Жанр: Детектив
Бриллианты для диктатуры пролетариата
...ти, было
сообщение в газете - от этого чекисты и пошли в решении операции). Чекисты
также предполагали, что поляк от портфеля постарается, во избежание
скандала, отказаться: объяснить, откуда у него столько золота, - дело
сложное,в советских условиях невозможное.
Вышло так, как и предполагали чекисты. Кочару было разрешено
позвонить в посольство, ему выделили отдельную палату и сказали, что
карантин будет продолжаться шесть дней. От портфеля, предъявленного для
опознания, он категорически отказался, сказав, что вышел из посольства для
прогулки и никакого портфеля с собой не брал. Говорил он это с легкой
улыбкой, видимо понял, что карантин - игра и выгоднее всего, по условиям
предложенной игры, не проявлять ни беспокойства, ни заинтересованности. В
Кропотове поляк был уверен, да и потом, признайся тот в валютных
операциях, доказательств нет: никто ему портфеля с золотом не навязывал,
акт о сданных в дезинфекцию вещах он не подписал, так что с точки зрения
закона не может быть никаких претензий.
Кропотова трогать не стали: было принято решение взять его лишь в том
случае, если к нему позвонят из посольства, но звонка оттуда не
последовало - вероятно, поляк покупал драгоценности лично для себя.
Бокий решил повременить, пока не возьмут старика с поличным: важно
было уточнить, кто из троих придет - Газарян, Пожамчи или Шелехес. Пока
все выстраивалось отменно - кроме посылки, которая исчезла из поля зрения
чекистов в Кремле.
...Билеты на поезд Воронцов купил загодя. Налет на Гохран был
рассчитан по минутам. Когда Крутов собрал своих людей, Воронцов разложил
большой лист ватмана с планом и начал, как заученное:
- В одиннадцать выезжаем к Гохрану. Да, да, - сказал он, перехватив
взгляд двух налетчиков, - будем брать Гохран. Ключ у меня, поэтому войдем
мы спокойно - сторожа обычно сидят в комнатенке и пьют чай. С нашими
извозчиками останется Анна Викторовна. У нее есть бомбы, она сможет
отбиться в случае неожиданности, которой, по моим расчетам, быть не
должно. Вы, - Воронцов кивнул головой на двух налетчиков, - вяжете
сторожей. На лица наденьте чулки, это лучше любых масок: чулок меняет лицо
до неузнаваемости. Без ножей и пиф-паф, все должно быть тихо.
- Он говорит, чтоб без мокрухи, - пояснила Анна Викторовна.
Налетчики молча кивнули головой.
- Без мокрухи, - отчего-то улыбнулся Воронцов. - Верно добавила моя
помощница. Олежек идет со мной и Крутовым к сейфу. Всю операцию надо
провести за пятнадцать минут.
- Не успею, - зевнул Олежек.
- Успеешь, - улыбнулся Воронцов.
- А куда спешку пороть? Вошли - чего бояться? Можно без спешки. И не
один можно взять сейф, а пять.
- Ты один возьми, - сказал Воронцов. - Там в каждом сейфе килограмм
по сто лежит. Если все увезем - чекисты озвереют, а так кража и есть
кража. Даже в Париже случается, а там порядок не то, что здесь - бордель.
- А вы сами-то русский? - спросил один из налетчиков. - Если вы не
советский, мы на дело не пойдем.
- Наш он, - успокоила Анна Викторовна. - Патриот. Русь любит. Разве
мы с плохими людьми сведем?
Провожая налетчиков к калитке, Крутов чуть задержал их и быстро
шепнул:
- После дела его и бабу - шилом в сердце, чтоб без писка; дуем на
малину, там и разделимся по-христиански, без обману. Все! Мне задерживаться
нельзя, он за каждой минуточкой следит.
"А. О. Альскому
т. Альский! Обращаю Ваше внимание на этот доклад, представленный
мне специально уполномоченным мной по соглашению с тов. Дзержинским
товарищем из ВЧК. Я назначил обследование, вызвавшее этот доклад,
после сообщения, полученного мною от надежнейших коммунистов, насчет
того, что в Гохране неладно.
