Жанр: Детектив
Бриллианты для диктатуры пролетариата
...гаментной, сразу же обнаружилось, что Пожамчи красился: резкая белая
полоска у корней волос странно контрастировала с воронеными остатками его
шевелюры и желтизной кожи.
Обыскали его быстро, в карманах ничего не нашли, но когда открыли
портфель (Пожамчи в этот момент даже зажмурился), там было обнаружено
громадное количество драгоценностей: бриллиантов, жемчужных понизей и
сапфиров.
- Ну, - сказал Будников, - давайте знакомиться. Я ваш следователь,
зовут меня Владимир Петрович. Будем разговаривать сейчас или хотите
передохнуть в камере?
- Предпочел бы отдохнуть.
- Пожалуйста. Хочу только заметить - улики настолько явные, что
мудрить нет смысла.
Пожамчи вспомнил, как в девяносто пятом году он попался на мелочи,
когда работал в ювелирном магазине Шубейкина в Новониколаевске. Тогда его
допрашивал старый, добродушного вида пристав. Вопросы он ставил
неторопливо, но с каждым вопросом Пожамчи все явственнее чувствовал
неотвратимость того, что в конце концов с ним должно случиться; за
равнодушием этого старого полицейского он видел всезнание, и тогда - это
запомнилось на всю жизнь - он испытал странное чувство: будто с каждым
вопросом он делается все меньше и меньше, а потом он и вовсе показался
себе крошечной козявкой.
- Нет, все же мне бы отдохнуть, - вздохнул Пожамчи, - годы у меня
старые, Владимир Петрович, сердце не сдало б.
"НКВТ. Просим вас обратиться к ювелиру Карфу в Лондоне - адрес
его находится в "Аркосе" - и за плату, под присягой опросить его по
поводу стоимости драгоценностей, изъятых у Пожамчи...
Ввиду срочности дела просим провести опрос Карфа
незамедлительно. Опись прилагается.
Бокий".
А Кропотов при аресте умер. Тихо умер, в кресле, от разрыва сердца...
Под утро Пожамчи проснулся, чувствуя какую-то смутную и неожиданную
радость. Он увидал маленькое зарешеченное окно под потолком, тусклую
лампочку, забранную металлической решеткой, серые, крашенные масляной
краской стены, но все равно что-то подспудно радостное было в нем. Он
вытер со лба пот и вдруг вспомнил сон: на краешек кровати присела тетушка
и, тихонько поглаживая его по плечам и по мокрой шее, говорила:
"Николашка, Николашка, дурачок! Ты этому злодею-то, который тебя
давеча опрашивал, скажи, что камни купил по случаю на базаре у
несмышленыша беспризорника, а взял их с собой, чтоб в загранице обменять
на деньги и сюрпризом вернуть власти".
Пожамчи поднялся на кровати и вдруг, улыбнувшись, подмигнул кому-то в
темном углу камеры.
- Ничего, ничего, пущай он меня столкнет с этого!
"Бог меня спас от того, чтоб с ним вчера говорить. С камнями они меня
в Гохране не секли ни разу, а то б захватили там же, без пощады. Левицкому
бриллианты совал Шелехес. Тот ни слова не скажет: не на того напали. Те
камушки, что из портфеля забрали, - описи гохрановские не проходили. Чист
я. Так они к каждому в дом нагрянут - мало у кого что лежит: всех в тюрьму
не усадишь..."
Б у д н и к о в. Итак, вы утверждаете, что купили эти камни на
Смоленском рынке 24 мая 1918 года?
П о ж а м ч и. Ну, может, 23-го... Или, на крайний случай, 25-го... Я
почему помню про май, Владимир Петрович... Я про май помню потому, что
тогда Пасха была поздняя... Вы уж старика простите, но я-то праздники
соблюдаю...
Б у д н и к о в. Вы помните какие-нибудь особые приметы
беспризорника?
П о ж а м ч и. Беленький такой... В больших сапогах, не по размеру у
него были сапоги, это я хорошо помню... Глазенки черненькие, курносый...
Б у д н и к о в. Во сколько вы оцениваете стоимость изъятых у вас
бриллиантов?
