Жанр: Детектив
Бриллианты для диктатуры пролетариата
... а мальчишка по карманам шарит...
- Сади их в камеру, там разберемся...
- Ах, гадюка, гадюка, - горько сказала одна из женщин, черная,
простоволосая, - сам небось хлеб жрешь, а у меня в цицке молока нет, вон
дитя угасает... А Христа ради тряпки подают - у самих хлеба нет, а за
тряпку кто ж денег ноне даст? Вот Николашка и шарит за бумажками-то,
братьев своих да сестер спасаючи.
- Пусти мальчонку, Лапшин...
- Так кусается он, товарищ Волобуев...
- Значит, жить будет, - хмуро усмехнулся Волобуев, - раз зубы не
шатаются.
Он выдвинул ящик стола, достал черствый ломоть хлеба, отломил
половину и протянул мальчишке:
- На.
Тот взял хлеб и, разделив его в свою очередь пополам, протянул
женщинам.
Волобуев засопел и отдал парню тот кусок, что решил было сохранить
для себя...
- Идите, - сказал он. - Пусти их, Лапшин...
Когда женщины ушли, Белов сказал:
- Жулика отпускаете, а честного человека... Мужик и есть мужик, хотя
ив форме...
Волобуев тяжело посмотрел на румяное, юное, безусое еще лицо этого
красивого, по-старорежимному одетого юноши заскреб ногтями по кобуре,
вытащил наган и взвел курок. Он бы пристрелил этого сытого, розовенького
Белова, но тот закричал так страшно и пронзительно, что Волобуев враз
отрезвел и пелена спала с глаз, только челюсть занемела и руки ходили как
в пляске.
- Все скажу! - кричал Белов. - Не стреляйте! Здесь они! В портфеле!
Тут! Не стреляйте, дяденька!
Волобуев долго сидел, закрыв глаза, потом спрятал наган в кобуру,
подошел к Белову, взял у него из рук портфель и, открыв замки, высыпал
содержимое на стол. Выросла горка золота: три портсигара, двенадцать штук
часов, пятнадцать колец с бриллиантами, четыре десятирублевые царские
монеты.
Волобуев долго сидел возле этой горки золота и медленно трогал каждый
предмет руками... Потом - неожиданно для себя самого - уронил голову на
это тусклое, холодное золото и завыл - на одной ноте, страшно, по-бабьи...
- Хочешь - все забери, только меня - христом-богом молю - выпусти, -
услышал он у себя за спиной голос Белова. - Бери, никто и не узнает, я,
как могила, немой, я слова не пророню, дяденька...
Волобуев вытер слезы, высморкался в тряпочку и сказал:
- За слабость простите, а предложение взятки, конечно, в особый
протокол выделим, и карманы валяйте навыворот - все, что есть, ложите на
стол.
В карманах у Белова оказалось сто пятьдесят тысяч рублей,
удостоверение работника Гохрана РСФСР и письмо без адреса следующего
содержания:
"Гриша, я вынужден написать тебе это письмо, потому что от личных
встреч ты постоянно уклоняешься, а это мне горько - и по-человечески и
по-дружески (прости меня, но я по-прежнему считаю тебя другом, а не
случайным сожителем по комнате).
Когда мы встретились с тобой, помнишь, ты ж был одним из лучших
людей, каких я только знал, - ты последнюю рубаху мог отдать другу.
А что ж стало с тобой сейчас, Григорий? Неужели власть золота и
жемчугов для тебя важнее великой власти мужской дружбы? Если так - изволь
передать мне третью часть из того, что получаешь у себя в Гохране. В
случае, если ты откажешься выполнить эту просьбу, я донесу властям о твоей
деятельности на службе - не открытой, за которую ты получаешь деньги от
правительства нашей трудовой республики, а тайной, которая наносит ущерб
несчастным голодающим пролетариям. Следовательно, если к завтрашнему дню,
к утру, ты не придешь на нашу квартиру и не выделишь мне драгоценностей на
сумму в 1 (один) миллион рублей, то я сразу же сделаю заявление в ВЧК.
Твой бывший друг, а ныне знакомый Кузьма Туманов".
- Где Туманов проживает? - спросил Волобуев.
- На Палихе.
- Палиха - это что такое?
- Улица, это в Москве.
- Значит, надо говорить, улица такая-то, дом такой-то.
- Дом двенадцать, квартира шесть "а".
- Это как так шесть "а"? Пять - есть пять, шесть - будет шесть, а
если семь - так и надо говорить.