Сообщение т. Бокия вполне подтверждает это.
Обращаю Ваше самое серьезное внимание на это.
Вы в первую голову, затем весь состав членов коллегии НКФина, и
т. Баша специально, должны уделить Гохрану вдесятеро больше работы.
Если в кратчайший срок дело в Гохране не будет переорганизовано так,
чтобы вполне исключить возможность хищений, а вместе с тем ускорить
всю работу и увеличить ее размеры, то замнарком и все члены коллегии
НКФина будут привлечены не только к партийной, но и к уголовной
ответственности.
От промедления с работой Гохрана (зимой работать труднее, до
зимы надо м н о г о сделать), от хищений в нем Республика несет
г и г а н т с к и е потери, ибо именно теперь, в трудные дни, нам
нужно быстро получить максимум ценностей для товарообмена с
заграницей.
Необходимо:
1) организовать правильные и частые совещания с Бокием для
быстрейшей реорганизации Гохрана;
2) охрану и надзор довести до совершенства (особые загородки;
деревянные загородки; шкафы или загородки для переодевания; внезапные
обыски; системы двойных и тройных внезапных проверок по всем правилам
уголовнорозыскного искусства и т. д. и т. п.);
3) привлечь,в случае надобности, десятки и сотни ответственных и
безусловно честных коммунистов Москвы для участия (скажем, 1 раз в
месяц или в 2 месяца) в внезапных, дневных и ночных, ревизиях.
Инструкция и работающим и ревизорам должна быть архидетальна;
4) все без изъятия члены коллегии НК.Ф обязаны не менее 1 раза в
месяц внезапно, днем и ночью, лично производить ревизию Гохрана на
месте работы и везде, где могут быть хищения. Замнарком обязан вести
лично секретный журнал этих ревизий.
Ввиду секретного характера этой бумаги, прошу Вас вернуть
немедленно мне ее, с тем, чтобы здесь же расписались лично все члены
коллегии НКФ.
Пред. СНК В. Ульянов (Ленин)".
Воронцов ехал вместе с Анной Викторовной. На козлах был Леня-кривой.
На второй пролетке сидели Крутов с Олежкой и трое налетчиков - их имен
Воронцов не запомнил.
- Замерзла? - спросил Воронцов, чувствуя, как ее била дрожь.
- Волнуюсь: меня еще не брали на такую работу.
- Я тоже впервые выступаю в роли налетчика.
- Вы на санках кататься любили?
- Наверное. Не помню.
- Меня няня катала на санях до весны: я и сейчас помню, как полозья
по булыжникам скрипели. Снег сойдет, а я все равно прошу на санках меня
везти...
- Наверное, очень противно полозья скрипели, у меня даже мурашки по
коже прошли, как представил.
- Няня пойдет на базар, а я сижу в санках у входа - лошади
подъезжают, грязь, а я уставлюсь на маленький островок снега и смотрю -
глаз не могу оторвать. Снег интересно проседал:, вроде как человек,
который сдерживается, чтоб не засмеяться; напрягается весь, а потом осядет
плечами и захохочет... Снег весной - так же... Корочка льда чудом
держится, под ней уж коричневый ручей протекает, а она все крепится, а
после просядет, и потечет по ней ручеек, и снег станет грязным, а потом
исчезнет. Ничто так безнадежно не исчезает, как снег весной...
- Это уже Островский подметил, - сказал Воронцов и, достав пачку
"Иры", закурил на ветру - ловко и быстро.
- Это - первая ваша жестокость ко мне...
- Я не хотел вас обидеть. Меня всегда поражала разница в дружбе
мужчин с мужчинами и женщинами...
- Мужчина не может дружить с женщиной.
- Почему?
- Белые, красные, зеленые, монархисты, анархисты, - мягко улыбнулась
Анна Викторовна, - эти все договорятся, а вот мужчина и женщина никогда не
поймут друг друга... А в общем, вы снова правы...