П о ж а м ч и. Я рассчитывал миллион привезти в дар голодающим.
Б у д н и к о в. Миллион? В советских рублях?
П о ж а м ч и. Да кто их... Нет, я рассчитывал привести миллион
золотом.
Б у д н и к о в. А больше могли привезти?
П о ж а м ч и. Трудно ответить...
Б у д н и к о в. Значит, вы не можете ответить: могли бы вы продать
эти ценности, например, за три миллиона?
П о ж а м ч и. О трех миллионах и речи быть не может! Нет, тысчонок
сто можно было взять сверху, никак не больше.
Б у д н и к о в. Как вы относитесь к английскому оценщику Карфу?
П о ж а м ч и. Сурьезный человек. Я же вам говорил. Только вы тогда
не чекистом были, а торговым комиссаром...
Б у д н и к о в. Кого вы можете назвать из ювелиров-оценщиков более
подходящими кандидатами для торговых операций с нами?
П о ж а м ч и. Карф самый надежный из всех.
Б у д н и к о в. Вы не помните место, где покупали у беспризорника
бриллианты в последнюю декаду мая восемнадцатого года? Я правильно называю
дату?
П о ж а м ч и. Совершенно правильно.
Б у д н и к о в. Припомните, пожалуйста, место, где вы покупали
бриллианты у беспризорного, и, возможно, людей, что были неподалеку, их
внешний вид.
П о ж а м ч и. Мальчишка-то портфель принес, говорит мне: "Дяденька,
купи портфель", а я ему: "Пшел вон, зачем мне портфель твой". А он тогда
сказал, чтоб я внутрь заглянул. Ну, я как заглянул внутрь, так все вокруг
исчезло, будто никого кругом не было...
Б у д н и к о в. Вы сразу поняли, что это ценные камни?
П о ж а м ч и. Мне хватит одним глазком глянуть, ведь я всю жизнь
этому делу отдал...
Б у д н и к о в. Я приготовил план Смоленского рынка - вот этот
забор, а вот тут мясные ряды. Постарайтесь обозначить место, где вы
встретили беспризорника.
П о ж а м ч и. За точность до метра не ручаюсь, но, думаю, вот здесь.
Лошадь там еще стояла, сено хрупала, возле забора.
Б у д н и к о в. Обозначьте это место и подпишите план рынка.
Укажите, что крестиком вы отмечаете себя, был там тогда-то...
П о ж а м ч и. Зачем же мне себя крестиком обозначать? Это примета
плохая. Я себя палочкой обозначу. Вот так.
Б у д н и к о в. Спасибо. А теперь ответьте мне, Пожамчи, как вы
могли быть на Смоленском рынке в последней декаде мая восемнадцатого года
да еще возле забора, если именно в мае восемнадцатого года рынок был
закрыт, а забор, который вы так хорошо помните, поставлен лишь прошлой
весной?
П о ж а м ч и. Не может этого быть!
Б у д н и к о в. Вот заключение Хамовнического исполкома, можете
ознакомиться, это заключение санитарной инспекции города, и, наконец, вот
допрос управляющего рынком Усыскина...
П о ж а м ч и. Тут какая-то путаница!
Б у д н и к о в. Я устрою вам очные ставки с управляющим рынка, с
санитарным инспектором города и с представителем исполкома. Вас это
устроит?
П о ж а м ч и. Премного благодарен.
Б у д н и к о в. Теперь ответьте на следующий вопрос: вы показывали,
что знаете Карфа и верите в его компетентность. Карф по просьбе наших
людей оценил в Лондоне бриллианты не в миллион золотых рублей, как это
сделали вы, а в семь миллионов рублей золотом.
П о ж а м ч и. Кто?
Б у д н и к о в. Карф. Ваш авторитет.
П о ж а м ч и. Когда он оценил?
Б у д н и к о в. Вчера.
П о ж а м ч и. Мало ли что можно сказать...
Б у д н и к о в. Карф мог ошибиться на шесть миллионов в оценке
бриллиантов?