- Быдло проклятое! - закричал Белов. - За что ж ты мне попался в
жизни?! Темень перекатная! Не буду я тебе ничего говорить! Не стану,
понял! Не стану! - И тут Белов бросился на агента угро, но бросился он
неумело, парнишка был изнеженный, поэтому Волобуев легко толкнул его
кулаком в плечо, Белов упал и начал биться головой о грязный заплеванный
пол.
- Не допрос у нас с тобой, - заметил Волобуев, отходя к двери, - а
взаимная истерика. Только если когда я вою - так я по голодающим вою, а ты
звереешь по своим часам да монетам, сука поганая.
Он распахнул дверь и закричал:
- Лапшин! Эй, кто-нибудь там, Лапшина найдите, пущай он понятых
пригласит и сюда топает, тут у меня буржуй пол слюнявит и пятками зад
молотит.
В тот же день МЧК забрала Белова к себе. Находился он в состоянии
прострации, вопросы понимал плохо. Вызванный доктор констатировал сильный
нервный шок и дал задержанному успокаивающее лекарство, предписав на
допросы его в течение ближайших пяти дней не водить.
Председатель МЧК Мессинг* наложил резолюцию: "Нач. тюрьмы. Просьба
выполнить предписания врача".
_______________
* Расстрелян как "враг народа" в 1937 году.
Все поиски Туманова ни к чему не приводили: он исчез, как в воду
канул. Оперативная группа МЧК выезжала в деревню Аверкино, где жил отец
Белова - Сергей Мокеевич. Раньше он имел три трактира, но все они были
конфискованы новой властью в девятнадцатом году. Обыск в доме старика
Белова ничего не дал.
Через неделю доктор увидел в заключенном резкую перемену. Тот жадно
заглядывал в его глаза и шепотом спрашивал:
- Доктор, а если я чистосердечно - не постреляют?
- Я, голубчик, врач и тонкостей этих, право, не знаю... Нуте-ка,
ножку на ножку...
- Да, господи, при чем здесь ножка? Я на следующую ночь, как вы
уехали, проснулся - весь в поту. Все глаза боялся открыть - думал, вот бы
сон это был, вот бы сон... Лежал так, лежал, а потом один глаз открыл - а
тут потолок серый и лампочка в решетке. И так я плакал, доктор, всю ночь
плакал. А и плакать сладостно: сколько мне еще раз в жизни плакать? И боль
чувствовать в руке, словно током пронзило - отлежал на нарах, - все равно
приятно... И в парашу пописать - тоже сладостно так, нежно...
- А раньше о чем думали? - спросил доктор. - Когда начинали все это?
- Вы, пьяный, о чем думаете?
- Я уж, милейший, забыл, когда пьяным был...
- А я пьяный - дурной. За девицу черт знает что могу натворить. Меня,
когда пьян, кураж разбирает. Наутро совещусь в зеркало смотреть - плюнул
бы в рожу-то, а хмельной сам себе так нравлюсь, сильный я тогда, весь в
презрении, а девицам это очень загадочно.
- Вы как в смысле секса?
- Секс - это половой акт?
- Почти, - доктор не смог сдержать улыбки.
- Могу, только если пьяный. Когда трезвый, я с девицами цепенею и
слова не могу сказать, не то что секс.
- В роду у вас больных падучей не было?
- Не псих я, доктор, не псих... Я все отчетливо понимаю, что вокруг
происходит, где я сижу и что может быть...
Доктор выписал новую порцию успокаивающих средств, хотя в беседе с
начальником тюрьмы высказал предположение, что арестованный вполне
вменяем.
Той же ночью Белов написал письмо Дзержинскому с просьбой вызвать его
на допрос. Когда ему в допросе отказали, он объявил голодовку. От молодого
парня этого не ожидали. В тюрьму приехал председатель МЧК Мессинг.
- Какие у вас претензии? - спросил он Белова. - Почему голодовка?
- Потому что меня не допрашивают.
- Вы не в том состоянии, чтобы вас допрашивать.
- Мне каждый день в неведении - как смерть... Я на себя руки наложу!
- В отношении наложить на себя руки - мы этого постараемся не
допустить. - Мессинг полуобернулся к начальнику тюрьмы и попросил: - Если
будет замечен в подобного рода фокусах, посадите в карцер.
- Ясно, товарищ Мессинг.
- Что еще имеете заявить, Белов?
- А вы мне что имеете заявить?
- Не паясничайте!