- Ну и слава богу...
- Дмитрий Юрьевич, а вам никогда не хотелось забраться куда-нибудь в
глушь, построить там скит и жить...
- Одному? Или с вами?
- Со мной...
- Это не скит. Это блуд. Одному - хотелось бы.
- А отчего не уйдете?
- Боюсь. Красные утверждают, что человек - животное общественное. Я
исключения не составляю. Я и сейчас порой испытываю острое желание надеть
сюртук и поехать куда-нибудь в клуб; слышать там смех, голоса друзей,
шутки... Мы ведь всегда бежим к чему-то неведомому, а добежав,
возвращаемся снова на круги своя, и нет их слаще... Помню, в мирное время
уеду на охоту, живу в шалаше, варю похлебку из уток. Счастлив, слов нет!
Так день, три, неделя, а после засосет под ложечкой - в город хочу, в шум,
в толчею. Вернешься, будто год не был. День, три, неделя - и думаешь,
пропади ты все пропадом, ан охота кончилась, утки на яйца сели... Так вот
все и упускал!
- Хорошо кухаркой быть...
- Почему?
- Стала к плите, отбарабанила день, дотащилась до кровати, уснула,
утром снова к плите. Никаких мечтаний, только б скорее ночь, когда спать
можно.
- Вам кухаркой работать не приходилось?
- Я сразу из девичества - в шлюхи...
- А я работал... Не впрямую кухаркой, но рядом... Лакеем... Больших
мечтателей, чем лакеи от рождения, я в жизни не встречал. О, как они умеют
мечтать, Анна Викторовна! Что наши с вами мечтанья!.. Если бы кухарки не
мечтали - революций бы не было, милая!
Начальник охраны Евпланов допил свою кружку - сторожа заваривали чай
с липовым цветом, - отер пот со лба и сказал:
- Чаек густой, с него пот прошибет и выжмет...
- Как в парной, - улыбнулся Бекматуллин, старик с бритой головой в
черной тюбетейке, - весь отмокнешь.
- Мой зять, - сказал Евпланов, располагаясь на кушетке, - ученый,
книг в дом завез тьму, так он сказывал, будто древние люди заместо
"здравствуй" друг дружке говорили: "Как потел?"
- Это как же? - удивился сторож Харьков. - Некультурно!
- Так они древние, - ответил ему сторож Карпов, - чего ж ты с них
хочешь? У нас теперь спроси: "Как потел?" - сразу в ухо врежут.
- Подумают, с бабой потел! - мелко засмеялся Бекматуллин.
- Ты над женщиной не смейся, - сказал Карпов. - Ее нынче
раскрепостили, понял?
- Раскрепощать надо по-доброму, - заметил Бекматуллин, - зачем
неволить?
- У нас больно по-доброму, - вздохнул Карпов. - Народ с голодухи
мрет, бани стоят не топлены...
Харьков чуть подтолкнул ногой Карпова и начал громко кашлять, а потом
шепнул:
- С ЧК он, дурной...
- Ты выговаривайся, - хмуро попросил Евпланов, - я те отвечу...
- Не пугай... Ноне еды в тюрьмах дают столь же, как на волюшке.
- Дурак! - сказал Евпланов. - Дети у тебя есть?
- Убили моих детей, на фронте убили.
- Значит, внуки остались.
- А что толку? Сгинут от голода.
- Сопли будешь распускать до Твери - сгинут. - Я, может, ради твоих
внуков белому гаду руку отдал до плеча... Вон зять мой говорит, что у нас
все детишки будут школу заканчивать, а потом вуз, а потом - все в
чистеньком - командовать рабочим производством...
- Чего ты с вузом заладил? - спросил Карпов. - Может, не нужен моим
внукам этот самый вуз. Может, им простая жизнь нужна - как в мирное время:
вот те пятерка, а ты мне - корову. Не всякий человек жаждет управлять
этим, как его...