П о ж а м ч и. Владимир Петрович, вы разрешите мне сперва акт
посмотреть, где он подписуется под семью миллионами... А то я пока в
растерянности и недоумении.
Б у д н и к о в. Я покажу вам этот акт, когда сочту нужным. Надеюсь,
вы понимаете, что трибунал у меня поддельный акт не примет?
П о ж а м ч и. Можно мне уйти в камеру?
Б у д н и к о в. Вы себя плохо чувствуете?
П о ж а м ч и. Нет... Устал...
Б у д н и к о в. Я тоже устал. Тем не менее будем продолжать. Вы были
знакомы с московскими или петербургскими аристократами, крупными
капиталистами, политическими деятелями?
П о ж а м ч и. Кто б меня из них на порог пустил... Принесешь какую
ценность, в прихожей сунут чек, вещь возьмут - и все.
Б у д н и к о в. Лично вы с ними никаких дел не вели?
П о ж а м ч и. Только выполнял поручения моих хозяев, Ивана
Афанасьевича Ненахова и Павла Михайловича Рябинина... Они оба удрали, так
что за них я не в ответе...
Б у д н и к о в. С Разумовскими не были знакомы?
П о ж а м ч и. Никогда.
Б у д н и к о в. С Юсуповыми-Эльстонами?
П о ж а м ч и. Да, господи!
Б у д н и к о в. С Воронцовым?
П о ж а м ч и. Нет.
Б у д н и к о в. С Львовым?
П о ж а м ч и. Нет, Владимир Петрович.
Б у д н и к о в. Значит, Воронцов лжет?
П о ж а м ч и. Какой Воронцов?
Б у д н и к о в. Виктор Витальевич.
П о ж а м ч и. А где он?
Б у д н и к о в. Вы с ним были знакомы или нет?
П о ж а м ч и. Нет.
Б у д н и к о в. И не виделись?
П о ж а м ч и. Нет.
Б у д н и к о в. Тогда позвольте спросить: с кем вы провели вечер в
Ревеле в кабачке "Золотая крона" восемнадцатого марта этого года?
П о ж а м ч и. Я?
Б у д н и к о в. Вы.
П о ж а м ч и. А я не помню, где проводил вечер восемнадцатого марта
в Ревеле...
Б у д н и к о в. Полно врать-то, Пожамчи. Идите в камеру и не
удивляйтесь, если встретите в камере кого-нибудь из своих ревельских
знакомых.
Пожамчи поднялся со стула и закричал:
- Только с ним не сажайте! Молю! Не могу я на него смотреть, на
изверга! Не могу-у-у!
Будников не ждал такой реакции: сказал он про знакомых на всякий
случай, ожидая, что Пожамчи начнет вертляво и осторожно интересоваться,
кто именно может быть с ним в камере, назовет, возможно, фамилии, к этим
фамилиям можно будет позже приглядеться и серьезно подготовиться,
основываясь на этой зацепке, к следующему допросу.
- Тогда вот вам ручка и пишите мне все про него, - сказал Будников,
заставив себя зевнуть и всем своим видом показать полнейшую свою
незаинтересованность, - а я пока распоряжусь, чтобы его перевели в другую
камеру...
Через два часа Пожамчи кончил давать показания о Воронцове: и о
ключах для сейфа, и о предполагаемом налете, и о том, что белоэмигрантам
нужно золото для борьбы с Советами, золото, а не бумаги.
Во время облавы на Гохран и повального обыска всех выходивших из
здания служащих у Шелехеса найдено ничего не было. Не дал результатов
продолжительный обыск у него дома. Когда чекисты приехали на его дачу, то
руководящий обыском Мартирос Арутюнов только присвистнул - дача стояла на
участке величиной два гектара. А дома ничего найдено не было, и
перекапывать надо было два гектара, не меньше.
- На каком основании я арестован? - спросил Шелехес. - Я заявляю
категорический протест и отказываюсь давать показания до тех пор, пока
сюда не будут приглашены представители Наркомюста и республиканской
прокуратуры.
