- Камней больше не давайте, не надо. Три тысячи золотом ежемесячно
будете передавать мне - и не здесь, конечно, а возле Третьяковской
галереи, в последний вторник.
- Да откуда же мы ежемесячно - три тысячи, товарищ Левицкий...
- Я вам не товарищ, это вы попомните на будущее, а откуда вы станете
ежемесячно доставать три тысячи - меня не интересует. Провалитесь - в
ваших интересах обо всем молчать, - экспертизу, видимо, мне придется
проводить, и я буду определять вашу работу как порядочную, избыточно
честную, либо как невольно халатную, либо, - Левицкий поднял палец, - как
преступную, корыстную...
- О последнем, - возразил Шелехес, - советовал бы много раз подумать:
Кропотов станет говорить то, что прикажу ему я, - он деньги-то мои вам
передавал, Евгений Евгеньевич... И не мешайте мне, когда я стану водить
контролеров. И будьте со мной в их присутствии строги, но обязательно
уважительны...
С этим он вышел из кабинета, а Левицкий долго сидел в прежней позе,
не в силах сдвинуться с места: слишком уж оскорбителен был и тон Шелехеса,
и его слова, а сам он, тайный советник и кавалер, беспомощен и открыт для
удара в любое время - отныне и навсегда.
Пожамчи и Шелехес вст
...Закладка в соц.сетях