- Рабочим производством, - подсказал Харьков.
- Во-во... На кой мне ляд твое рабочее производство?! Тьфу мне на
него! С притопом...
- Это как же так? - поразился Евпланов и поднялся с кушетки, па
которой он так удобно расположился. - Это ты что ж такое городишь? Ты с
чьего голоса поешь, паразит?!
- У меня для паразита зад костлявый! И живот - яминой! Паразит... Как
наган нацепил - сразу клеймо норовит на лбу прижечь! Свобода! Ты мне
заместо этой вашей свободы порядок дай...
- Вот! Точно! - даже рассмеялся Евпланов. - Зять говорил, а я не
верил: он мне говорил - рабом быть удобно, беспокоиться не надо; как
корова в стойле - дадут ей сена, она себе и жует! Ну и жуй! А я не желаю!
- Кто был рабом - так и остался, даже при вашей свободе, - упрямо
возразил Карпов. - Как при барине служил сторожем, так и при комиссарах им
стою.
- А ты чего умеешь, кроме как сторожить? - спросил Евпланов. - Все вы
от свободы куска хотите, а на ее саму вам насрать! Вот что я тебе скажу,
не знаю, как там тебя...
- Карпов я, Трофим Иванов - беги донеси...
- Тоже мне, Керенский выискался - буду я на тебя доносить! На умного
бы сказал, а с тебя, с темноты, какой спрос? Я вона за свободу руку отдал
по плечо и ничего заместо не прошу, окромя чтобы мечты мои сбылись и чтоб
твои, дуралея, внуки жили в царстве всемирной свободы, где все люди
вровень!
- Не было такого и не будет никогда. Свобода свободой, а тюрьмы все
полные: как раньше, так и сейчас.
- Тьфу ты! - даже удивился Евпланов. - Тьфу! Ну как у тебя язык
вертится такое говорить, а?! Ну где ж нам бандита держать? В церкви, что
ль?
- Свобода - это когда мир и благодать, - задумчиво сказал Карпов. - А
если по ночам на улицах только собаки воют - какая тут свобода? Раньше-то
на улицах - фонари до утра, и трещотка дворницкая, и трактир...
- Был рабом и сдохнешь рабом, - сказал Евпланов, - и ну тя к лешему,
только расстраиваешь меня!
В это время дверь отворилась и на пороге с револьверами в руках
появились двое: черти не черти, но лица коричневые и вроде бы прозрачные,
а разглядеть за этой прозрачностью ничего и не разглядишь.
- Сидеть на местах! Кто двинется - пуля в лоб.
Евпланов потянулся было к маузеру, но тот, что был повыше ростом,
взвел курок:
- Тут рукой не отделаешься, батя, а без головы не проживешь... Не
трожь дуру...
- Ребята, ребята, - сказал Евпланов, - на государство руку
поднимаете. Лучше подобру уходите, а то ведь всех к стенке, щадить не
станут.
- Ничего, - успокоил его первый грабитель и двинулся к Евпланову, - к
дуре не прикасайся, она мне пригодится.
- Не трожь, - сказал Евпланов. - Или стреляй. Так не дам, понял?
Первый оглянулся на своего товарища: Дмитрий Юрьевич не велел
стрелять, шум погубил бы все дело.
- Финкой, - сказал тот, что стоял возле двери, - это будет тихо.
Евпланов сообразил: боятся стрельбы. В долю секунды он кинулся с
кушетки на пол, успел ударить грабителя мыском сапога в живот. Тот взвыл.
Евпланов начал скрести пальцами кобуру, чтобы достать маузер, и не видел,
как Карпов, схватив грабителя, который стоял скорчившись, поднял его перед
собой и бросился на того, что замер у двери.
- Ах, сука! - закричал грабитель и, рванув своего товарища за куртку,
другой рукой ткнул наганом что есть силы в живот Карпова. Он не хотел и не
думал стрелять, но палец нажал курок, и прогрохотал выстрел, и в это время
Евпланов, достав маузер, несколько раз выстрелил. Один упал молча, а
второй закричал изумленно, тонким голосом:
- Ой, господи! Убили! Убили меня!