- Я не паясничаю. Каждый человек имеет свою манеру обращения... Я
хочу знать, что меня ждет, если я принесу покаяние?
- Чистосердечное покаяние приносят, когда человек без этого не может,
если он себя хочет очистить... А если он торгуется - "вы мне за покаяние
булку", - тут у нас разговора не будет...
- Я не булку прошу, а жизнь...
- Пока ставите условия - разговора у нас не получится. И с голодовкой
- прекратите, несерьезно это. Потерпите дня два, а потом заскулите. Не
выдержать вам - кишка тонка, да и за ваши принципы не голодают...
- Почему вы так жестоко со мной говорите?
- Скажите спасибо, что я с вами говорю, Белов. Мне очень хочется вас
расстрелять - прямо здесь, не сходя с места... Ладно, ладно! Москва слезам
не верит!.. На те драгоценности, которые у вас отобрали, можно завод
накормить!
- Но мне же двадцать лет! Двадцать всего! - закричал Белов и начал
хрустко ломать пальцы. - Я жить хочу! Мне надобно жить - я ведь молодой,
глупый!
- Свою голову надо иметь в двадцать лет... Мне - двадцать шесть,
кстати говоря. Хотите - напишите все подробно на мое имя: и про то, как
убили Кузьму Туманова, и про то, где оборудовали тайник, - неторопливо
говорил Мессинг, замечая, как расширяются зрачки Белова и как он медленно
подается назад, - и чем подробнее напишите - тем будет лучше...
- Для меня?
- Больше, конечно, для нас, - усмехнулся Мессинг, - но, глядишь,
трибунал учтет ваши глупые годы, глядишь - докажете, что не вы похищали, а
другие, а вы только были передаточным звеном...
"Молчи, кругом молчи, - вспомнил Белов отчетливо и до жути явно лицо
Ивана Ивановича во время их последней встречи. - Как бы ни было тебе
страшно и плохо - молчи. Это я не пугаю тебя, это я тебе свою тайну
открываю. Ты гляди: амнистии каждый год - на Первомай и в Октябрьские.
Раз. Потом - не долги они, их голод сломит. Два. Мы своих в обиду не даем,
у нас тоже руки длинные, мы из таких передряг выходили - что ты... это
третье будет. И помни, время всегда на того работает, кто смел и тверд.
Кто раскис, того время сразу в расход списывает".
- Ничего я писать не буду, - сказал Белов наконец. - Можете и не
допрашивать: под лежачий камень вода не течет. Не хотели по-хорошему - и
не надо.
- От мерзавец, - удивленно протянул Мессинг, - ну, каков же мерзавец,
а? Ладно, идите в камеру. И запомните, больше я с вами говорить не
стану-как ни просите. Это мое последнее слово.
Об аресте Белова Мессинг поставил в известность замнаркомфина
Альского, попросив его об этом никому больше не сообщать.
- Я бы даже попросил вас сообщить в Гохран, что Белов откомандирован
в Тобольск.
- Такие фокусы мне не очень-то нравятся, - ответил Альский, - но если
вам это кажется целесообразным, я пойду вам навстречу - в виде исключения.
- Товарищ Альский, исключение здесь ни при чем, просто Белов похитил
драгоценностей на миллион.
- Сколько?! - ахнул Альский. - Не может быть!
- Знаете, у меня от правды голова трещит, так что выдумывать сил нет,
да и профессия мне этого не позволяет.
- Кто оценивал?
- Мы возили цацки в Петроград, чтобы не подключать к делу ваших
гохранщиков.
- Из-за одного негодяя ставите под сомнение коллектив?
- Где вы там видели коллектив?
- А Шелехес? Пожамчи? Александров? Левицкий, наконец, старый спец,
который прекрасно работает?
- Помимо названных товарищей там трудится еще много народа. И у меня
есть к вам просьба: было бы целесообразно ввести троих наших людей к
вам-под видом рабочих. Как вы к этому отнесетесь?
- Отрицательно, - ответил Альский. - Неужели вы не верите, что мы
сами сможем навести там порядок? Я назначу ревизию, брошу настоящих
специалистов - зачем же считать Гохран каким-то притоном?
- Глядите... Я не имею права вторгаться в ваши прерогативы, но
Феликсу Эдмундовичу я об этом деле доложу.