Несмотря на уличающие показания Газаряна, признание Левицкого в
получении от Шелехеса бриллиантов, несмотря на предъявленных к опознанию
кукол, отправленные в Ревель мифическому племяннику Огюсту, Шелехес на все
вопросы отвечал либо молчанием, либо полным отрицанием своей вины.
Кропотов, умерший в момент ареста от разрыва сердца, был недостающим
звеном в обвинении Шелехеса.
- Газарян клевещет на меня, - говорил Шелехес, - я не могу принимать
за серьезные показания изобличения жулика и подлеца, Левицкий - старый
спец, который ненавидит всех и вся. Что касается Огюста, то позвольте мне
называть племянником того человека, который мне мил и в воспитании
которого я принимал посильное участие, либо вызовите его в судебное
заседание. Не моя вина, если в кукол из Хохломы кто-то сунул бриллианты, я
не собираюсь брать на себя чужую вину!
...Будников доложил все обстоятельства, связанные с Шелехесом, Бокию.
Тот выслушал его, по своей обычной манере хмуро, и предложил:
- Давай-ка я с ним побеседую. Вон, - он тронул мизинцем несколько
бумаг, лежавших перед ним на столе, - видишь, сколько писем пришло? Просят
освободить и дают за него гарантии.
- Яков Савельевич, моя фамилия Бокий, я товарищ Феди.
- Не думал, что встречусь с Фединым товарищем в тюремной камере.
- Я тоже на это не рассчитывал.
- Не моя вина, товарищ Бокий, не моя.
- Моя?
- Недобросовестных ваших сотрудников, вот кого.
- Уж если кого нам и было горько брать, так это вас.
- Ваш сотрудник, который допрашивает меня, объявил мою вину:
показания Газаряна - раз; дружба с покойным Кропотовым - два; бормотанье
Пожамчи - три; посылочка в Ревель - четыре. Если подходить с точки зрения
логики, то все эти обвинения липовые, рассыплются, как только на них
дунешь.
Бокий вдруг улыбнулся: улыбка у него была белозубая, обезоруживающая,
добрая.
- Ну, дуньте, - сказал он, - дуньте. Честное слово, я готов дуть
вместе с вами.
Шелехес сильной пятерней потер лоб, хмыкнул что-то под нос, потом
широко расправил плечи:
- Ну, давайте, хотя мне это невыгодно: надо беречь позицию для суда.
- Я ж не веду протокола.
- А память зачем дана людям? Ну, ладно, Газарян. Первый пункт.
Оговорить можно кого угодно и в чем угодно. Отчего вы верите проходимцу, а
мне не верите? Где улики? Бриллианты в кармане? Дома в тайнике? Где они?
Пункт второй. Кропотов. Как можно инкриминировать мне покойника? Посылка?
Не отказываюсь, я ее передал товарищу Козловской, просил ее осмотреть -
она должна это припомнить, если вы ее спросите, но она отказалась.
Левицкий? Он и есть Левицкий. А если меня шельмуют?
- Делает тот, кому выгодно. Это не я, Яков Савельевич, это древние.
Кому выгодно вас шельмовать?
- Тем, кому поперек глотки стоят Федор и Осип.
- Я вас очень внимательно слушаю и готов слушать дальше, но просил бы
вас не спекулировать именами братьев.
- Упоминание не есть спекуляция.
- Так, как это делаете вы, - чистейшей воды спекуляция, и это не
понравится трибуналу, вы уж поверьте.
- Значит, несмотря на отсутствие улик, вы решитесь меня вывести на
трибунал?
- Неужели вы думаете, что вас будут судить без улик?
- Какая же это откровенность: пугаете меня будущими уликами, а сейчас
о них молчите... Ничего себе товарищи у Федора!
- Кто для вас дороже: братья или родина?
- Это несоизмеримые понятия.
- Какое больше?
- И мерить это нельзя, у человека ведь помимо разума есть сердце.
- Как вы думаете, если я подобный вопрос задам Федору, он сможет
ответить?
- Не знаю. Они - иные. Они бы, верно, ответили, что им революция
дороже, чем брат.