Бекматуллин осторожно вытаскивал у него из ладони наган, не в силах
отвести взгляд от сахарно-белой кости, торчавшей из голенища сапога.
Воронцов бросил в мешок какие-то камни - какие, толком не успел
разглядеть - и кинулся к выходу, ступая мягко, на носках, словно весной,
когда скрадывал глухаря на току.
Следом за ним бежали Крутов с Олежкой - божьим человеком и
Ленькой-кривым, который успел набрать несколько пригоршней бриллиантов.
Воронцов проскользнул мимо освещенной двери, где были сторожа, успев
крикнуть:
- Кривой, задержи!
Ленька, не входя в комнату, прямо через дверь выпалил весь магазин и
хотел было броситься следом за своими, но тут в него вошла острая боль, а
только потом он услышал выстрел и ощутил запах гари - как в детстве, когда
жгли серу со спичек в подвале на Бронной.
Евпланов споткнулся о Леньку, упал, поднялся быстро и прохрипел:
- Бекматуллин, звони в ЧК!
Выбежав на крыльцо, он увидел две пролетки: одна ехала к Тверской, а
вторая вот-вот повернула бы на Дмитровку. Он вскинул маузер и три раза
выстрелил по двум седокам: один был на козлах, а второй, словно поп, в
рясе или в юбке: он не мог и представить себе, что стреляет в женщину.
Анна Викторовна увидела, как человек на крыльце Гохрана вскидывает
пистолет, целя в них. Она бросилась на спину Воронцову, схватила его
голову руками и закричала:
- В сторону, Дима, в сторону!
А потом раздались два выстрела, и Воронцов ощутил толчок в лопатку -
это была пуля, пробившая легонькое тело женщины.
"Будет кровь, - машинально отметил он, - на сером очень заметно".
- Аня, - тихо сказал он, чувствуя, как женщина медленно сползает у
него со спины. - Аннушка, больно?
Он оглянулся - глаза Анны Викторовны были широко открыты: женщина
была мертва. Где-то неподалеку загрохотали выстрелы. "По Крутову, - понял
он, - сейчас начнется облава".
Воронцов спрыгнул с пролетки и метнулся в подъезд. Подъезд был
заперт. Он побежал в переулок и спрятался во дворе маленького домика.
Огляделся: в углу темнел сарай. "Переждать до утра? А мешок где? В
пролетке. Конец? Нет, надо идти. Если остановят - отстреливаться, а
последний - себе".
Евпланов долго сидел возле убитого Карпова и не мог отвести глаз от
громадных, узловатых рук сторожа: они менялись, делаясь из бурых
желто-белыми, чистыми, будто кто их отмывал мягким мылом.
А потом Евпланов заплакал, и он даже не знал, отчего он плакал
сейчас, - много смертей пересмотрел в своей жизни и никогда не плакал,
только разве зубами скрипел и мотал головой...
И только уже под утро, когда наряд ЧК закончил осмотр места
происшествия и взял расписку с Харькова и Бекматуллина, что они будут
молчать о происшедшем вплоть до особого на то разрешения, он понял, отчего
так горько было ему и тянуло сердце. Он вспомнил последние слова свои,
сказанные Карпову, и понял он, что никогда не сможет покаяться перед
сторожем в дурости своей и темноте, а "спи спокойно" и дурак любой скажет,
в ком и вины нет и боли, а только жадное любопытство до похорон и чужих
кладбищенских слез.