НАЧАЛО НАЧАЛ
__________________________________________________________________________
Когда в приемной ВЧК рано утром раздался звонок и некто хрипловатым
голосом с нерусским акцентом спросил прямой телефон начальника
контрразведки и когда выяснилось, что звонил к чекистам поляк
Стеф-Стопанский, досье на которого было весьма пухлым (Стопанский был
сотрудником второго отдела польского генштаба), беседовать с ним член
коллегии ВЧК Кедров* отправил - по совету Дзержинского - помначинотдела
Всеволода Владимирова.
_______________
* Расстрелян как "враг народа" в 1941 году.
- Всеволод с его блеском, - сказал Феликс Эдмундович, - в беседе со
шляхтичем будет незаменим. Молодость Всеволода, его изящество и мягкость
позволят нам точно понять Стопанского: зубр, видимо, решит поиграть с
нашим юношей. Всякая игра рано или поздно открывает разведчика, его
истинные намерения. А отказываться от контакта со Стопанским неразумно: у
пего есть выходы на Лондон, Париж и на Берлин.
Встретился Всеволод со Стопанским в табачной лавке на Третьей
Мещанской. Цепко оглядев собеседника, поляк сказал:
- Мне приятно увидаться с вами, и я понимаю, где мы с вами сейчас
находимся. Однако я просил бы пристрелочную часть разговора провести на
улице, где нас никто не будет слышать. Если мы верно поймем друг друга на
воле, - он усмехнулся, - кажется, так у вас говорят о "не тюрьме", тогда
мы продолжим беседу здесь, где, как я догадываюсь, каждое мое слово будет
слышно еще по крайней мере двум вашим сослуживцам.
Всеволод весело посмотрел на Стопанского, взял его под руку и сказал:
- Не скрою, я чертовски устал, поэтому прогулка мне не
помешает - особенно с таким интересным собеседником.
...Выезжая на встречу с поляком, он уже знал от службы наружного
наблюдения, что Стопанский идет один. На всякий случай, правда, он надел
дымчатые очки с нулевой диоптрией - он относился к тому типу людей,
которых очки очень сильно меняли.
Они шли по булыжному тротуару, сквозь который уже проступала свежая,
словно бы подстриженная на английский манер трава, мимо маленьких домиков,
и со стороны казалось, что прогуливаются два товарища.
- Так что же вас привело ко мне? - спросил Всеволод.
- К вам меня ничто не приводило. Я пришел в ЧК.
- Похвально. Я, как индивид, и мы, как коллектив, любим, когда к нам
приходят интересные люди...
- Представляться мне надо?
- То есть?
- Звание, операции, связи?
- Вообще-то мы знаем вас.
- Вы знаете, что я подполковник польской разведки?
- Детали, думаю, мы лучше запомним, если они будут изложены в
письменном виде. Нет?
- Вы думаете, я стану писать?
- Станете. Если вы затеяли что-то против нас - вам придется играть. А
если вас привело к нам истинное намерение сотрудничать, вы захотите
убедить нас в своей искренности и начнете делать это с мелочей, а именно:
с фамилий ваших друзей, близких и родных. Разве нет?
- Браво!
Взгляды их встретились. Всеволод улыбался, и в глазах у него не было
той жестокости и чувства превосходства, которое так боялся увидеть
Стеф-Стопанский.
В свою очередь Всеволод отметил, что поляк небрит, рубашка у него
измятая, ботинки не чищены, пальто испачкано, на левом плече несколько
пушинок, а пальцы покрыты тем сероватым налетом грязи, который особенно
заметен на ухоженных и полных руках.
- Браво! - повторил Стопанский. - Вы четко мыслите, молодой
человек...
- Иначе не стоит.
- Я не хотел обидеть, упомянув про вашу молодость...
- Этим нельзя обидеть. Наоборот...
- Я не знаю, - сказал Стопанский, начавший отчего-то злиться, -
приходилось ли вам иметь дело с серьезными агентами из иностранных
разведслужб, но хочу заметить: польский генштаб сейчас находится в
средоточии интересов всех европейских стран. Я, в частности, имею контакты
с французами и англичанами.
- Помните имена ваших людей в Париже и Лондоне?
- Естественно.
- Операции?
- Старые?
- Новые тоже.
- Те, которые собирается проводить Лондон и Париж, - я не знаю. Но их
операции меня не минуют - я считаюсь специалистом по Совдепии... простите,
по РСФСР.
- А что вы за "совдепию" извиняетесь? Ничего обидного.
- Когда вы доложите начальству об этой беседе? Можете вы пригласить
кого-либо из ваших ответственных руководителей?
- Это мы устроим, - пообещал Всеволод.