- Верно. Они скажут так. Слушайте, Яков Савельевич, я сейчас нарушаю
все законы... Слушайте меня внимательно: скажите мне, где ваши
драгоценности, и мы сделаем все, чтобы сохранить вам жизнь. Поймите, на
эти треклятые камушки мы должны покупать хлеб для умирающих детей. Вы ж
сами отец... Пожалуйста, поймите меня и помогите мне помочь вам... У нас
на вас есть улики, понадобится - будут еще. Поэтому если вы скажете - ну
хоть не под протокол, а так, - где все это взять, ей-богу, я буду
стараться как-то смягчить дело. Иначе - я вас пугать не хочу - трудно мне
будет, даже ради Феди, помочь вам.
- Это шантаж, гражданин Бокий, - сказал Шелехес после недолгого
раздумья, - и я поставлю об этом в известность и ваше начальство, и
трибунал!
Бокий отвалился на спинку стула, как от сильного удара, потом
медленно поднялся и, сутулясь, вышел из кабинета, только у двери
остановился и как-то недоумевающе посмотрел на Шелехеса.
Ожидающий его Будников спросил:
- Ну, как? Вышло?
Бокий, не отвечая ему, устало махнул рукой и пошел к себе.
В приемной его ждал секретарь Уншлихта.
- От Владимира Ильича, - сказал он, передавая телефонограмму. -
Просили сообщить о причинах ареста Шелехеса Якова Савельевича и
спрашивали, возможно ли его освобождение до суда на поруки партийных
товарищей или перевод из мест заключения ВЧК в Бутырскую тюрьму.
Бокий взял ручку и написал ответ - быстро, без исправлений, словно он
давно ждал такого запроса:
"т. Уншлихт! Шелехес Я. С. арестован по делу Гохрана и
обвиняется в хищениях ценностей. Освобождение до суда по ходу
следствия не нахожу возможным. Также считаю необходимым содержать его
во внутренней тюрьме ВЧК.
Бокий".
Второе письмо он отстукал одним пальцем на пишущей машинке:
"Товарищ Ленин!
Вами поручено мне ведение следствия по делу о Гохране. О ходе
какового следствия я Вас еженедельно ставлю в известность.
Среди арестованных по сему делу имеется родной брат нашего
Шелехеса - оценщик Гохрана гр-н Шелехес Я. С., за которого хлопочут
разные "высокопоставленные лица", вплоть до Вас, Владимир Ильич (Ваш
запрос на имя т. Уншлихта от 8 с. м. за №691). Эти бесконечные
хлопоты ежедневно со всех сторон отрывают от дела и не могут не
отражаться на ходе следствия.
Уделяя достаточно внимания настоящему делу, я убедительно прошу
Вас, Владимир Ильич, разрешить мне не обращать никакого внимания на
всякие ходатайства и давление по делу о Гохране, от кого бы они ни
исходили. Или прошу распорядиться о передаче сего дела кому-либо
другому...
Бокий".
"т. Бокий!
В письме о Шелехесе (Якове Савельевиче) Вы говорите: "за него
хлопочут" вплоть до Ленина и просите "разрешить Вам не обращать
никакого внимания на всякие ходатайства и давления по делу о
Гохране".
Не могу разрешить этого.
Запрос, посланный мной, не есть ни "хлопоты", ни "давление", ни
"ходатайство".
Я обязан запросить, раз мне указывают на сомнения в правильности.
Вы обязаны мне по существу ответить: "доводы или улики серьезны,
такие-то, я против освобождения, против "смягчения" и т. п. и т. д.
Так именно по существу Вы мне и должны ответить.
Ходатайства и "хлопоты" можете отклонить; "давление" есть
незаконное действие. Но, повторяю, Ваше смешение запроса от
Председателя СНК с ходатайством, хлопотами и давлением ошибочно.
Пред. СНК В. Ульянов (Ленин)".
"Товарищ Ленин, я прошу разрешить прислать Вам окончательную
справку по делу Шелехеса Я. С. через десять дней после проведения
необходимой операции в Ревеле, каковую должен будет осуществить наш
резидент, Шелехес Ф. С., брат арестованного.
Бокий".