И Воронцов плакал, забившись в угол, на верхней полке поезда, шедшего
в Псков, к эстонской границе. Он все делал механически, подчиняясь кому-то
второму, отстраненному, который руководил его поступками сегодня, начиная
с выстрелов в комнате сторожей. Он механически снял свой казакин и
оглядел, нет ли на спине пятен крови; так же механически объяснил
извозчику, куда его доставить, - сказал, на Каланчевку, вокзал не назвал,
опасаясь чего-то неосознанно, но, видимо, так надо было, - он доверился
тому, кто сейчас руководил им в нем самом. Так же спокойно зашел в вагон,
не обращая внимания на шпиков и милицейских, которые цепко оглядывали
пассажиров, особенно с багажом. Раздевшись, он залез на верхнюю полку и
сразу же забылся, будто упал в темную теплоту. Снились ему какие-то
сладостные картины, а когда проснулся, перед ним появилось лицо Анны
Викторовны. Он до того явственно увидел ее, что даже выставил перед собой
руки. А она исчезла. И он заплакал. Он вспомнил нежное, доброе лицо жены,
а потом увидел Анну Викторовну, а после ему пригрезилась мать и дети.
"Все я потерял, все, - думал он, сдерживая рыдания, - любила меня
женщина, больше себя любила - я отдал ее легко, бездумно этой страшной,
жестокой жизни, где нельзя жить одному... Любила меня Аня, любила ведь;
жизнь отдала за меня, а я, вместо того чтобы послушать ее, как снега тают,
- об Островском, чтоб, спаси господь, не поверила в нежность мою... Всех
растолкал, сам с собою остался; а зачем я себе нужен? Кому нужен я на этом
свете? И чего я на этом свете искал? Нежность мне надо было беречь - и
свою, и тех, кто мне ее отдавал, а я все борьбы хотел, истины, правды...
Аннушка, бедная ты моя... Лежит сейчас на цинке, и к ноге бирка
привязана..."
- Сынок, - услыхал он тихий шепот старухи с нижней полки. Она лежала
с краю, осторожно прикрывая плюшевой курткой внучку, разметавшуюся во сне.
- Ты чего, сынок? Не убивайся, не надо.
Воронцов выдохнул, не удержал голоса, всхлипнул. Старуха поднялась с
полки, нашла в темноте его голову, стала оглаживать жесткие волосы,
пришептывая:
- Ты помолись, миленький, помолись господу, и сердечко твое отпустит,
расслабит... Ну, не убивайся ты эдак-то, соколик бедненький, не убивайся,
ишь спина как трясется...
Воронцов нашел руку старухи и прижался к ней губами, лбом, слезами и
замер так, только дрожь била спину и остро болело в левом виске...
"Разрешить оперативной группе во главе с Будниковым и Арутюновым
провести облаву и обыск всех подозреваемых сотрудников Гохрана.
Член коллегии ВЧК Бокий".
БЕЗ УЛИК НЕТ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ
__________________________________________________________________________
Стенограмма очной ставки Прохорова и Газаряна.
П р о х о р о в. А, скотина, сволочь! Попался. Наконец! Товарищи, это
все он. Я - от сохи! Я мальчишкой, понимаете, землю пахал. Я знал, что
такое нужда, Глеб Иванович, ты мне поверь. Мы с тобой, как говорится, не
первый год знакомы. Газарян, именно он, пришел ко мне и предложил сорок
миллионов за Белова. Я тебе рассказывал все подробно, как он предлагал,
потом он... Газарян, ну, как у тебя могло повернуться мне это все
предложить? Ну, ладно, я дурак. Клюнул, но я-то сейчас следствию помогаю,
я всю правду сказал! Весь наш с тобой разговор на Мерзляковском записан на
фонограф, я тот разговор по заданию проводил! Понял? Так что, Газарян, к
стенке тебя немедленно надо ставить, чтобы не искушал больше честных
партийцев!
Б о к и й. Ну что, Иван Иванович?
Г а з а р я н. Пусть его уведут.
(Прохорова уводят.)
Г а з а р я н. Я объявляю голодовку.
Б о к и й. Это еще зачем?
Г а з а р я н. А затем, что я не могу больше смотреть в глаза людям.
А Прохоров, который, понимаете, мою водку жрал и женщин у меня просил,
вообще не человек. И если уж я скот, так он скот в тысячу раз больший. Я
хочу просто и спокойно умереть в тюрьме; в камере. И жизнь мне теперь и
отныне ненавистна!