- Когда?
- Дней через семь. Устроит?
- Это невозможно...
- Ну, что ж делать...
После долгой паузы Всеволод спросил:
- Когда вас обокрали?
Он не знал наверняка и не мог знать этого. Просто его мозг - мозг
аналитика, человека смелого и веселого, человека, привыкшего работать "под
Дзержинским", который требовал от своих сотрудников фантазии и логики,
осторожности и смелости, - мозг его автоматически проанализировал факты.
Из всей массы полученной информации Всеволод отобрал для себя
следующую: во-первых, поляк голоден, ибо он несколько раз смотрел на
вывески трактиров и принюхивался к запахам жареной колбасы, доносившимся
оттуда; во-вторых, он хочет курить, но курева у него нет; в-третьих,
Стеф-Стопанский слыл щеголем, и одежда его всегда отличалась отменным
вкусом, а сейчас он был неряшлив и грязен; в-четвертых, он всячески
подчеркивал свою значимость, а это обычно бывает с людьми, которые
вынуждены в силу каких-то обстоятельств больше уповать на прошлое, чем
верить в спасительное будущее.
"Если бы, - думал Всеволод, - он сейчас играл легенду униженности, то
он не мог не допустить нескольких проколов. Он бы обязательно педалировал
на "грязные руки", а он их тщательно прячет в карманы; он бы старался быть
более униженным, а он все время фанаберится и старается надувать грудь; он
бы попросил у меня закурить, а он мучается, но курить не просит. Если я не
прав, тогда он гениальный разведчик, а я первую партию в нашем турнире
наверняка проиграл".
Стеф-Стопанский брезгливо поморщился:
- Ваша работа?
- Разве друзья в посольстве не могли вам помочь? - не отвечая на его
вопрос, продолжал Всеволод.
- В Европе вы не жили?
- Жил.
- Видимо, в среде эмиграции... Взаимовыручка, товарищество и так
далее... Молодой чело... Простите...
- Да нет, господь с вами, пожалуйста, пожалуйста... Мы ведь чины не
возрастом выслуживаем.
- Деловыми качествами?
- Именно.
- Кто в Европе "просто так" дает деньги?
- Заявите, что вас обворовала ЧК... Неужели на обратную дорогу не
воспомоществуют?
- Браво! А в Варшаве что делать?!
"Оп! - сказал себе Всеволод. - Мышка попалась! Там ему будет нечего
кусать, потому что прогонят из разведки, ибо он что-то важное тащил в
портмоне или слишком много денег. Видимо, он к нам прет вчистую".
- Закуривайте, - предложил Всеволод.
По тому, как жадно затянулся Стопанский, норовя при этом держать
папиросу так, чтобы не показывать свои грязные пальцы, Владимиров до конца
уверовал в то, что его версия точна и правильна.
- Зайдем в трактир? - улыбнулся Всеволод. - А?
Заказав Стопанскому Извозчичьей колбасы, холодца и пива, он сказал:
- В ресторан, видимо, идти нет смысла: там могут быть ваши знакомые.
Стопанский молча кивнул, потому что рта открыть не мог - колбаса была
горячая, но, как всякий голодный человек, он отрезал себе слишком большой
кусок и сейчас осторожно втягивал воздух, чтобы как-то остудить шипучее,
грубое, прекрасное мясо...
После обеда Стеф-Стопанский закрыл глаза и сказал:
- А теперь за час сна - полжизни.
- Пошли ко мне: там все обговорим, и можете лечь поспать, пока вам
приготовят номер в гостинице. У меня еще несколько вопросов к вам.
- Пожалуйста...
- Вам фамилия Бечковский ничего не говорит?
- Нет.
- А Кряковяцкий?
- Нет.
- А Леснобродский?
- Полковник Леснобродский? По-моему, он курирует ваше
представительство в Варшаве.