Потом он позвонил в инотдел и договорился о срочной отправке в Ревель
эстонца Виктора Пипераля*, затем вызвал сотрудников из научно-технической
экспертизы и, положив перед ними на стол шифрованное письмо "племяннику" и
собственноручное показание арестованного Шелехеса, а также его жалобу
Дзержинскому на "произвол и беззаконие ВЧК", сказал:
- Срок три, от силы пять дней. Задание: установить, идентичны ли
почерки; расшифровать письмо племяннику, соотнеся расшифровку с оценочным
листом Наркомфина и Гохрана на драгоценности; указать дату составления
письма "племяннику". Задача ясна?
_______________
* Расстрелян как "враг народа" в 1939 году.
ЦЕНТР ПЕРЕСЕЧЕНИЯ ДОРОГ
__________________________________________________________________________
"Дорогой товарищ Ленин, в Москве ЧК арестован мой брат Яков
Савельевич Шелехес. Я не могу поверить, что он совершил преступление
против республики. Он не член партии, но в его доме мы с братьями
скрывали от охранки Каменева, Скрыпника*, Томского**, Крестинского,
Енукидзе***. Прошу дать указание разобраться самым тщательным
образом. Если нужны ходатайства, то товарищи с дореволюционным стажем
готовы будут поддержать мою просьбу.
Осип Шелехес. ПУАРМ-5".
_______________
* Покончил жизнь самоубийством в 1933 году.
** Покончил жизнь самоубийством в 1936 году.
*** Расстрелян как "враг народа" в 1937 году.
Ульян Калганов был мужик тихий. Одни считали, что он смущается своего
писклявого голоса, который никак не гармонировал с огромным ростом и
бычьей, неподвижной шеей, - когда его окликали, он оборачивался всем
корпусом; другие говорили, что он из староверов, а потому сторонится
общества и беседует только со своей бабой; третьи просто-напросто считали
его недоумком.
Был он непьющим, гулянок сторонился и даже на Петров день отводил ото
рта чарку: в детстве его напоил отец, и он два дня лежал при смерти -
исходил желтой рвотой. С тех пор запаха самогона не выносил - с души
воротило.
Мужики и за это его не любили, хотя бабы жене его Фросе завидовали:
"Нашим бы такую хворь - вот счастье было б..."
На войну его не забрали - был слеп на левый глаз, хотя и не заметно
это: глаз как глаз, только зрачок с желтинкой.
С этого времени и начала его жизнь меняться. Мужиков в деревне
осталось пятеро, а земель здесь, на границе с тайгой, было много. Вот и
пошли солдатки к Ульяну за помощью. За весну и лето он почернел весь,
высох. Плечи его из-за этого стали казаться громадными и похожи были на
сложенные крылья большой птицы.
Осенью, собрав урожай, он взял с солдаток по четвертой части урожая -
по-божески взял. Уехал в город и вернулся с молоденьким цыганистым
пареньком, вместе они пригнали трех коней, быка и пять коров - хлеб
покупали хорошо.
Следующей весной Ульян работал вдвоем от зари до зари с цыганом, а
осенью пригнал еще пять коней и девять коров.
Теперь к нему раз в неделю приезжал на тарантасе старик Надеин,
хозяин маслозавода, и увозил три деревянные кадки с желтой сметаной.
Зимой через деревню прогнали триста новобранцев. Вел новобранцев
ротмистр Тарыкин. Ночевать он остановился у Калгановых - дом был чистый,
пахло в нем кедрачом и хлебом.
- Куда ж тебе такое богатство? - спросил Тарыкин после ужина, когда
Фрося подала самовар и бутылку красного сладкого вина. - Что с деньгами
делаешь?
И вдруг Ульян заговорил. Голос у него был тихий, но не писклявый, а
какой-то дотошливый - есть такие нутряные голоса: от них запах сильный
идет, если близко слушать.
- Господин офицер, я и сам думаю, куда? Темень наша непролазная...
Может, вы б чего подсказали?
- Какая ж ты темень, - ответил ротмистр, - вон и говоришь по-людски,
и не как индюк. Новобранцы у меня, как индюки, - блю-блю, а понять ничего
не поймешь.