Б у д н и к о в. Честные люди смывают позор кровью, Газарян, да
только ты если и был честный, то весь вышел.
"Я, Клейменова Клавдия Ивановна, продавщица обувной секции
магазина № 16, познакомилась с Газаряном Иваном Ивановичем, когда он
проводил ревизию торговой сети. Он покрыл мою недостачу и дело в
трибунал не передал, но взял с меня и с зав. секцией Шмелькова
расписку, что мы будем на него работать. С тех пор он давал нам
задания - с кем встретиться, кому отнести письмо, и я, и Шмельков, мы
оба считали, что служим этим делу Советской власти. Что было в
записках, я не читала, а людей, с которыми виделась, могу опознать и
также все те квартиры, куда он меня посылал.
Записано собственноручно. Клейменова".
"Я, Белов Григорий Сергеевич, по существу заданных мне вопросов
могу показать следующее: Газаряну я передавал золотые вещи в большом
количестве, однако, сколько точно передавал, сейчас не помню, потому
что много давал. Монеты давал, кольца и часы. Одни часы дал с боем
песни "Взвейтесь, соколы, орлами", это помню ясно. Среди вещей,
предъявленных мне к опознанию, опознать могу браслет с камнями,
портсигар с вензелем В. В. В. Монеты опознать не могу, потому что они
все одинаковые. Могу показать также, что Газаряну при мне передавали
золотые вещи оценщики Петров, Крюков и Александрова-Ботачиано, из
оценщиков бриллиантового отдела ни разу не видел, чтоб Газарян был
вместе - ни с Пожамчи, ни с Шелехесом, ни с Александровым. По поводу
Туманова должен показать, что он был зарезан мною, ударом ножа в шею,
когда я повез его в лес, чтобы отдать его долю драгоценностей. Место
опущения его в воду с камнями к ногам указано мною на месте агентам
ВЧК. В чем и подписуюсь. Все указанное сделано мною не по умыслу, а
случайно и по молодости лет.
Белов".
"Я, Газарян Иван Иванович, по существу заданных мне вопросов
могу показать следующее: бриллианты мне передавал лично Шелехес во
время наших совместных прогулок домой, а также их похищал я сам во
время вскрытия сейфов с драгоценностями. Золото я получал от Петрова,
Крюкова, Проскурякова, Сидорчука. Пожамчи со мной в преступном
сговоре не состоял, и я никогда от него никаких драгоценностей не
получал. Бриллианты, обнаруженные в выдолбленном отверстии деревянной
ручки печати, коей я сургучевал сейфы, были мне переданы Шелехесом.
Он же выдолбил отверстие в моей печати для того, чтобы я мог спокойно
уносить драгоценности из Гохрана.
Газарян".
"Настоящий акт составлен нами, агентами ВЧК: Тимошкиным,
Макаровым, Дрыновым в присутствии Газаряна И. И. Настоящий акт
составлен в том, что мы приехали по адресу, указанному Газаряном
И.И., на станцию Тайнинская и здесь, в лесу (схема прилагается) под
сосной, вырыли две консервные банки, в которых находились следующие
вещи:
монет золотых, десятирублевого
достоинства, царской чеканки - 41 шт.
колец платиновых с камнями драгоц. - 24 шт.
колец золотых с камнями драгоцен. - 41 шт.
жемчужных понизей зеленого цвета - 6 шт.
портсигаров золотых - 4 шт.
бриллиантов - 51 шт.
жемчуга - 49 шт.
часов золотых - 32 шт.
Акт прочитан и подписан Газарян.
Акт подписан Тимошкин.
Макаров.
Дрынов".
Пожамчи взяли в купе международного вагона. Будников заметил, как
сразу же осунулось лицо Пожамчи, как со щек сошел румянец и выступили
синие склеротические прожилки, и оттого, что кожа его сделалась
пер
...Закладка в соц.сетях