Н о т а
полномочного представителя РСФСР в Польше
министру иностранных дел Польши Скирмунту
В течение последних недель в Российское полномочное
представительство несколько раз являлось неизвестное лицо,
впоследствии оказавшееся агентом II-го отдела Польского генерального
штаба полковником Леснобродским, с предложением доставлять
Российскому правительству официальные секретные документы из
Польского генерального штаба. В Российском полномочном
представительстве он встречал неизменный отказ воспользоваться его
предложением. Тем не менее 10 октября поздно вечером полковник
Леснобродский явился в Российское полномочное представительство и
принес с собой разнообразные документы и целое секретное дело о
польском шпионаже в Германии с многочисленными печатями, подписями,
штемпелями II-го отдела, с картой и фотографиями якобы польских
шпионов в Германии и предложил купить у него за 500 000 марок все эти
документы. Как только мне было об этом доложено, я сейчас же позвонил
вице-министру г. Домбскому и просил его немедленно командировать в
полномочное представительство чиновника министерства иностранных дел
совместно с представителями других властей для составления протокола
и ареста полковника Леснобродского. Вице-министр г. Домбский за
поздним временем, к сожалению, не мог командировать представителя
министерства иностранных дел. В полномочное представительство были
командированы лишь представители общей и сыскной полиции, которые
арестовали полковника Леснобродского, но отказались допросить его.
Отсутствие в деле первого показания г. Леснобродского в самом
полномочном представительстве является существенным ущербом для
нормального следствия, который может отразиться на дальнейшем ходе
его. Во время ожидания представителей польских властей полковник
Леснобродский сознался, что ему в качестве агента II-го отдела
генерального штаба поручено было непосредственным начальником,
майором Кешковским, войти в доверие полномочного представительства с
провокационной целью и что доставленные им документы являются
фальсификацией, изготовленной II-м отделом и врученной ему майором
Кешковским для продажи Российскому полномочному представительству.
В то время как Российское и Польское правительства путем
переговоров стараются уладить недоразумение между обеими сторонами и
достигли недавно соглашения по всем спорным вопросам, Польский
генеральный штаб прилагает все усилия, чтобы какой-либо преступной
провокацией обострить и испортить отношения между Россией и Польшей.
В последнюю неделю в Российское полномочное представительство
систематически являлись подозрительные лица, которые представляли
удостоверения II-го отдела Польского генерального штаба за подписью
майора Кешковского и предлагали доставлять нам разнообразные
документы. Каждый раз такие предложения оканчивались нашим
требованием немедленно покинуть здание полномочного
представительства.
В свое время, когда Российское правительство опубликовало
документы, установившие преступную работу II-го отдела генерального
штаба в контакте с "Народным союзом защиты родины и свободы",
возглавляемым Савинковым, Одинцовым и другими, уличенные лица,
защищаясь, пытались прикрыть преступление фельетоном, напечатанным во
всех польских газетах за подписью Масловского. Чтобы оправдать и
усилить этот способ защиты, II-м отделом генерального штаба был
задуман план действительной провокации, который, удавшись, должен был
служить оправданием и спасением от законного и неопровержимого
обвинения, которое Русское правительство предъявляло Польскому
генеральному штабу.
Случай с полковником Леснобродским с очевидностью устанавливает,
что против Российского полномочного представительства ведется широко
задуманная провокационная работа, руководимая Польским генеральным
штабом.
Представляя при сем 1) одну копию протокола, составленного 10
октября в Российском полномочном представительстве, 2) удостоверение
полковника Леснобродского за №3835, выданное II-м отделом Польского
генерального штаба за подписью майора Кешковского, 3) все документы,
доставленные в Российское полномочное представительство для продажи
по поручению II-го отдела того же штаба г. Леснобродским, имею честь
просить вас, господин министр, предпринять шаги, которые вы найдете
нужными, к пресечению провокационной работы II-го отдела Польского
генерального штаба, которая ставит своей целью осложнение отношений
между Россией и Польшей.
Примите, господин министр, уверение в совершенном моем уважении.
Карахан*.
_______________
* Расстрелян как "враг народа" в 1937 году.
Ноту эту Стопанскому показали ночью, сразу после того, как Всеволод
сообщил Кедрову о данных, связанных с Леснобродским: поляк дал много
интересных подробностей. Ноту в целом Стопанский одобрил и даже шутливо
завизировал ее.
Наутро он начал давать показания. Наиболее серьезным было то, что, по
его данным, в Ревеле среди сотрудников русского посольства есть человек,
работающий на чужую разведку.
- На какую именно разведку он работает, не знаю, но факт сам по себе
бесспорен. Из обрывков разговоров могу предположить, что готовила этого
человека к вербовке эмиграция.
Всеволод запросил данные на ревельскую эмиграцию. Ему принесли список
имен наиболее видных личностей в Ревеле из разных лагерей: от крайне
правого монархиста Воронцова до левого эсера Вахта, редактировавшего
газету "Народное дело". Он назвал Стопанскому фамилии лидеров комитета
содействия эмигрантам и беженца
...Закладка в соц.сетях