- А я с людишками внутри себя привык говорить - когда внутри
говоришь, складно выходит, только спешить не надо. Отстоится - загустеет,
дельно пойдет.
- Вот-вот, это как раз по-индюшачьи: "отстоится, загустеет, пойдет".
Ну, что это такое? Про что?
- Про то, господин офицер, что молоко, отстоямшись, загустеет в
сливку, а с нее сметана. Слова - так же.
- Так и говори... Ну, о чем хотел посоветоваться?
- О том, что мне с достатком делать?
- Заводишко открой... Смолу кури или купи кузню.
- Людишки на меня озлобятся. У нас тех, кто скакает из гумна в
хоромы, не любят. Так-то я тихой, кривой к тому. А купи заводишко или
трактир открой - плювать вослед станут: мироед!
- На всякий чих не наздравствуешься, Ульян. В мире силу ценят. Будешь
сильным - пусть ненавидят и за спиной от ненависти кровью харкают, в глаза
все равно улыбаться станут и шапку драть.
- Это у кого кровь есть чужая, тому можно. А я тутошний, мне из себя
труса не выцедить... Компаньона бы мне, - сказал Ульян и осторожно глянул
на ротмистра. - Вроде как я нанялся приказчиком и все это не мое.
- Платить компаньону сколько будешь?
- Договориться можно.
- Не тяни. Это как мужика подряжать в саду работать: "Сколько
платить?" - "Сколько дадите". - "Тьфу! Работа ж твоя! Почем ценишь?" -
"Сколько дадите". Так я копейку давал. И гнал взашей. "Когда, - говорю, -
цену надумаешь - приходи!"
- От оборота пять процентов, господин офицер.
- А оборот каков? Рупь целковый?
- Да я полагаю, что пятьсот рублев на год я вам откладывать могу.
- Откладывать? Голубь мой, я ж не мужик! Мне деньги нужны для того,
чтобы жить. Я на фронт иду, а не на охоту. Присылай ко мне пятьсот рублей
в год и зови старосту: напишу прошение. Трактир? Или завод?
- А вы напишите, дескать, Ульян Гаврилов Калганов мой приказчик и
поручаю ему открывать дела по собственному усмотрению. И все.
- Нет, я еще допишу про пятьсот рублей.
- Господин офицер, а ну вы с войны-то вернетесь и у меня все добро
оттягаете?
- Давай сейчас тысячу, и я отпишу, что получил взаймы от тебя деньги
и никаких претензий в будущем не имею...
В двадцатом году Ульяна реквизовали.
А вскоре из тайги вышел Тарыкин - левый рукав пустой, засунут в
карман френча. Месяц он отлеживался у Калганова на сеновале и ел картошку
с салом. Потом как-то под вечер спросил:
- Ну и что? Утерся? Так и будешь сидеть да молчать?
- Против власти не пойдешь...
- Какая это власть? Это пьянь верх забрала да безделье! Кто правит
деревней! Горлопан, у кого за душой ни гроша!
- У его наган.
- Значит, полагаешь, следует обождать?
- Полагаю - да.
- Ну-ну, - сказал Тарыкин, укладываясь в сене поудобнее. - Счастливо
тебе.
- Или послабленье придет мужику, или кровь польется.
- Ну а если кровь? Кто начнет?
- Я не начну.
- Вот так вы все и киваете друг на дружку.
- А вы? Пулеметы в тайге у вас спрятанные - и начинали б.
- Пулемету две руки нужны, Ульян. А то б я начал.
- Ну, постреляете комбед. А дальше? Эскадрон придет с города - и к
стене.
- Тайга большая, ушел бы.
- А заместо энтого комбеда новый посадят.
- И тот бы пострелял: налечу из тайги, и точка.
- Третий придет.
- И третий надо снимать. Тогда страх начнется. Нам в России без
страха нельзя. Слова у нас не понимают. У нас если что и понимают, так
страх!
В феврале двадцать первого года вспыхнул мятеж, охвативший Барабу,
приуральские
...Закладка в соц.сетях
